Salin.Al.Ru
Биография
Публицистика
Беллетристика
Учебная литература
Наука
Фотоработы
РУССКАЯ ИДЕЯ - ЭТО ЗЕМЛЯ
Своя линия

Мильоны - вас. Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы - мы! Да, азиаты - мы,
С раскосыми и жадными очами!
Вы сотни лет глядели на Восток,
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла!
Вот - срок настал. Крылами бьет беда
И каждый день обиды множит,
И день придет - не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!
О, старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!
Россия - Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя,
И с ненавистью, и с любовью!...
Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!
Мы любим плоть - и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти запах...
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?
Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно - старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем - братья!
А если нет - нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
Века, века - вас будет проклинать
Больное позднее потомство!
Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! И обернемся к вам
Своею азиатской рожей! [9, с. 166-169].

Идею России придумывать не нужно, она существует и существовала давно, ее надо лишь вспомнить и возродить. Над ней работал веками русский народ, и выразили ее такие гиганты мысли, как А.А. Блок, Ф.И. Тютчев, Л.Н. Толстой, А.С. Пушкин... Государственную идеологию необходимо создавать заново, потому что государства, в отличие от вечных идей, существуют в конкретных социально-политических условиях, которые постоянно меняются. Нынешняя государственная идеология России не соответствует ни народной культуре, ни потребностям вечности жизни русского народа, ни инстинкту самосохранения нашего соотечественника. Потому и гибель, потому и разруха.

Россия всегда была главным препятствием на пути всесветного распространения господства Запада, называющего себя общечеловеческой цивилизацией. И в новейшей истории стратегической целью "общечеловеков" было уничтожение нашей Родины. Они прекрасно знали, с чего надо начинать, чтобы запустить вирус саморазрушения.

Вот что писал отнюдь не беллетрист Аллен Даллес, шеф Центрального разведывательного управления США (начало 1945 года): "Окончится война, все как-то утрясется, устроится, и мы бросим все, что имеем: все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание русских людей. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников и помощников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства мы постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением, исследованием тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театр, кино - все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства - словом, всякой безнравственности. В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русскому народу, мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом. И лишь немногие, очень немногие будут догадываться, что происходит, но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать. Мы будем расшатывать таким образом поколение за поколением. Мы будем браться за людей с детских, юношеских лет, будем всегда главную ставку делать на молодежь, станем разлагать, развращать ее. Мы сделаем из них молодых циников, пошляков, космополитов. Вот так мы это сделаем" [34]. План А. Даллеса для России перепечатывался неоднократно и в других изданиях [54, с. 328; 95, с. 167-168].

Нынешняя государственная идеология России очевиднейшим образом строится по Даллесу, а не по Блоку. Она базируется не на идее России, а на идее Запада с его всепожирающей алчностью и тысячелетней ненавистью к нашей стране. И поэтому, пока не поздно, нужно срочно ее перестраивать, чтобы снова сделать соответствующей национальной идее русского народа, как это и было на протяжении всех десяти веков существования русского государства. И не надо бояться обвинений в великодержавном шовинизме, напоминать о многонациональном составе страны. И в Германии, и в Израиле тоже не одни немцы живут или евреи, но историю страны и там и тут определял тевтонский, германский дух и иудаизм - религия евреев.

Так кто же мы, русские, - скифы мы, азиаты мы, или все же европейцы? Как во времена Александра Блока этот вопрос был болезненно острым, так и до сих пор именно от его решения зависит - быть России иль не быть? Ведь и "Скифы" были ответом на противоположные утверждения: "Да, европейцы мы!" - были бурным, непримиримым протестом.

Ведь и эпиграфом к своей гениальной поэме, поэме-программе, А. Блок взял строку Владимира Соловьёва, поэта и философа: "Панмонголизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно":

Как саранча, неисчислимы
И ненасытны, как она,
Нездешней силою хранимы,
Идут на север племена.
О Русь! забудь былую славу:
Орел двуглавый сокрушен,
И желтым детям на забаву
Даны клочки твоих знамен.
Смирится в трепете и страхе,
Кто мог завет любви забыть ...
И третий Рим лежит во прахе,
А уж четвертому не быть [125, с. 27].

Владимир Соловьев выразил позицию западников: наша общая опасность - панмонголизм, дикая желтая раса, угрожающая культуре Европы, единственной культуре в мире, к которой мы, русские, тоже приобщились и с которой сроднились. И нет ничего страшнее для цивилизованного человечества, чем нашествие невежественных завоевателей, бесчисленных как саранча. И Москва, третий Рим, уже лежит во прахе под копытами орды, панически предчувствует В.С. Соловьев.

Однако в то время как Запад теоретизировал по поводу возможной угрозы с Востока, реальные ненасытные, как саранча, европейцы шли на юг, подавляя и уничтожая всё и вся, навязывая свою культуру, свою религию, своего бога и свою церковь. И сам Владимир Соловьев, оправдывая в своем "Оправдании добра" права христианского Запада на нравственное и интеллектуальное руководство дикарями ("Какой-нибудь каннибал сам по себе немногим выше обезьяны ..." [124, с. 194]), вынужден был всё же приводить и их контраргументы: "Познакомившись с вами за последние два века, мы видим, что вся ваша жизнь идет наперекор требованиям вашей веры и что вами двигает не дух правды и любви, завещанный вам вашим Богом, а дух корысти и насилия, свойственный всем дурным людям. Значит, одно из двух: или ваша религия, при своем внутреннем превосходстве, не может быть практически осуществленной и, следовательно, не годится даже для вас, её исповедующих, или же вы так дурны, что не хотите исполнять то, что можете и должны. И в том, и в другом случае вы не имеете перед нами никакого преимущества и должны оставить нас в покое" [124, с. 355]. Так отвечал европейскому старшему брату представитель младших братьев, каннибалов, почти обезьян, индийский святой Свами Вивекананда. Так кто же завет любви забыл, кто и перед кем смиряется в трепете и страхе, Восток перед Западом или Запад перед Востоком?

Мы русские европейцы, провозглашали воспитанные гувернантками аристократы, говорящие по-французски без акцента, а по-русски с акцентом. Но всё же и они понимали, что русские, если и европейцы, то второсортные, и вот ярославский помещик Опочинин пускает себе пулю в лоб из-за того только, что родился в России, а не во Франции [71, с. 168].

Нет, нет и нет! Мы не европейцы, скифы мы, азиаты мы с раскосыми и жадными очами, - жадными до жизни, а не до денег, - мы не стали и не станем Европой, мы просто не можем стать, потому что мы не утратили корней, связывающих нас с родной землей. Земля никогда не станет для нас просто средством производства, она всегда будет нам матерью, и для нас всегда будет непонятно, как это - продать землю? Если мы, дикие русские, согласны с диким индейским вождем Сиэттлом, который доказывал, что человеку не принадлежит небо, тепло земли, блеск волны и аромат хвои, то как можем мы продать их?

"Умом Россию не понять!" А чем же тогда? - Сердцем, душой. "Аршином общим не измерить!" Да, аршином, общим для всей Европы. А вот об аршине, общем для всего нецивилизованного человечества, для восьмидесяти процентов населения планеты, во времена Ф.И. Тютчева говорить было не принято. Желтая хищная раса, панмонголизм, уж очень имя дико...

Помню, как один мой знакомый чуваш после поездки в Болгарию делился со мной своими восторгами: "Болгары - ето не славяне! Болгары - ето наши!" Правильнее было бы сказать - славяне ето не европейцы, славяне ето наши!

И не при Ленине мы пошли иным путем, а еще раньше, при Александре-Освободителе, который дал свободу мужику, не освободив его от земли, как это было на Западе; и даже еще раньше, при Александре Невском, который, понимая гибельность для России войны на два фронта, дал бой немецким псам-рыцарям и поехал с верноподданническими заверениями в Орду к хану. И в этом нашем ином пути спасение не только наше, а как знать, возможно, и всего человечества.

Так в чем же состоит этот путь, и есть ли он вообще, а может, и вправду есть только одна линия "общечеловеческого" (читай: европейского) развития и отклонения от нее?

Наш великий южный сосед, Китай, стремительно врывается в XXI век на позиции мирового лидера по материально-технической мощи со своими нынешними стабильными 12-18% экономического роста. Где корни китайской устойчивости к любым потрясениям?

На протяжении всех своих сорока веков существования, задокументированных историей, Китай развивался в русле единой социокультурной традиции. И ему были нипочем все катастрофы, от которых рушились империи и цивилизации. Покоряли его, завоевывали чжурчжени, монголы, маньчжуры, и... Бесследно растворялись, китаизировались, исчезали в культуре великого народа. А китайцы какими были, такими и оставались. Опиумные войны, японская агрессия, революция и освободительная война, хунвэйбины и банда четырех. Какая страна еще могла бы пережить подобные крушения?

Советская Россия ко второй половине двадцатого века вышла на лидирующие позиции и практически сравнялась по своей экономической, военной мощи с ведущей мировой державой - США. Откуда взялись такие силы?

Россия на протяжении своих по крайней мере пятнадцати веков, задокументированных историей, тоже развивалась в русле собственной, единой социокультурной традиции.

Что было неотъемлемой характеристикой уклада жизни наших далеких языческих предков? Неразрывное слияние с природой, нестяжательство, антипотребительство, общинность, коллективизм, соборность души (хотя термин и позднейший, православный, смысл был именно таким и в язычестве). Так же жили и соседи славян германцы, кельты, все индоевропейцы.

Затем сверху, насильственно, в Россию было привнесено христианство. Сторонники русского нашего языческого внутреннего существа доказывают, что это и было крушением устоев жизни, уничтожением русского духа. Действительно, распространение веры встречало ожесточенное сопротивление. Христианизация Руси - дело не X или XI, не XIV и XV, а XVII или даже XVIII веков. Но основные устои не претерпели изменений.

Вот что говорит Александр Иванович Герцен: "У русского крестьянина нет нравственности, кроме вытекающей инстинктивно, естественно из его коммунизма; эта нравственность глубоко народная; немногое, что известно ему из евангелия, поддерживает ее; явная несправедливость помещиков привязывает его еще более к его правам и к общинному устройству" [23, с. 167].

Византийское православие было ассимилировано и превращено в русское православие, и русский народ усвоил то немногое из евангелия, что не противоречило его древнейшим глубинным языческим устоям. Что же именно? Да все то же - общинность, коллективизм, нестяжательство, осуждение алчности, соборность души, благоговение перед землей-матушкой. Догматически-обрядовая же оболочка была воспринята поверхностно. Это доказали и потрясения революции 1917 года.

И опять, - чуть только заходит речь о революции, до небес вздымается вал обличений: "Уничтожили большевики Русь Святую!" Напрасная паника. Облетела только церковно-догматическая оболочка, а глубинная сущность русской натуры снова осталась без изменений.

"Если бы в России существовало действительное духовенство, - писал А. Блок по поводу дискуссии, разгоревшейся вокруг его поэмы "Двенадцать", - а не только сословие нравственно тупых людей духовного звания, оно давно бы "учло" то обстоятельство, что "Христос с красногвардейцами". Едва ли можно оспорить эту истину, простую для людей, читавших Евангелие и думавших о нем" [122, с. 247]. И еще: "В статье "Интеллигенция и революция" Блок писал: "...Почему дырявят древний собор? - Потому, что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой. Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? - Потому, что там насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа. Почему валят столетние парки? - Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть: тыкали в нос нищему - мошной, а дураку - образованностью" [122, с. 248].

А вклад партии Ленина в общественные процессы 1917 года, как выясняется, был не слишком значительным: "Остальное сделала народная стихия, питательный бульон, который с микробилогической быстротой размножил "палочки" большевизма в революционной России", - признает даже философ-антикоммунист Григорий Федотов [136, с. 440]. И отказ от догматической православной церковности вовсе не был связан с насилием. Архиепископ Иоанн Сан-Францисский сообщает, что девяносто процентов русских военнопленных на территории Германии во время первой мировой войны перестали исполнять христианские обряды (посещать молитвы, исповедаться, причащаться), едва до них дошли слухи о революции в России; только один процент прихожан оказались ревностными сынами церкви, причем "этот процент был соответственен уровню всей России" [55, с. 77].

Не больше, чем из православия, русский народ взял и из марксизма. Что же именно? Да все то же, - общинность, соборность, нестяжательство, антипотребительство, не отказавшись и от своей природной любви к земле-матушке. Все остальное - шелуха. Обрядность партийная пристала к душе русской так же некрепко, как и обрядность церковная. Так же легко облетела при первых раскатах грома и она.

И вообще, как писал перед второй мировой войной испанский философ Х. Ортега-и-Гасет, Россия под тонкой пленкой марксистских идей оставалась страной с традиционным укладом жизни: "Если бы марксизм победил в России, где нет никакой индустрии, это было бы величайшим парадоксом, который только может случиться с марксизмом. Но этого парадокса нет, потому что нет победы. Россия настолько же марксистская, насколько германцы Священной Римской империи были римлянами" [См.: 62, с. 228].

Таким образом, на протяжении всей своей истории Россия развивалась в рамках единой социокультурной традиции - языческой-евангельской-советской - откуда и проистекает поразительная русская устойчивость к любым внешним и внутренним потрясениям. Как и у нашего южного соседа.

Нынешние потрясения посягают на самые глубинные устои жизни русского народа. "Россия возвращается в общечеловеческую цивилизацию"? Да она никогда в ней не состояла! Ваша "общечеловеческая" - просто западная цивилизация. Настоящая общечеловеческая - это чукотско-славянско-кельтско-германская, вся языческая цивилизация негров, китайцев, индусов и других народов Земли!

Американизация, вестернизация у нас - что на корове седло. Но те, кто навязывают нам ее, знают, - чтобы покорить народ, надо уничтожить сначала его дух, культуру. Что и делается нынче всеми возможными и невозможными средствами, прежде всего с помощью телевидения и других каналов (какие там каналы, - канализация!) массовой дезинформации.

Нам навязывают противоположные нашему духу ценности - индивидуализм вместо коллективизма, эгоизм вместо соборности, алчность вместо нестяжательства, конкуренцию вместо взаимопомощи. Такие "нормы" (опять - не нормы это, а извращения!) никогда не приживутся в России: на Чукотке, на Амуре, у нанайцев, эвенов, русских, мордвы и татар.

Тысячелетие между жизнью и смертью

Не только экстремально суровый климат отличает нас от всего цивилизованного человечества. Как, впрочем, и от нецивилизованного. Наша история не менее уникальна, чем наша география.

Никого в мире не закаляли так упорно и не принуждали так жестоко к войнам, как нас. Запад никогда не считал Россию цивилизованной страной, и наши земли были для него зоной свободной охоты на туземцев. Высшие иерархи католической церкви не признавали христианами православных. Под лозунгами Drang nach Osten, натиск на восток, они организовывали крестовые походы на славян, основывали у наших границ военизированные монашеские ордена - Христовых рыцарей меча, Ливонский, Тевтонский. С той же стороны угрожали нам Польша и Швеция...

И с юга ничто не защищало русского мужика от Великой Степи, по которой от года к году, от века к веку катились волна за волной, неизменным приливом накатывая и на Россию, воинственные кочевники - готы, гунны, авары, хазары, печенеги, половцы, монголы...

Во времена Ивана Грозного один заграничный наблюдатель предостерегал всех будущих врагов России: "Что будет из русских людей, если они к способностям переносить суровую жизнь и довольствоваться малым присоединят еще искусство воинское? Если бы они сознавали свою силу, то никто не мог бы соперничать с ними и соседи не имели бы от них покоя" [126, с. 182].

Подтверждение прогноза не заставило себя долго ждать. А пока не давали покоя соседям не мы, не давали покоя нам те самые недальновидные соседи.

За сто три года, с 1492-го по 1595-ый, Россия вынуждена была пятьдесят лет вести войны на западе, и всё столетие на юге и востоке. Ежегодно в наши земли вторгалась орда, доходила до Москвы, даже до Твери и Ярославля, истребляла поголовно всех, кто не годился на продажу, а молодых женщин, юношей и детей уводила в полон. Степняки еще с весны подкочевывали со всеми своими табунами, чадами и домочадцами к окраинам русской земли и отсюда, с ближних подступов, шли в стремительный набег уже без припасов и обозов, с одним только оружием и длинной веревкой, притороченной к седлу, - чтобы было чем связывать вереницу пленников, которых гнали, волочили впоследствии за конем. Еврей-меняла в Кафе (Феодосия), наблюдая масштабы работорговли, удивлялся: "Да остался ли хоть кто-то в этой земле, или она совсем опустела?" Последний набег на Россию орда совершила в XVIII веке, при Екатерине II, а еще в XVI веке на большинстве французских и венецианских галер гребцами были русские невольники, прикованные на всю жизнь к своему веслу [53, с. 65; 69, с. 196-197].

Но наши соотечественники не оставались покорными жертвами. Если ордынское кочевье, обремененное богатой добычей, полоном и собственным скарбом, перехватывали на бродах или далеко в диком поле легкие казачьи станицы, то грабителей настигало возмездие совершенно беспощадное. Орду вырезали тоже до последнего человека. А освобожденным полоняникам предоставлялась возможность пополнить лихую ватагу, - руку правую потешить, сарацина в поле спешить иль башку с широких плеч у татарина отсечь. Так широким неиссякающим потоком пополнялось вольное русское воинство.

Это были профессионалы более высокого класса, чем дикие степняки. Они не были связаны семьями, хозяйством, они не пахали землю, не выращивали хлеб и не пасли скот, не было в их куренях ни женщин, ни детей. Их единственным занятием была война. И нападений они не ждали, они нападали сами, - брали Азов и Кафу, разоряли улусы, доходили до Персии и Анатолии. Да у них, собственно, и не было выбора, ведь надо же было как-то кормиться, обуваться-одеваться. Пошли за зипунами, говорили казаки, отправляясь в отчаянный набег. В общем, орда сама себе вырастила непобедимого врага, своего будущего могильщика.

За 537 лет со времени Куликовской битвы до конца первой мировой войны наша страна провела в битвах 334 года. За этот период ей пришлось 134 года воевать против различных антирусских союзов, причем одну войну она вела с девятью врагами сразу, две - с пятью, двадцать пять раз пришлось воевать против трех и тридцать семь - против двух противников, и все эти войны были оборонительными или представляли собой упреждающий контрудар, сообщает высокопреосвященный Иоанн, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский [53, с. 65].

Наиболее глубоко исследовал это наше главное историческое отличие от всех других стран и народов И.Л. Солоневич [127]. Вот каким предстает в его изложении леденящее душу русское прошлое.

Монгольская степь поставила перед русским народом вопрос о борьбе не на жизнь, а на смерть - и поплатилась жизнью.

Однако и наши потери были чудовищны. Периодически выжигались городские центры страны, - и Курск с его трехсотпятидесятилетним запустением никак не был исключением, разорялось и разбегалось крестьянское население, лучшие элементы страны или гибли в боях или уводились в полон, и над всей страной в течение почти тысячи лет устанавливался постоянный и вызванный беспощадной неизбежностью режим военного положения. Мы никогда не сможем сказать, во что обошелся стране этот режим. Но были сделаны кое-какие подсчеты того, во что обошлась нам Турция.

С XV по XVIII век включительно из Великой и Малой Руси, частично из Польши, которая владела тогда западными русскими областями, в турецкий плен было уведено от трех до пяти миллионов человек. Вся прислуга в Константинополе у турок и у христиан состояла из русских рабов и рабынь. Не было нянек и кормилиц, если крымцы долго не чинили набегов на Восточную и Западную Русь...

Вопрос, как видите, был не о рынках и "сферах влияния", вопрос был поставлен гораздо более жестоко - быть России иль не быть? И если за четыре века после татар наша Родина потеряла от трех до пяти миллионов человек, то сколько она потеряла за время борьбы с татарами? Примите во внимание значение миллиона для тех времен: вся Россия при Иване Грозном насчитывала меньше пяти миллионов. Значит, только турки увели в плен массу, почти равную всему населению страны в середине XVI века. Сколько увели татары? Сколько людей погибло в боях? Сколько их погибло при доставке живого товара от места его добычи до места сбыта? В сумме это, вероятно, будет в два или в три раза больше, чем все население России во времена Грозного.

Западная Европа ничего подобного не знала. Никакие степняки не уводили в рабство ее населения. Западная Европа тихо и семейственно резала себя сама. Руси же пришлось с первых дней своего существования бороться за голую жизнь на голой земле.

Не только с юга и востока грозила нам опасность, и не только до Ивана Грозного. Страшный крепостной гнет польской шляхты, изощренные издевательства поработителей народа западной русской украйны приводили к нескончаемым гайдамацким бунтам, за которыми следовали беспощадные подавления: восставшие города и села сплошь и рядом вырезались поголовно, до последнего младенца.

Как сообщал пламенный русский патриот украинец Виктор Сергеевич Шевченко, заместитель главного редактора журнала "Дальний Восток", досконально исследовавший историю своего народа, - только в ту эпоху, когда на Руси царствовал Алексей Михайлович Тишайший, Украина потеряла четыре миллиона населения. И Родина не могла оставаться равнодушной свидетельницей истребления своих соотечественников на оккупированных землях. В ответ на обращение Переяславской рады украинского народа Московская Русь начала войну за воссоединение с отторгнутыми территориями Киевской Руси. И снова - долгая, тяжелейшая, кровопролитная война.

Россия - это страна, которая вела наибольшее количество войн во всей истории человечества. Для контраста: США - это страна, которая вела наименьшее количество войн. Все основные наши войны были войнами оборонительными, хотя были и войны чисто наступательные. США является страной, которая вела исключительно наступательные войны...

Наши оборонительные войны были безмерно тяжки. Американские наступательные войны были чем-то вроде наших черемисских войн или похода Ермака Тимофеевича: в основном это были войны с дикарями. Но все-таки были войны и уж никак не оборонительные.

С начала семнадцатого века и до середины двадцатого, то есть в продолжение чуть более трехсот лет, попав в исключительно благоприятные условия, американцы "делали деньги", но, кроме денег, они не сделали ничего. Им не мешал никто. Мы за это же время пережили, если не считать Смутного времени, а до него сожжения Москвы Девлет-Гиреем (1571) - такие "блага мира и свободы":

Войну с Польшей за Смоленск, Полоцк и Псков, а не за Варшаву или Краков.

Войну со Швецией, которая была разбита у Полтавы, а не у Стокгольма.

Войну с Францией, которая была решена у Бородина и Березины, а не у Нанси или Парижа.

Крымскую войну, которая велась в Крыму, а не в Нормандии.

Первое германское нашествие 1914-1918 гг.

Второе германское нашествие 1941-1945 гг.

...Нам пришлось решать силой и татарское иго, и 700-летние польские интервенции и полуторавековую блокаду России со стороны Польши, Швеции и Ливонского ордена (1551-1703) - блокаду сознательную и планомерную, сознательно и планомерно отрезывавшую Россию от всякого соприкосновения с Западом. Пришлось силой ликвидировать блокаду России на берегах Черного моря, блокаду, длившуюся триста сорок лет (1475-1812) и дополненную работорговыми налетами крымчаков на русскую землю. Нам пришлось все той же силой решать и вопрос об обоих германских нашествиях...

В последнее столетие существования Московского Царства Россия, при среднем населении в пять миллионов человек, держала в мирное время под оружием армию в двести тысяч бойцов, то есть около 4% всего населения страны, около 8% всего мужского населения страны и около четверти всего взрослого мужского населения страны...

Этих людей нужно было вооружать, одевать и кормить. Для этого нужен был аппарат, который реализовывал бы воинскую повинность в любом ее варианте и собирал бы налоги - тоже в любом варианте. Для всего этого необходима сильная и централизованная государственная власть. Эта власть еще более необходима для ведения войны вообще, а в войнах не на жизнь, а на смерть - отсутствие этой власти означало бы гибель.

...И первые поселенцы Северной Америки и ее последние "пионеры" воевали только за расширение территории. Россия воевала, главным образом, за свое физическое существование и как нации и просто как суммы "физических лиц". Американским поселенцам пришлось бороться с разрозненными племенами дикарей, нам пришлось ломать самые современные в каждую эпоху завоевательные машины, такие как татарские, польские, наполеоновские или гитлеровские. Мы лили и лили - и кровь и деньги. Америка сберегала и то и другое.

Только на Тихом океане свой закончили поход русские люди, исполняя государственный долг, высший долг для патриота, то есть защищая Родину. Русской защитой была не глухая оборона, по самому своему замыслу безнадежная. Отсидеться за каменной стеной, боясь высунуть нос на нейтральную полосу или на вражескую территорию, - это было не для наших, не было у русского человека такой тяги к боязливой пассивности. Да и не спасительной, а губительной она оказывалась. Врага надо было искать впереди, заставая его неподготовленным, нападать на него в отай, искрадом, то есть сражаться со степным хищником его же методами, сшибаясь с ним грудь в грудь, глядя ему прямо в глаза.

Россия - это страна, которая колонизуется, такое определение давал В.О. Ключевский, это страна с границами, которые, как горизонт, отодвигаются все дальше, пока ты идешь к ним, это страна, которая, как газ, расширяется, пока не встретит сопротивление стенок сосуда. Такими стенками стали для нас естественные рубежи, защищающие нас от нападения врагов - Тихий и Ледовитый океаны, Амур, Памир и Кавказ.

Вот как пишет об этом нашем вечном расширении И.Л. Солоневич.

К концу XV века Россия имела около двух миллионов населения и около пятидесяти тысяч квадратных километров территории. Она была расположена в самом глухом углу тогдашнего мира, была изолирована от всех культурных центров, но открыта всем нашествиям с севера (шведы), с запада (Польша), с востока и юга (татары и турки). Эти нашествия систематически, каждые пятьдесят лет, сжигали на своем пути все, в том числе и столицу. Россия не имела никаких сырьевых ресурсов, кроме леса и мехов, даже и хлеба своего ей не хватало. Она владела истоками рек, которые никуда не вели, не имела доступа ни к одному морю, если не считать Белого, и по всем геополитическим предпосылкам не имела никаких шансов сохранить свое государственное бытие. Однако в течение четырехсот лет она расширила свою территорию в четыреста раз - от 50 тысяч до 20 миллионов квадратных километров.

Все это время наша страна вела необычайные по своей длительности и напряженности войны и за свое государственное существование, и за жизнь своих граждан. Основные войны - со Швецией, Польшей, татарами и турками - длились веками, это были войны на измор. И все они кончились переходом наших врагов в задние ряды текущей геополитики.

Залогом наших побед было всеохватное единство власти и народа. Наиболее яркий пример - отказ новгородской мизинной рати биться против московского войска и последовавший за этим разгром Новгорода (битва при Шелони). В годину серьезных угроз для страны народ поднимался, как один человек. И этот исторический факт никак нельзя назвать типичным. В Польше, например, основная масса населения всегда оставалась политически пассивной, и польские мятежи 1831 и 1863 годов, направленные против чужеземных русских завоевателей, никакого отклика и поддержки в польском крестьянстве не нашли. Мининых в Польше не нашлось, ибо для Мининых там не было никакой почвы.

Московская Русь не знала деления на "правительство" и "общество". Правительство было обществом и общество правительством. Правительством были те, кто служил, а служили все - дворяне и мужики, монахи и купцы, посадские люди и прочая публика, даже уголовные преступники. Служба была очень тяжела.

Единство нации и ее организованность не следует, конечно, преувеличивать. Как и во всех делах человеческих, люди старались получить побольше льгот и сбыть побольше тягот. В 1762 году это и удалось служилому слою, который стал поместным и рабовладельческим дворянством и который через полтора века после своей пирровой победы, в 1917 году, заплатил за нее полной гибелью. Как и во всяких делах человеческих, были и злоупотребления и взятки, и просто разбой. Как и повсюду в ту эпоху, все это обильно поливалось человеческой кровью. Московская Русь никак не была раем земным. Но все-таки порядка и справедливости в Москве было больше, чем в любой стране мира в ту же эпоху. И именно поэтому Москва, а не ее соседи, оказывалась в конечном итоге победительницей.

В первые века существования нашего государства в беспримерных по тяжести условиях Русь удельная, раздробленная, растерзанная врагами, нашла в себе силы объединиться, и степь была разгромлена. Иван Грозный, продолжая политику своих предшественников и опираясь на народные низы, добивает остатки удельной аристократии.

После Ивана Грозного Россия остается без правительства, но создает на пустом месте армию и власть и полностью ликвидирует интервентов и "воров". И за весь период Смуты, несмотря на анархию и разорение страны, не возникло ни одного сепаратистского движения. При втором царе династии Романовых украинские низы, так же, как раньше новгородские, переходят на сторону Москвы. Польша терпит окончательное поражение и окончательно выбывает из числа могущественных государств Европы. При Петре польскую попытку повторяет Швеция - и тоже навсегда уходит с европейской арены.

И если в 1480 году Испания имела в четыре раза больше людей, чем Россия, а в 1914 году населения в России было в десять раз больше, чем в Испании, то это никак не является результатом благодатного климата Испании или суровой русской зимы.

Несмотря на все ошибки, падения и катастрофы, идущие сквозь трагическую нашу историю, народ умел находить выход из положений, казалось бы, совершенно безвыходных, становиться на ноги после тягчайших ошибок и поражений, правильно ставить свои цели и находить правильные пути их достижения. Если бы не эти свойства, мы были бы даже не Испанией или Польшей, а то ли улусом какой-нибудь монгольской орды, то ли колониальным владением Польши, то ли восточно-европейским комиссариатом берлинского министерства восточных дел.

С самого первого дня своего государственного существования Русь стала строить сеть защитных сооружений от нападений из степи. Сооружение защитной линии против вражеских нашествий не принадлежит, конечно, к особенно оригинальным изобретениям. Самым знаменитым среди них является Великая Китайская Стена; она, как известно, не помогла, - монголы завладели Китаем. Самым последним - французская линия Мажино, она тоже не помогла. Отличительной особенностью московской системы от всех остальных является ее наступательная роль, - роль, которую не смог выполнить даже римский вал, ограждавший Империю от тевтонских полчищ. Отличие московской линии, или, точнее, московских линий от всех остальных линий военной истории заключается в том, что они свою роль выполнили до конца, и не только оградили Москву от нашествий с востока, но и позволили России перенести ее опорные пункты с берегов Оки на берега Тихого океана, или, говоря грубо, с расстояния восьмидесяти верст от Москвы на расстояние восьми тысяч.

Первая линия шла по Оке, от Мурома на Серпухов, далее через Боровск, Можайск, Волоколамск. Это было передовое укрепленное кольцо, от которого протягивались наружу вооруженные щупальцы засек, застав, засад, разъездов и дозоров. С течением времени эти щупальцы превратились во вторую линию укрепленных пунктов - Венев, Рязань, Тула, Одоев, Лихвин, Жиздры, Козельск. Эта вторая линия, опираясь на блестящую организацию тыла, протянула на юг и на восток новые засеки, заставы и сторожи, и из них выросла третья линия: Алатырь, Темников, Шацк, Ряжск, Данков, Новосиль, Орел, Новгород-Северский, Рыльск, Путивль. Продвигая все дальше и дальше свою стратегическую оборону, Москва при Федоре закрепляет четвертую линию: Воронеж, Оскол, Курск, Ливны, Кромы.

И закончилось это продвижение только на Тихом океане.

Мы платили поистине чудовищную цену в борьбе за свою независимость, самобытность и просто за личное, национальное и государственное существование. Мало того, что это была плата кровью, миллионами жизней наших соотечественников, - налоги на содержание нашей огромной военной машины отхватывали у налогоплательщика долю до третьей деньги. Оборона государственно-индивидуального русского "я" и с востока, и с запада, и с юга была обороной и государства, и общества, и нации, и религии, и личности.

Русский народ всегда подчинял свои групповые интересы интересам государственного бытия, иначе бы мы не выжили. Исключения были очень редки: "некрасовские запорожцы" в Турции и переход большей части нашей аристократии на западных русских землях на сторону Польши и католичества в результате Люблинской унии. Победа Наполеона в 1812 году почти наверняка и почти автоматически привела бы к ликвидации крепостного права в России, фактически же 1812 год привел к ликвидации Наполеона. Приблизительно то же относится и к гитлеровскому походу, который массы могли бы рассматривать с точки зрения ликвидации колхозного строя. Великая Отечественная привела к ликвидации Гитлера, а не колхозов.

Такой видит русскую историю знаменитый наш диссидент - И.Л. Солоневич, совершивший в тридцатых годах побег с Беломорканала, проживший всю войну в Германии и закончивший свои дни в Буэнос-Айресе.

Но все это изложение касается служилых людей, это была организованная оборона, стрелецко-солдатская государственная система защиты Родины.

А зачем неорганизованный русский мужик шел и шел, год за годом, век за веком, все на восток, на восток и на восток? Не тихую обитель, укромное убежище от бед и невзгод он искал. Инстинкт самосохранения русского народа гнал его навстречу опасностям. Конечно, бежал мужик на волю, от крепостной неволи. Но не от исполнения своих державных обязанностей сбегал военнообязанный, закрепленный за землей государственный человек. Ведь и за землей он был закреплен во имя защиты Родины, чтобы обеспечивать хлебом и прочим довольствием и служилого воина, дворянина, и государственного служащего, боярина.

В "диком поле", в заволжских степях и в лесах за Камнем он гораздо лучше исполнял свой воинский долг, защищая Родину на далеко выдвинутых рубежах. Идти навстречу опасности, подавлять врага в его логове, - таким был геостратегический принцип Российского государства, русского народа. И его реальным воплощением было возникновение и укрепление казачьих войск: сначала донского, потом кубанского, терского, уральского, семиреченского, забайкальского, амурского и уссурийского. Поставить заслон набегам степняков на Русь, - так понимали свою задачу, например, казаки, поселившиеся прямо в пасти дьявола, на реке Урал. И в Средней Азии уже в XIX веке нам приходилось защищаться от набегов кочевых племен и защищать союзные России ханства и эмираты по их просьбе.

...Вот так мы и освоили шестую часть земной суши. В те края, откуда к нам приходили с огнем и мечом, мы наносили ответный визит, как и требовал долг вежливости. Однако ни в Берлине, ни в Париже надолго не задерживались. Не наша это была природно-климатическая зона.

Мы распространялись на восток, от двадцатого меридиана западной долготы до сто восьмидесятого и даже дальше, в другое полушарие, не выходя за пределы своей собственной зоны благоприятности жизни, все время оставаясь в средней полосе - между абсолютно дискомфортной и экстремально дискомфортной зоной. И никто не мог нам помешать. Германцы, не говоря уже о романских народах, китайцы, индусы, японцы, все наши прочие теоретически мыслимые конкуренты в колонизации Северной Евразии - жители теплых краев. И даже наши славянские собратья - поляки, болгары, чехи, сербы и сорбы - все жили западнее русских, среди гораздо более благоприятной природы, согретой Гольфстримом, и оказались чересчур изнеженными для расселения на вечной мерзлоте. И арабы, монголы, построившие каждый свою собственную сверхдержаву, даже и носа не совали севернее ковыльных степей. И кто мог воспрепятствовать нам расселиться от Баренцева моря до Берингова - лопари, самоеды, тунгусы или чуванцы? Среди великих народов мы, русские - единственные дети тайги, хвойного мрачного леса Севера.

А Русскую Америку, КВЖД и Порт-Артур следует признать стратегической ошибкой. Все они были расположены явно за пределами естественных границ России, не обеспечивали ее обороноспособности, а очевидным образом ослабляли ее, и относились они не к привычной для нас суровой таежной зоне, так что не стоит и сожалеть об утрате этих территорий.

Первая русская революция и первая Великая Отечественная война

Обратимся теперь несколько более подробно к первопричинам нашего на редкость нестандартного общественного устройства. Почему возникло крепостное право? И можно ли было внедрить в России такие же политические и экономические "свободы", как у общечеловеков?

Нет, нельзя. В стране, существование которой целое тысячелетие висело на волоске, не мог не выработаться стиль жизни по образу военного лагеря. У нас от века не было сословия, не служащего государству. Привилегированных не было. Дворяне были закреплены за войной, крестьяне за землей.

Странно, что привычная практика словоупотребления редко отмечала, что дворяне - такие же крепостные, как и крестьяне. Они были обязаны по первому зову явиться на сборный пункт "конны, людны и оружны", причем все за свой счет. И чтобы воину обеспечить этот самый собственный счет, государство "испомещало" его на земле, наделяло поместьем, населенным мужиками.

Да, с мужика драли три шкуры, да, работал он сверх сил человеческих. Но и хозяину в боях приходилось не слаще, враги поблажек не давали, смерть каждодневно витала над головой дворянина на заставе и в засаде, в походе и налете, в приступе и осаде. И голодать, и замерзать ему доводилось, может, не меньше, чем его мужику, и мучиться израненному и увечному, терпеть разлуку и бесприютность.

Та же доля приходилась и на боярина, который тоже был военнообязанным, тоже крепостным. Но он был закреплен за высшей государственной службой, "исполнял должности" воеводы, полковника или дьяка. Конечно, в благополучное время его довольствие и довольство не шло ни в какое сравнение с дворянским и крестьянским, но сколько его выходило, благополучного-то? И в осаде неоткуда было взяться спецпитанию, и на приступе командир не отсиживался за спинами подчиненных.

Внутренние опасности подстерегали страну... в редкие мирные годы.

Первая русская революция, Смута начала XVII века, унесла половину населения страны, семь миллионов человек из четырнадцати [28, с. 159]. Камня на камне не осталось ни от государства, ни от общества, от хозяйства, сословий, связей, устоев, семьи, традиций и привычек. Обезлюдели огромные области, редкие путешественники старались объезжать деревни, в которых разлагались трупы, - не оставалось ни единого живого, чтобы предать их земле.

В чем же причина взрыва, не имевшего прецедентов во всей последующей истории страны?

При Иоанне IV, каким бы Грозным он ни был, человек не был собственностью человека. Конечно, можно было бы сказать, что человек был собственностью государства, но мужик не в большей степени, чем дворянин или боярин.

А вот в годы правления Бориса Годунова человек стал собственностью человека. Был отменен Юрьев день. В чем смысл этого дня?

"Тяглое население", несущее на себе тяготы хозяйственной службы, получало свой надел, "жеребий", в поместье дворянина или в вотчине боярина. Хозяин платил государству натуральный или денежный налог (чаще натуральный, при неразвитости денежных отношений на Руси) соответственно количеству своих жеребьев, и в свою очередь раскладывал тягловую нагрузку на мужиков, отбывающих государственную повинность на его земле. Помещик или вотчинник не владели мужиком, они были, в современной терминологии, генподрядчиками, раскладывавшими нагрузку на субподрядчиков.

По осени, когда созревал урожай, субподрядчик, выполнивший свои обязательства по хлебопоставкам, мог уйти к другому генподрядчику.

И... вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Конечно, отменен он был не в одночасье. Правителем государства Московского, при живом, но недееспособном, царе Феодоре Иоанновиче, которому, по словам отца, более пристало быть звонарем, чем царем, введены были сначала "заповедные" годы, запретные для крестьянского перехода, потом последовал указ о сроках сыска беглых крестьян, затем указ, вообще отменяющий переход, другой указ, восстанавливающий временно и частично этот переход, пока, наконец, переход не был "заповедан" окончательно и бесповоротно.

Во имя чего обрушилась на народ такая жестокая несправедливость, какие высшие интересы государства вынудили идти на этот беспредел? Неужели настолько возросла угроза существованию государства?

Отнюдь нет. "Россия наслаждалась миром", - пишет Н.М. Карамзин об этом времени Н.М. Карамзин [61, с. 67]. Главным врагам страны было не до нашей обескровленной Родины. Польша и Швеция воевали между собой, крымский хан на пятнадцать лет увяз в Венгрии.

Несправедливость не вынуждалась опасностью, и потому была особенно очевидной и вызывающей, чреватой возмущением народным. Вот как оправдывает меры Бориса "дворянский историограф" Н.М. Карамзин с позиций всего крепостнического сословия: "Правитель видел невыгоды сего перехода, который часто обманывал надежду земледельцев сыскать господина лучшего, не давал им обживаться, привыкать к месту и к людям для успехов хозяйства, для духа общественного, - умножал число бродяг и бедность: пустели села и деревни, оставляемые кочевыми (курсив Н.М. Карамзина - М.Л., Ю.С.) жителями... Без сомнения желая добра не только владельцам, но и работникам сельским - желая утвердить между ими союз неизменный, как бы семейственный, основанный на единстве выгод, на благосостоянии общем, нераздельном - он в 1592 или в 1593 году законом уничтожил свободный переход крестьян из волости в волость, из села в село, и навеки укрепил их за господами" [61, с. 120].

Вот что такое либерализм! Борис поработил основную массу русского народа, желая добра и выгод порабощаемым!

И вот как выпукло высвечивается в этом сравнении наше варварское русское самодержавие! Иоанн Васильевич Грозный не пожелал открыть в голодные годы перед бедствующим народом царские житницы, полные хлеба. И много голов боярских слетело с плеч в его эпоху. Но, несмотря на все непереносимые тяготы, Иоанн IV подтвердил народную свободу. И потому в памяти народной он остался Грозным - страшным, непреклонным, но справедливым.

Борис же, не имея уверенности в законности и надежности своего владычества, вынужден был заигрывать с ближайшим окружением, и хотя он был добрым, мягким и гуманным, заявлял неоднократно, что готов отдать бедняку последнюю рубашку, на любовь народную он рассчитывать не мог.

А легче ли народу?

Спроси его. Попробуй самозванец
Им посулить старинный Юрьев день,
Так и пойдет потеха [112, с. 446].

Самозванец, конечно, посулил. Семь лет шла потеха, сравнимая разве что с Тридцатилетней войной, уничтожившей три четверти населения Германии [33, с. 410].

Под радостные возгласы народа: "Да здравствует красное солнышко, законный царь Димитрий Иоаннович!" - при невиданном стечении ликующей людской громады Лжедимитрий победителем, избавителем вступил в Москву.

Но бесстрашный авантюрист насулил слишком много и слишком многим. Крестьянам он обещал волю, полякам - половину России, папе Римскому - распространение католичества, православному духовенству - нераспространение "латинства" и "люторства", своей Марине и ее отцу - огромные волости в правление и кормление, боярам - шляхетские "свободы" ("Азиатские деспоты во всю жизнь не замучат столько людей, сколько их замучат каждый год в свободной Речи Посполитой", - признавался польский историк Старовольский [см.: 83, с. 31]), дворянам - сохранение их прав над крестьянами...

Когда всем обещают все, никто не получает ничего. Мужик не получил обратно "старинный Юрьев день", и потому народ безмолвствовал, когда бояре убили Лжедимитрия I и поставили своего царя Василия Шуйского. Понятно, что при новой власти ни о каком восстановлении крестьянских свобод не могло быть и речи, и потому народ снова стал под знамена еще раз чудесно воскресшего сына Иоанна Грозного - Лжедимитрия II.

Когда распадается национальное единство, и каждое сословие заботится только о своих интересах, сопротивление внешнему врагу становится невозможным. Поляки захватили Москву, шведы Новгород. Государство лежало в руинах, казалось, что вся страна представляет собой одно огромное пепелище.

И картина эта уж очень напоминает нынешнюю русскую действительность. При таких социальных антагонизмах, как в начале XXI века, нация просто перестает существовать, и страну могут покорять и раздирать на части все кому не лень.

Но после Смуты Россия, как сказочная птица, возродилась из пепла. Народ пожертвовал своими сословными интересами ради спасения Родины, началась борьба за национальное освобождение. Независимость государства была восстановлена, но мужик остался "крепким земле" и "крепким господину". Жила бы страна родная...

Опять не как у всех...

И снова полтора столетия борьбы за выживание, против войн на уничтожение. Но наконец настало время, когда появилась возможность ослабить государственное закрепощение всех сословий.

18 февраля 1762 года Петр III издает манифест о пожаловании "всему российскому благородному дворянству вольности и свободы". Отныне дворянство освобождалось от обязательной воинской или государственной службы. "По требованию исторической логики или общественной справедливости, - пишет В.О. Ключевский, - на другой день, 19 февраля, должна была бы последовать отмена крепостного права; она и последовала на другой день, только спустя 99 лет" [70, с. 300]. В.О. Ключевский имеет в виду манифест Александра II от 19 февраля 1861 года об отмене крепостного права.

После указа Петра III отпало всякое моральное обоснование обязательной службы крестьянина господину, теперь сохранение крепостного права стало откровенной, вопиющей несправедливостью.

Когда до народа дошло, как жестоко его обманули, возникла такая социальная напряженность, что все было готово к взрыву. Нехватало только предводителя. И когда предводитель нашелся, это был "крестьянский царь" Емельян Пугачев, началась вторая русская революция под вечными нашими лозунгами - за землю, за волю, за лучшую долю.

Три года бушевала крестьянская война, угрожавшая устоям империи. В конце концов возмущение народное было подавлено, народ не получил ни земли, ни воли, ни доли.

Но так не могло продолжаться до бесконечности. Ни низы не хотели, ни верхи не могли жить по-старому. Да и верхи, это же были наши, русские верхи, понимали не только ненадежность, но и несправедливость закрепощения только одного сословия.

Сами угнетатели почувствовали безнравственность в сохранении господства человека над человеком. После царствования Николая I налицо было явное пробуждение совести. И в аристократических гостиных, и при дворе осуждение крепостничества было одной из главных тем светских бесед. "Все политические и литературные оттенки, все школы - скептические и мистические, социалистические и панславистские, лондонская пропаганда и московские газеты, - соединились в общем деле защиты права крестьянина на землю... Дворянство было весьма далеко от пассивной покорности. Это мероприятие прошло потому, что оно весьма соответствовало национальному духу, и потому, что освобождение без земли у нас было бы невозможно. Оно вызвало бы, без всякого сомнения, Жакерию. Социальный переворот подобного размаха мог произойти спокойно лишь у народа, обладающего иными (курсив А. Герцена - Ю.С.) понятиями о собственности, чем народы Запада" [24, с. 521].

Ненавидел крепостное право сам император Александр II, в своих выступлениях он цитировал А.И. Герцена, главного врага самодержавия: "Лучше, господа, чтобы освобождение пришло сверху, чем ждать, покуда оно придет снизу" [86, с. 127]. В своей речи в Московском дворянском собрании царь призвал: "Должен быть положен конец вековой несправедливости... Я жду жертвы от дворянства" [86, с. 131].

Дворянство принесло эту жертву. Крестьяне были освобождены с землей. И это свершение стало рубежом абсолютной значимости, окончательно отделившим нас от Европы, сделавшим вечно истинными слова А. Блока: "Да, скифы мы, да, азиаты мы!" Снова, на очередном крутом повороте истории, мы выбрали иной путь. Свой, русский.

Как обстояло дело на Западе? Крестьяне получали личную свободу, и лишившись земли-кормилицы, вынуждены были идти на заводы, создавая сразу массу пролетариата, достаточную для быстрого промышленного развития. И это предопределяло формирование и государственной, и национальной идеологии. Мещанской, потребительской идеологии, с чисто материальными устремлениями, без святынь и идеалов.

Мещанин - это сытый, накормленный люмпен, утверждает А.И. Герцен, а люмпен появился как неизбежный продукт освобождения крестьянства без земли. Люмпенизация, пролетаризация населения была продуманной, целенаправленной политикой властей западных стран. Свободных рук требовало индустриальное развитие. Освобожденные от земли, от привязанности к родному пепелищу, от привычки чувствовать локоть друг друга, перебуторенные поодиночке в горниле промышленного прогресса и уже не помнящие ни родства, ни свойства, ни соседства, не верующие ни в бога, ни в черта, не признающие ничего кроме личного интереса, люмпены были идеальным строительным материалом, из которого можно было лепить все что угодно. Мобильный, как перекати-поле, безликий люмпен всегда был готов идти туда, где выгоднее, для него родина была везде, где платят и где можно найти кого-то послабее, у кого можно отобрать, отнять, отвоевать. Рыночные принципы - из люмпена выведены, для люмпена писаны.

Единственной проблемой общества, состоящего из индивидуалистов-космополитов, было согласование множества корыстных частных интересов, предотвращение самоедства, взаимоистребления. И потому возник Закон. Не переставая быть алчным и ограниченным, мещанство стало законопослушным, потому что Закон - это сила, которая ломит и солому, а не только единицу, которая вздор, которая ноль.

В "цивилизованных" странах законопослушание доходило до последнего мыслимого предела. "Никогда ум русский без повиха не поймет, что справедливо человека больше наказывать за краденый платок, чем за побои женщине, - пишет А.И. Герцен, - никогда не поймет, что можно быть честным отцом и вести в суд девочку или мальчика, дочь или сына одиннадцати-двенадцати лет за кражу нескольких копеек, а в Англии это делается каждый день, и все находят, что это в порядке вещей" [22, с. 445]. Причина такого верховенства Закона над естественной народной нравственностью проста. Интеллект на Западе победил душу: "Бессердечие - вот главный продукт, который производит Англия как у себя дома, так и всюду, куда она появляется, - считает К.Д. Кавелин, - им она обогащается, им она нынче сильна, им же она завтра погибнет" [59, с. 441].

Россия избежала люмпенизации крестьянства, освободив своих крестьян с землей. "Ты побеждаешь, Галилеянин!" - поздравил А.И. Герцен своего главного врага Александра II после обнародования Положения 19 февраля 1861 года. Расшифровывалась непонятная фраза просто. По преданию, именно таким было предсмертное признание византийского императора Юлиана Отступника, устраивавшего гонения на учение "галилейского пророка" Иисуса. Примирение вождя идейной оппозиции с самодержцем Российским символизировало единение нации в вопросе жизни и судьбы. И это единение было причиной сохранения "загадочной русской души", которую аршином общим не измерить. Ведь и Жак-простак, пока пахал свою землю в Шампани и Гаскони, обладал душой не менее загадочной для мещанина-космополита, хотя и французской, и ее можно было измерить тем же самым аршином, что и душу Ивана-дурака. Но вот рота шагнула в ногу, мы как всегда не в ногу, и старый аршин остался пригодным только для русской души.

Доказывая, что мы - не такие, как европейцы, А.И. Герцен писал: "Эта особность заключается в веровании русского человека, что русская земля принадлежит русскому народу, что русский человек не может быть в России без поземельного надела. Это основное, натуральное прирожденное признание права на землю ставит народ русский на совершенно другую ногу, чем та, на которой стоят все народы Запада. Право на землю предполагает иную нравственность, другие общественные отношения, неразвившиеся, но и не замененные чужими, идущими из гражданского устройства, отрицающего всякое право на землю, кроме купли и наследства" [22, с. 444-445]. Да, мы не только скифы, мы дикие индейцы, которым непонятно, как можно продать небо, тепло земли, блеск волны и аромат хвои.

Иными, чем на Западе, были не только русские представления о собственности, но и представления о справедливости. Идеалы равенства и взаимопомощи поддерживались постоянной многовековой практикой регулярных земельных переделов в соответствии с меняющимся от года к году, от поколения к поколению числом тяглецов (налогоплательщиков); вне общины была немыслима крестьянская жизнь. Известен случай, когда крепостные князя Козловского, еще до освобождения, выкупились на волю. Сначала они поделили землю соответственно сумме внесенного выкупа, затем это показалось им несправедливым, и они вернулись к обычному механизму передела по числу рабочих рук и едоков [23, с. 167]. И это лишь иллюстрация типичного русского явления, вызываемого нашим национальным менталитетом. После реформ было отмечено резкое расширение общинного землепользования.

Но в реформе 1861 года была заложена мина замедленного действия, сделавшая неизбежной и революцию 1905 года, и революцию 1917 года. Манифест об отмене крепостного права имел компромиссный характер. Хотя и было официально заявлено, что "крестьяне, выходившие из крепостной зависимости, обязательно наделялись землею в количестве, необходимом для обеспечения их быта и исправной уплаты казенных и земских потребностей" [71, с. 271], на самом деле от "крестьянских" земель, которыми мужик пользовался, пребывая крепостным, были отрезаны значительные наделы, отходившие по Манифесту 1861 года к барину, - как плата за согласие господ на отказ от использования бесплатного подневольного мужицкого труда.

В результате у мужика стало меньше земли, чем ему было необходимо для обеспечения семьи и выплаты государственных налогов, а у барина земли стало больше, намного больше, чем он мог обработать, - ведь отныне он был лишен крестьянских рабочих рук, а мужик в 1861 году настолько обрадовался своей независимости от помещика, что не выходил на господские поля даже за большие деньги.

Шли годы, возрастало крестьянское население, разделы земли между семьями наследников приводили ко все большему и большему обезземеливанию, все чаще и чаще стали повторяться голодные годы, и недоедание, вымирание от нехватки хлеба стали почти нормальным явлением на селе. А рядом у помещика пустующие земли зарастали бурьяном, лозой, и к концу XIX века многие барские земли стали давать вместо хлеба товарный дровяной лес.

"Черный передел" октября 1917 года

Вопиющая, кричащая эта несправедливость выводила мужика из терпения, красный петух то и дело принимался гулять по дворянским гнездам, пока русский бунт, бессмысленный и беспощадный, не вылился в революцию 1905 года. Когда стало ясно, что карательными мерами ситуацию нормализовать невозможно, власти приступили к реформам.

Но не возникло и мысли о восстановления справедливости за счет помещика. Наоборот, великий реформатор П.А. Столыпин, сам владелец нескольких поместий, поставил целью сохранить 130 000 "культурных хозяйств" [11, с. 247], барских усадеб. Взявшись за повышение эффективности сельскохозяйственного производства, он попытался проблему мужика решить за счет мужика. Ставка была сделана на крепкого хозяина. Но надо было поначалу освободить его от обязательств перед общиной.

П.А. Столыпин замахнулся на святая святых русского народа, на его общинные устои; общинную собственность на землю он решил заменить частной собственностью. "Деятельность ваша, все более и более дурная, преступная... губит... вашу душу", - писал Петру Аркадьевичу Лев Толстой, друживший когда-то с отцом реформатора Аркадием Дмитриевичем, с которым вместе участвовал он в боях в Крымскую кампанию: "Всегда, покуда будет история, имя ваше будет повторяться как образец грубости, жестокости и лжи" [133, с. 673, 674].

В 1906 году было принято решение - жить отныне как все цивилизованные люди живут. "Нам нужна великая Россия!" - написали с благодарностью благородные потомки на постаменте памятника П.А. Столыпину. Для величия, могущества Родины Реформатор сделал немало. Страна резко рванула вперед в культурном, индустриальном, военном развитии.

Был проведен раздел общинных земель. Крестьянину предоставилась возможность стать настоящим фермером. Освободившихся, более ненужных земле рабочих рук ждала промышленность. Интенсификация, повышение уровня сельскохозяйственного производства, пролетаризация крестьянства укрепляли материальную основу жизни общества. За счет духовной...

Вот какой была типичная реакция деревни на столыпинские реформы в Воронежской губернии: в большой семье Леденевых пятеро крепких мужиков решили, - уйдем на отруба! А остальные двенадцать забеспокоились, - а что же будет с нами?

Древняя сельская община всегда исполняла функции общественного призрения, заботы о слабых, увечных, убогих. И за что должен страдать, например, мужик, у которого баба одних девок рожает? Забота каждого только о себе представляла собой нарушение вековечных патриархальных представлений о справедливости.

А несправедливость происходящего не оставляла зачастую никаких сомнений. При любом расхождении между правдой и пользой предпочтение отдавалось пользе. Передача, допустим, казенной земли беднякам без лошадей и инвентаря запрещалась. Все происходило по той же этической схеме, какую за четверть века до того К.Д. Кавелин увидел в Англии: Бессердечием стала обогащаться Россия, с его помощью она становилась сильнее, но оно же ее и погубило.

Деревня сопротивлялась реформе. Землеустроительным экспедициям приходилось работать под вооруженной охраной. И когда сильные мужики, переселившиеся поодиночке в Сибирь, снова начинали вести там общинное хозяйство (в этом и состоял знаменитый "сибирский феномен"), последовало распоряжение - произвести насильственное размежевание и в Сибири.

Раскол пошел по всей огромной стране. И разрешился он октябрьским взрывом семнадцатого года.

Октябрьскую революцию считали, да и до сих пор считают, пролетарской по главной ее движущей силе. Но о какой пролетарской революции, доказывал М.И. Леденев, может идти речь в великой крестьянской стране? В России в начале XX века 82% населения жило в деревне.

Крестьянские представления о справедливости сводились прежде всего к равенству. В восьмидесятых годах XIX века крестьянство было охвачено упорными слухами о том, что царь будет равнять землю. В неизбежности и необходимости такого шага были уверены и мужик, и поп, и жандарм, и мелкий чиновный люд - все, кто недалеко ушел от корня народного. Но самое поразительное, пишет А.Н. Энгельгардт [148, с. 540-541], что богатые крестьяне, купившие после 1861 года земельные участки в полную собственность, тоже не возражали против уменьшения своих законно приобретенных наделов. Жадность к земле, частнособственнические извращения не задавили в мужике понимания, что и другие, обделенные землей, имеют право на свою долю от щедрот божиих.

Идеи "черного передела", равного перераспределения всех земель, никогда не угасали среди крестьянства. И потому наибольшей популярностью в деревне, а соответственно и во всей крестьянской стране, пользовались партии "Народная воля", потом - "Земля и воля", "Черный передел", впоследствии эсеры - социалисты-революционеры.

Прекрасно характеризуют приемлемость партийных лозунгов для народа результаты выборов в Учредительное собрание: эсеры набрали 58% голосов, большевики 25%, меньшевики 4%. Заметим, что в сумме за партиями социалистической ориентации пошли 87% населения страны. И это бросает яркий свет на нашу национальную идею.

После февральской революции 1917 года эсеры вошли во Временное правительство, а их лидер В.М. Чернов стал министром земледелия. Крестьяне начали проявлять нетерпение, требуя скорейшего раздела помещичьих земель. В марте было сделано 17 попыток самовольного захвата барских полей, в апреле - 204, в июне - 577, в июле уже 1122. Министр же лишь увещевал крестьян воздержаться от незаконных революционных выступлений. Эсеры так и не выполнили своих предвыборных обещаний, утопив реальные действия в потоке соглашательства и межпартийных компромиссов. Последний эсеровский министр сельского хозяйства Маслов принял предложение кадетов о выплате крестьянами компенсации помещикам за экспроприированную землю. Эти события подробно отображены в книгах Дж. Боффа и Э Карра [12; 63].

Вот тут-то и проявилась политическая гениальность Ленина. Провозглашенный им знаменитый Декрет о земле, решивший судьбу Октябрьской революции, представлял собой эсеровский "Примерный наказ", принятый на I Всероссийском съезде Советов и являвшийся обобщением 242 крестьянских наказов с мест. Суть его известна: экспроприация помещичьих земель безо всякого выкупа, запрет на применение наемного труда, запрет купли-продажи земли, уравнительное распределение земли и периодическое ее перераспределение под контролем органов местного самоуправления.

Единственное различие между большевиками и эсерами заключалось в том, что эсеры землю обещали, а большевики дали - неотступно, безоговорочно и молниеносно, чем сразу завоевали себе огромную массу верных соратников на селе. Декрет о земле Ленин охарактеризовал как "выражение безусловной воли огромного большинства сознательных крестьян всей России". К этому можно добавить лишь - и осуществление многовековых чаяний крестьянства о "черном переделе". К январю 1918 года Декрет был заменен более детально проработанным Основным законом о социализации земли. В нем "всякая собственность на землю, недра, воды, леса и живые силы природы" объявлялась навсегда отмененной [12, с. 69]. Похоже, что большевики, кроме эсеровского Наказа, воспользовались еще и Посланием вождя Сиэттла американскому президенту. Это отвечало и древнейшим русским народным принципам: "Земля ничья, земля - божья".

Ленин гордился впоследствии, что большевики не вставили в Декрет о земле ни слова своего, а просто списали его с крестьянских наказов, опубликованных эсерами в эсеровской газете, или, как говорил Троцкий, "политически усыновили" крестьянскую программу своих противников. Сам руководитель партии большевиков еще за полгода до того выдвигал совершенно иное предложение - о национализации помещичьих земель и о создании на них крупных государственных сельскохозяйственных предприятий, и когда после смены курса его упрекали за непоследовательность, Ленин отвечал: "Мы не можем обойти постановление народных низов, хотя бы мы с ним были не согласны" [63].

Уже к весне 1918 года самое радикальное перераспределение земли, которое можно было бы только представить, осуществилось. Исчез целый класс - класс помещиков. Среди самих крестьян произошло ярко выраженное выравнивание. Гораздо меньше стало бедняков и гораздо меньше - кулаков, которые стали к тому же гораздо менее богатыми. Преобладал раздел земли "по едокам", хотя в некоторых местах и по рабочим рукам. Для корректировки возможных нарушений равенства земля подвергалась переделу сначала ежегодно, но впоследствии (в 1922 году) было законодательно установлено проводить передел один раз в девять лет, чтобы не лишать крестьянина стимула к повышению плодородия почвы.

Возродилась сельская община. Общинное землепользование стало абсолютно преобладающим: на его долю приходилось до 98-99% всех крестьянских земель, лишь в некоторых местах меньше. В общем пользовании находились луга, леса, пустоши. Пашня нарезалась и обрабатывалась посемейно. Все вопросы решались на собрании членов общины - на сходе, в котором принимали участие, как правило, главы семей. Существовали и сельские Советы, но реальной властью на селе обладала все же община. В стране насчитывалось 319 тысяч сельских общин и только 73 584 сельских Совета, которые к тому же не имели собственных финансовых средств, а община получала их путем самообложения. И контроль за распределением земли вела община, не допуская никого другого к этой важнейшей для крестьянина деятельности [12].

Союз большевиков с крестьянами подвергся тяжелым испытаниям. Чтобы кормить город и армию, была сочтено необходимым объявить продразверстку, предусматривавшую конфискацию излишков хлеба. Все, сверх прожиточного минимума и семенного фонда, у мужика насильственно изымалось. И тогда деревня объявила войну большевикам. Каким же был ее результат? Приходили белые и отбирали у мужика землю. Более того, они мстили крестьянину за его участие в захвате помещичьей земли. В занятых белой армией деревнях проводились жестокие репрессии и массовые расстрелы.

Альтернатива сложилась простая - красные забирали хлеб, белые отбирали землю. Земля всегда стояла для крестьянина на первом месте. Хлеб можно было вырастить, землю сотворить нельзя. И стратегический союз мужика и большевика был восстановлен, чем и объясняется окончательная победа партии Ленина.

Никогда мы не станем европейцами

А в двадцатые годы над страной нависла страшная опасность. Снова жизнь на нашей земле оказалась под вопросом. Запад вовсе не отказался от своей тысячелетней мечты о покорении России.

В 1924 году Адольф Гитлер составил главный программный документ для Германии - "Mein Kampf":

"Нам нужна не западная ориентация и не восточная ориентация, нам нужна восточная политика, направленная на завоевание новых земель для немецкого народа... Чтобы народ мог обеспечить себе подлинную свободу существования, ему нужна достаточно большая территория ... (Здесь и далее курсив А. Гитлера - Ю.С). Пока нашему государству не удалось обеспечить каждого своего сына на столетия вперед достаточным количеством земли, вы не должны считать, что положение наше прочно...

Приняв решение раздобыть новые земли в Европе, мы могли получить их в общем и целом только за счет России. В этом случае мы должны были, препоясавши чресла, двинуться по той же дороге, по которой некогда шли рыцари наших орденов...

Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены...

Прежде всего для этого необходимо, чтобы государство не предоставляло случаю вопрос о заселении приобретенных им новых земель, а подчиняло этот вопрос определенным нормам. Государство должно учредить для этого специальные "расовые" комиссии, и только они могут выдавать разрешение на переселение в эти новые земли. Комиссии должны при этом исходить только из того, насколько чиста в расовом отношении кровь данного переселенца. Только так можем мы постепенно создать вокруг государства кольцо колоний, все жители которых являются людьми одной чистой расы, и только так можем мы содействовать совершенствованию расы" [150].

Вряд ли подлежит сомнению, что Сталин читал "Майн Кампф"; он знал, что Запад, будучи полностью уверенным в нашей слабости, готовится к нападению на Россию.

Всеобщая моторизация мира сыграет в ближайшей войне колоссальную и решающую роль, предсказывал Гитлер. А намеченная жертва, по убеждению фюрера, заранее обречена на поражение: "Россия не имеет еще ни одного своего собственного завода, который сумел бы действительно сделать, скажем, настоящий живой грузовик" [150, с. 561].

Обратный отсчет времени для существования русской государственности, да и вообще жизни нашего народа, начался. Дело было лишь за тем, чтобы предугадать сроки вторжения и постараться как можно больше их оттянуть. И тут-то Сталин и допустил промах. Он рассчитал, что Гитлер не сможет подготовиться раньше 42-го, и потому пресекал все разговоры о начале войны в 41-м. "Пребывать вне войны до 1943 года мы, конечно, не сумеем, - говорил Сталин. - Нас втянут поневоле. Но не исключено, что до 1942 года мы останемся вне войны" [27, с. 227]. Вот отсюда и проистекает вся дипломатическая оперетта, - с ненападениями, пактами, поцелуями Молотова с Риббентропом, и прочая, и прочая, и прочая...

В своей речи "О задачах хозяйственников" в 1931 году Сталин сказал: "Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут". Прогноз можно было бы назвать пророчеством. В 1941 году, если бы не было колхозов, страна неизбежно оказалась бы смятой.

Этого не произошло, потому что еще в 1929 году Сталин понял: военно-индустриальное развитие страны невозможно без создания механизма принудительного изъятия хлеба. Именно в это время, в ответ на свой призыв к крестьянам добровольно сдать хлеб для снабжения страны, он услышал от одного мужика: "А ты попляши, парень, тогда я тебе, может, и дам пуда два". Как и во времена Ивана Грозного и Петра I, нависшая над страной опасность не оставляла возможности для либеральничанья. Нужны были жесткие меры, крепостное право. Необходимые меры и были приняты, и оказались успешными, потому что опирались на коллективизм, общинные устои русского народа.

Если бы это было не так, в тяжелые годы Великой войны народ повернул бы штыки и пошел против московского вождя, а не против берлинского фюрера, которого даже некоторые националисты надеялись видеть избавителем русского народа от сталинской тирании.

Идея использования сельской общины для решения государственных задач не была новой для России. Еще Иван Грозный, тоже в трудные для страны времена, сделал общину государственным учреждением, управлял сельскохозяйственным производством с помощью выборных деревенских руководителей, распределял и собирал их руками налоги, а общинные старосты, сотские и добрые люди исполняли судебные функции [14, с. 50, 136].

"Существует устойчивое мнение, будто колхозы были выдуманы сталинистами из чисто идеологических соображений. Это чудовищная нелепость, - доказывает и А.А. Зиновьев. - Идея колхозов не есть идея марксистская. Она вообще не имеет ничего общего с классическим марксизмом. Она не была привнесена в жизнь из теории. Она родилась в самой практической жизни реального, а не воображаемого коммунизма. Идеологию лишь использовали как средство оправдания своего исторического творчества. Коллективизация была необходима в тех условиях, когда необходимостью стала индустриализация страны. А индустриализация сама была обусловлена достаточно серьезными причинами: необходимостью защиты страны от внешних врагов, необходимостью обеспечения населения и народного хозяйства минимальными средствами существования и хозяйствования" [48, с. 423].

Если раньше взыскивал подати староста, то теперь это стал делать председатель. Если раньше за недоимки сводили со двора последнюю корову, то и теперь выгребали все под метлу. Если раньше у крестьянина не было права на свободный выход из общины, то и теперь колхозникам не выдавали паспортов, а без них нельзя было устроиться на работу в городе. И круговая порука была одна и та же, за подати несла ответственность община в целом, колхоз в целом, так что за недоработки Ивана избыток тягот падал на плечи Степана, Петра и Макара... Разница была лишь одна - то, что отбирали у мужика, в советские времена использовалось на созидание государственной машины, раньше же оно шло на обеспечение роскоши и излишеств барина. Впрочем, это касалось лишь тех роковых полутора веков (1762-1917), в течение которых дворянин был освобожден от крепостного принуждения, а крестьянин нет. Ни до 1762 года, ни после 1917 года этого не было. Социальной несправедливости во времена Сталина было примерно столько же, сколько и при Иване IV, отчего и стал Грозный кумиром во времена коллективизации и индустриализации, хотя в дореволюционной историографии он служил начиная с Н.М. Карамзина образцом жестокости и чуть ли не психической ненормальности. Таким же, кстати, как и Сталин начиная с хрущевской "оттепели". А в советскую эпоху эталоном патриотизма стал и Петр I, восприятие которого сталинской и царской интеллигенцией было намного более согласным, чем восприятие Ивана Грозного, - только славянофилы отвергали неоднозначную фигуру Петра, великого реформатора русской жизни, называя его Антихристом.

И еще один пострадавший от советской власти философ приходит к тому же выводу.

П.А. Столыпин, утверждает Доброслав, вводя частную собственность на землю, насильственно упразднил общину в пользу зажиточного кулацкого меньшинства. Реформа, насаждавшая капитализм на селе, отнимала у общины самые плодородные земли и передавала их кулакам, желавшим из общины выйти. Но столыпинская ставка на тех богатеев, кого народ прозвал мироедами, противоречила крестьянским понятиям о справедливости. Реформа натолкнулась на враждебное противодействие со стороны сельских общин.

С 1907 по 1914 год отмечено свыше тысячи крестьянских восстаний. Из них около 250 было направлено против земельной реформы. Восстания сопровождались поджогами и разграблениями помещичьих усадеб, кулацких хозяйств, а в иных местах и церквей. Тяготы мировой войны, куда мировой кагал банкиров втравил Россию, становятся для крестьянства невыносимыми. Страна стремительно шла к революции.

Представления нынешних православствующих монархистов о всеобщем довольстве и благолепии, процветавшем, якобы, при царе-батюшке, настолько легковесны, что не заслуживают даже и опровержения. Общество не может существовать мирно и безмятежно, когда в нем царят ложь и зло, позолоченные внешним христианским благообразием. Государство, где накопились страшные яды, было тяжелобольным. Примечательно, что одновременно выродился и дом Романовых: царевич Алексей страдал несвертыванием крови.

Пала эта изжившая себя власть не из-за происков бесов-заговорщиков, а потому что народ давно разуверился в ней и в поддерживающей ее церкви, и искал другие пути к Правде.

Так пишет Доброслав [37, с. 5]. Конечно, возникает вопрос, - почему из числа нынешних общественных деятелей привлекаются для прояснения самых фундаментальных русских проблем в основном диссиденты?

Да потому что им не предъявишь упрека: вот, мол, они чего-то недопоняли - или достоинств капитализма или пороков социализма. С ними этот номер не проходит, весь путь сопротивления они прошли от самого первого сомнения и прозрения до окончательного конфликта с высшими деятелями политбюро ЦК КПСС. И при сравнении нашего русского общинного социализма с рекламируемой "общечеловеческой цивилизацией" сделали безоговорочный выбор в пользу социализма.

Хотя несомненно, что такое несимметричное внимание только к диссидентам несправедливо по отношению к настоящим коммунистам. Тем не менее оно неизбежно. Уж очень дискредитировали звание коммуниста ныне живущие генеральные секретари и члены политбюро.

Что ж, сейчас пришел момент истины, можно выяснить, кто из членов КПСС был коммунистом, а кто членом правящей партии. Если при смене ветра курс остался прежним - по ветру, и правители при коммунистах остались правителями и при антикоммунистах, то никакие они не коммунисты (как, возможно, и не антикоммунисты, а просто то самое, что в проруби плавает всегда поверху, невзирая на самые радикальные повороты течения), ну а тот, кто отклонился от генеральной линии политбюро, не стал продавать Родину и торговать убеждениями, тот и есть настоящий коммунист.

Конечно, и с этим тоже все станет когда-нибудь просто и понятно для всех, но лишь после того как пыль уляжется...

Взять хотя бы нашего пламенного борца за "социализм с человеческим лицом" - М.С. Горбачева. Вот что сказал он на семинаре в турецком университете в 1999 году: "Целью всей моей жизни было уничтожение коммунизма, невыносимой диктатуры над людьми... Когда же я лично познакомился с Западом, я понял, что не могу отступить от поставленной цели" [См.: 95, с. 328].

Так что М.С. Горбачев такой же он коммунист, каким Рихард Зорге, советский разведчик, был фашистом. Хотя, возможно, сравнение несгибаемого патриота с М.С. Горбачевым и оскорбительно.

За долгие годы своего правления грузинский диктатор Иосиф Джугашвили не разрушил традиционные общинные жизненные устои, и потому народ остался народом, Россия осталась Россией, и Гитлер потерпел поражение вопреки всем расчетам и прогнозам. При русском правителе Никите Хрущеве крестьянин был оторван от земли, община была поставлена в такие условия, при которых она медленно умерла естественной смертью, и... Россия перестала быть Россией.

Много было суровых, жестоких властителей в суровой, жестокой русской истории. Но рассуждая с точки зрения вечности, ни Иван Грозный, ни Петр I, ни Сталин не нанесли вреда величию нашей Родины. А вот Борис Годунов, П.А. Столыпин и Н.С. Хрущев во имя ближайших целей посягнули на вечные жизненные опоры и сотрясли до основания здание российской государственности. Реформы Бориса Годунова обернулись для страны величайшей Смутой, столыпинские - крушением царской империи и Октябрьской революцией, хрущевские - нынешним разгромом, от которого еще неизвестно, оправится ли Россия. Перестройку и гайдаровско-чубайсовские эксперименты страна пережила бы как легкий насморк, если бы у нее сохранилась сопротивляемость. А вот сопротивляемости не стало, духовное здоровье улетучилось как дым. Антей был оторван от земли.

Увы, уже не скифы мы. А если и скифы, то неполноценные, полуцивилизованные.

И все же не потеряна эстафета высокой духовности социалистического общежительства на русской земле. И не будет утрачена, пока существует род человеческий, пока жива Россия!

Мы, русские - иная цивилизация, как и чукчи. Как и нанайцы, китайцы, индусы, негры... И французы "мрачного" Средневековья, и англичане, итальянцы, немцы тех же времен. И жители недавнего соцлагеря, исповедовавшие - и исповедующие до сих пор! - социализм. Что же общего у столь различных человеческих обществ, не попадающих во "все цивилизованное человечество"?

Резкое, принципиальное отвержение богатства, жажды наживы, конкуренции. Но и в Европе времен "мрачного" Средневековья (это для нынешнего капитализма оно мрачное, как и чукотская община, как и наше советское общество) господствовали аскетические идеалы, не было культа денег, гонки потребительства.

А ведь все проистекает из главного. Нерыночное отношение человека к человеку, антипотребительство. В каком государстве оно было официальной идеологией? В Советском Союзе! При всех его недостатках сохранялось главное. И все экологические перегрузки и локальные катастрофы имеют причиной включенность нашей страны в мировой рынок, а вовсе не наше социалистическое сверхпотребление. Его не было, сверхпотребления в СССР. Было нестяжательство, была невозможность даже представить в нашем обществе культ наживы, гонку потребительства. Вещизм, рвачество осуждались и официальной идеологией и нормами народной культуры. Совершенно согласно.

Репрессии, многие другие беды? Да. Ни отрицать этого, ни оправдывать невозможно. Это как в Средневековье. Костры и пытки инквизиции, крестовые походы, индульгенции, фантастическая роскошь и разврат священного папского вертепа. Все было, все непростительно. Но... Это все было нарушением, извращением идеалов, которых тем не менее никто не отменял. И народ мог жить, и он жил в полном соответствии со всеми этими идеалами. То же и в СССР. Это они, члены политбюро, ставшие затем президентами и коммерсантами, жировали и нарушали идеалы, но не отменяли. И мы выросли нестяжателями. Почему нам, русским, оказался столь близким и понятным нестяжательский идеал чукчи и ненца, ессея и духобора? Да мы в СССР были воспитаны теми же идеалами!

Насколько разительно это отличается от навязываемого нам сейчас западного мировоззрения! У нас же не было культа денег, культа насилия, как сейчас. К алчности, конкуренции, - хватай ближнего за горло и сжимай челюсти, пока у него пятки дергаться не перестанут! - нас при советской власти не приучали. И выросли мы чукчами, а не американцами.

Нынче идеалов нет, потому что "свобода" - свобода воровать и торговать - это не идеалы. Рынок принципиально безыдеален.

Против пороков секретарского правления надо было бороться, как и против инквизиции; но при этом отвергать коммунизм - все равно что отвергать христианство, тоже вполне коммунистическое учение.

Мы, русские, и до сих пор остаемся социалистами, общинниками в реальной жизни. И мне нетрудно напомнить молодежи, как в стихийно складывавшихся русских трудовых коллективах само собой, инстинктивно формировалось отношение к труду и к распределению продукта.

Взять хотя бы таежную артель на промысле по сбору дикоросов - папоротника, грибов, брусники или голубицы. Ядро коллектива обычно составляли два-три человека, хорошо знавшие друг друга, к ним присоединялись случайные знакомые, впервые встретившиеся только на перроне вокзала у вагона отходящего поезда, а то и в самом вагоне, уже в пути. Люди собирались очень разные, - по возрасту, физическим возможностям, профессии, уровню образования. И в тайге, естественно, результаты у всех оказывались совершенно несопоставимыми, кто-то приносил по ведру ягоды в день, а кто-то по десять и больше. Рвали пуп друг перед другом, чтобы вечером с гордостью, чаще тайной, но иногда и явной, удостоверить, - а у меня опять больше всех!

Без азарта, состязательности нет и не может быть артели, зачахнет она и угаснет от рационализма и экономического расчета.

Нагрузки сами на себя взваливали запредельные, при слякоти и зное, комарах и мошке, при полнейшей неустроенности, когда высушить портянки и залатать прорехи некогда, но все вокруг оставались удалыми, заводными, с подначкой, с подковыркой, да с мгновенными острыми, но не злыми, ответами; у костра выше столба искр взметались небылицы... А какой выходила производительность! Да любой немец или американец отстал бы от нашего промысловика не то, чтобы как симментальская корова от донского скакуна, да он просто трупом лег бы на девятом перевале, если отважился бы потягаться с кем-нибудь из наших. Лежи, Европа, под кустом и не кашляй!

И - никто не заводит разговора о том, как будет делиться общий заработок. Оно и так ясно - поровну, даже и в голову не приходит какого-то иного варианта. Какие могут быть еще варианты, когда мы тысячу лет так жили, живем и жить будем, у нас это в привычке, в дедовских обычаях, в генах. Ни у кого даже и мысли не шевельнется, как это так, я собрал вдвое больше, а получим одинаково? Не думает же правая рука, - работаю вдвое больше левой, а снабжение получаем поровну?

И стандартные обвинения со стороны цивилизованных людей в адрес наших общинных устоев, - вот, мол, все там у вас одинаковые как муравьи в муравейнике - от истины дальше чем небо от земли. Нет большего индивидуалиста в труде, чем русский общинник, тут и творчество, и вдохновение, порыв, самоотдача, жертвенность, и все это - яркое, неповторимое, личное. И результаты непохожие, никаких товарных знаков не надо, бирок с фамилией или личных штампов, сразу всем ясно - вот это работа Васи, а вот это Андрюхи. Жилы из себя тянут не за деньги, - деньги будут у всех до копеечки одинаковые, - а из чувства вечного самоутверждения.

На том стоим, и этого основания из-под нас никакой перестройке не вышибить.

Огромный ущерб народной культуре нанесло хрущевское укрупнение колхозов, превращение их в индустриальные совхозы-гиганты. Сколько тысяч (сотен тысяч?) "бесперспективных" деревень перестало существовать! А ведь на крупном производстве понятие человеческого коллектива превращается в бессмыслицу. Коллективы существуют только там, где все его члены знакомы друг с другом, где возможно взаимопонимание с полуслова или вообще без единого слова, где только и возможно единодушие.

Ошибочной была вся социально-государственная политика Н.С. Хрущева? Безусловно. Она не соответствовала русской национальной идее. Почему Гитлер сумел поднять с колен и повести за собой немецкий народ? "Первопричиной к образованию всех человеческих общностей является инстинкт сохранения рода. Но именно благодаря этому государство является народным организмом, а не организмом хозяйственным... Наши государственные мужи полагают, что они могут построить государство исключительно на хозяйстве; в действительности же искони было и будет только продуктом той деятельности и тех свойств, которые заложены в первую очередь в воле к сохранению вида и расы.

Эти последние свойства присущи не торгашескому эгоизму, а героической добродетели, ибо сохранение существования вида непременно предполагает готовность к самопожертвованию со стороны индивидуума... Отсюда ясно, что важнейшей предпосылкой образования и сохранения государства является прежде всего наличие определенного чувства общности, основанное на принадлежности к одинаковому виду и роду, наличие готовности всеми средствами бороться за сохранение этой общности" [150, с. 127-128].

Да сколько же можно оставаться в плену потребительских иллюзий, строить государство как хозяйство, а не как народный организм? По-видимому, очень долго, пока мы не поймем, - извращением является вся забота об эффективности производства, более того - весь рационализм: "Не ошибается ли разум-то в выгоде?" - как беспокоился Ф.М. Достоевский.

Народ способен понять - и оправдать - гонку вооружений, даже разорительную для страны и крайне обременительную для всего ее населения. Но вот гонка потребления, - догнать и перегнать Америку по уровню жизни, - инстинктами народными не была принята.

А социалистическая идея чужая для нас или родная? В 1917 году был произведен большевиками октябрьский переворот или произошла Великая Октябрьская социалистическая революция?

Как утверждает А.А. Зиновьев, коммунизм имел успех в России в значительной мере благодаря характеру русского народа. И исторический этот перелом был вызван абсолютной неизбежностью. "Благодаря индустриализации, - утверждает он, - появились многочисленные трудовые коллективы, учебные заведения, научные учреждения, средства транспорта и многое другое, чего не было ранее. И более 90% всего этого создавалось заново, а не было лишь переделкой дореволюционного наследия. Россия в поразительно короткие сроки (в истории человечества не было ничего сопоставимого с этим!) стала современным индустриальным обществом. Не случись этого, ей пришлось бы удовольствоваться судьбой западной колонии уже в двадцатые и тридцатые годы. Сталинизм отбросил и эту перспективу по крайней мере на 50 лет!" [48, с. 426].

Западная цивилизация у нас никогда не приживется, внедрять у нас нормы "правовых государств" значит уничтожать русскую душу, русскую культуру, вообще Россию. Никогда не будут восприняты у нас представления о "потребительских корзинах", будто бы необходимых для нормального развития человека. И нынешняя вакханалия потребительства воспринимается в русской среде с осуждением. Даже самые тупые "новые русские" прекрасно понимают, что их образ жизни для большинства достойных людей - не образец и не предмет зависти, а скорее предмет презрения.

Но насколько очевидна несовместимость наших устоев с чуждыми нормами, как велики, безмерны потери! Деградировавший, опустившийся чукча, спившийся нанаец, - как это зрелище привычно для дальневосточника! Нынче я вижу под своими окнами знакомых русских мужиков, еще недавно достойных и гордых, хотя и не ангелов, а сейчас на глазах превращающихся в бичей.

...Когда англичанин перестает быть англичанином, он становится французом, итальянцем, немцем, кем угодно, когда русский перестает быть русским, он перестает быть человеком, - говорил Николай Яковлевич Данилевский [35, с. 197]. Как и нанаец, как чукча.

Мы - иная цивилизация. Главная тому причина - от земли крепостного крестьянина не освободили, как это произошло по всей Европе. Освобождение от земли, связанное с именем Никиты I Чудотворца, было все-таки недавно, и культура земли, могучие инстинкты народные сохранились, чему доказательством - нынешняя дачная эпидемия, поразившая русский народ практически поголовно.

Сегодня приходится переосмысливать наше критическое отношение к этой эпидемии. Ах, тупик, ах головотяпство, вечное наше российское метание в одну и в другую сторону, но всегда не в ту, куда надо... А это смотря по сравнению с чем.

Один мой коллега, научный сотрудник деревенского происхождения, принимал у себя дома двоих фермеров из Голландии. Покатал их по Амуру на теплоходе, сводил в театр, они в ответ повели все его семейство в ресторан "Саппоро". Что дальше? Чем еще развлекать гостей? И на дачу ему надо. Долго колебался коллега, очень ему было стыдно за низкий технический и культурный уровень своего первобытного, ниже сохи, но выше палки, сельскохозяйственного производства, да некуда деваться, повез их на свой участок за Бешеную протоку. Гости были в восторге: "Ах, овощи в грунте, овощи в грунте!"

Цивилизованный мир давно забыл простые секреты выращивания экологически чистой продукции - земля, рабочие руки, душа и пот, и никакой тебе механизации, химизации и стимуляции.

У нас же никак не меньше половины населения страны состоят в дачных общинах, где и сосед с соседом живут в дружбе и согласии, в отличие от геометрически близкого отчужденно-безразличного сосуществования через железобетонную стенку десятиподъездной десятиэтажки, и дети за городом на виду, не в подворотне, а при земле и при деле, и... те же овощи в грунте, хоть и не в такую диковинку, как для мутантов, которые живут на Западе, но тоже в охотку, огурец прямо с грядки - это каждому понятно. Ни за какие деньги, ни в каком ресторане такого не купишь, тем более, что это огурец, выращенный своими руками.

Американцы гордятся тем, что фермеры, составляющие 3% населения, кормят всю страну. Чему же тут радоваться-то? 97% лишены контакта с землей, да и сами трудящиеся сельхозиндустриального производства не сильно замараются, нажимая кнопки.

Зато, говорят, американцы могут выращивать на своих ранчо благоухающие розы. А вот это уже просто надругательство. Земля должна рожать, а с ней развлекаются, как с проституткой!

А что и как они производят? В цивилизованных странах урожаи в 5 раз выше чем в нецивилизованных, зато затраты энергии в 25 раз больше. И экономический баланс при таком раскладе сойдется лишь при условии низких цен на энергоресурсы, добываемые в недоразвитых странах. Пока арабы, негры, латиноамериканцы и русские согласны поставлять "развитым" странам свои невозобновляемые богатства, обкрадывая собственных внуков, и получать взамен окорочка, непригодные для питания белого человека, сниккерсы, презервативы с усиками second-hand, гербалайф и подержанные автомобили, до тех пор американская продукция будет высокоэкономичной и конкурентоспособной. Правда, для обеспечения конкурентоспособности продукции и эффективности производства необходимы авианосцы, равно как и продажные правительства в странах-колониях. Ну, а вдруг?

Нет, что ни говори, а дача играет великую социально-духовную роль в России. При всей своей первобытной отсталости, она застрахована от многих потрясений, ожидающих цивилизованное сельское хозяйство. Если бы не дачи, Россия утратила бы контакт с землей, обрубила бы корни своей народной культуры, как это и произошло с Германией, Францией, Англией...

Распад души... и проблески надежды

Никогда ещё не было такого горя за всю тысячелетнюю историю Руси.

Хаос в стране, разгром, запустение и одичание, а самое страшное - беспросветность, которая лишает сил и заставляет опускать руки. Неужели это и в самом деле конец?

Хотя, если задуматься, что тут особенного? История знала и не такие крушения... Сколько их, народов великих и малых, исчезло во мгле веков? Сегодня это мы, русские, а завтра очередь дойдет до другого. Конечно, вымирать не хочется, детей жалко, внуков... А разве тем, исчезнувшим, не было больно и горько, разве у них не было детей и внуков? Так что, нечего тут ахать и охать, дело обыкновенное. Вымирание народов. Заурядное историческое явление.

И все-таки, неужели нигде не видно никакой спасительной соломинки? Ну хоть самой хилой и призрачной?

Часто, слишком часто приходится слышать нынче, что оскудела душа, понизился уровень культуры за семьдесят роковых лет, что уничтожили безбожные власти генофонд русского народа, истребляя и изгоняя лучших из лучших. И стало быть, те, что остались - это худшие, и народ деградировал, лишившись самых выдающихся своих представителей. Цвет нации - это деятели искусства и науки, аристократы духа и аристократы крови, дворяне, высшие (по праву!) слои общества.

Вот уж с чем никак нельзя согласиться! Хранитель генофонда - народ и только народ. Пока не исчезнет самый последний русский бич и бомж, жива будет и русская культура.

"Или для вас Аполлон Бельведерский хуже печного горшка?" Но спасет ли страну Аполлон Бельведерский в годы потрясений? Аполлон поднял Россию из пепла после Смуты? А возрождение после гражданской войны, Великой Отечественной? Не-ет, Аполлоны, они годятся только графинь и княгинь вдохновлять на балах, а поднять народ на подвиг, тут уж, извините, супротив печного горшка у Аполлона кишка тонка!

Как помогали ближнему русские мужики, не сюсюкая и не воображая себя благотворителями?

Жил-был в глухой воронежской деревне Иван Павлович, валяльщик (специалист по изготовлению валенок) на деревянной ноге, но с могучими руками, - слабым в этом тяжелом производстве делать нечего. Трудные были годы, военные и первые послевоенные. Одни бабы, дети, старики да калеки. Монополистом в своем бизнесе пребывал Иван Павлович. Любую плату мог содрать он с заказчика, без валенок не переживешь студеную русскую зиму, последнее пришлось бы отдать бедняку за пару зимней обуви для себя и для своих детей. Знал это и Иван Павлович.

Как должно было бы получиться согласно законам рыночной экономики? Самым богатым в деревне должен был стать единственный производитель самой нужной продукции; больше, - просто обречен был стать, он был прямо приговорен к богатству.

Увы, не сработали экономические законы, брал Иван Павлович с заказчика не одинаковую плату за одинаковую работу, с каждого - сколько можно, с того, кто благополучнее - побольше, кто победнее - поменьше, а то и вовсе ничего не брал. Суровые тогда были зимы, но никто в деревне не ходил без валенок, и не было ни одного ребенка, который ждал бы в избе братика или сестренку, чтобы взять у него в очередь единственные на семью валенки. Каждый ребенок ходил в школу в собственных валенках. И никто не обзавелся ревматизмом в ту пору бед, невзгод и болезней.

И за то, что вырос я со здоровыми ногами, рассказывает профессор Михаил Иванович Леденев, я благодарен Ивану Павловичу. Помню, бывало даже, мечтал: вот бы заболеть, в школу не идти. Так ни разу и не сбылась тогда моя мечта. А валяльщика в деревне, не привыкшей к этикету, звали-величали только так и не иначе, по имени-отчеству, и каждая баба выражала ему при любом удобном и неудобном случае великое уважение и искреннюю благодарность. И за то еще, что ни одна из них, безденежных и неимущих, безмужних и необласканных, ни на огороде у монополиста не горбилась, ни натурой с ним не расплачивалась.

Отмечали мы недавно за праздничным столом успех девятнадцатого леденёвского ученика, ставшего кандидатом наук. А не было бы валяльщика Ивана Павловича в той деревне, не вырос бы профессор М.И. Леденев, девятнадцатью кандидатами экономических наук было бы в стране меньше.

Или давайте вспомним с вами русские похоронные взаимоотношения.

Когда помирал старый солдат и ветеринар Иван Семенович Леденёв, беспокоилась его жена Пелагея Яковлевна, как могилу копать. Не позорь меня, просил солдат, родственникам на кладбище не положено ничего делать, только стоять. Твоя забота - только чтобы водки было в достатке, остальное люди сами сделают.

И точно - когда приехал М.И. Леденев из Хабаровска, уже шли все с кладбища на поминки. Как же, успокаивали дальневосточного философа мужики, можно забыть Ивана Семеновича, если он по первому зову готов был идти за десять, за двадцать километров, в стужу и вьюгу, пешком и с лекарствами, с нехитрыми инструментами, чтобы полечить корову, поросенка, хотя бы посоветовать - забейте животину, пока не поздно, с мясом будете, а то пропадет ни за грош.

Или вот мои личные воспоминания. На следующий день после защиты докторской получаю телеграмму от сестры: "Умерла мама. Похороны девятнадцатого. Таня". А нас всего двое, я да сестра. Без меня как обойдется Татьяна? Уж как ни скудно мы живем своей семьей в Хабаровске, она совсем по сравнению с нами неимущая.

У меня - ни копейки на руках. Пошла Валентина с протянутой рукой по подъезду, я метнулся по ночному Хабаровску ко всем знакомым, близким и не очень близким, с кем удалось созвониться по телефону. Не отказывал никто, сколько у кого нашлось, о сроках и условиях отдачи не возникало никаких вопросов. Как-нибудь, когда-нибудь... И даже вполне официальные оппоненты не остались в стороне.

Прилетаю в Москву, как взмыленный, в голове всякие ужасы, как беспомощная, отчаявшаяся Татьяна одна, без меня, мечется и ничего не успевает, ничего не может поделать. Еще с полдороги нашел телефон школьного друга, тридцать лет не виделись, звоню: "Вовка, привет, тут вот какое дело, поможешь?"

И друг детства, ни секунды не промедлив, ответил, - как же, конечно, буду обязательно. Как будто своих проблем, работы, семьи, обязанностей, трудностей, болезней, в конце концов, нет у человека. И не ангел вовсе Вовка Соболев, и всякое бывало в свое время, и обиды, недоразумения, а вот не вспомнил же ничего плохого. Не попомнил зла, как поется в русской песне.

Захожу в квартиру. Мама на столе. Почти все сделано, на меня не так уж и много осталось. Одноклассницы и подруги Татьяны, соседи, бывшие сотрудники мамы, все пришли, без просьб и приглашений, воздали должное человеку. А денежная проблема решена была примерно так же, как и у меня в Хабаровске.

Сестра, пенсионерка, работала вахтером в рабочем общежитии. Рассказывает, - идет Олег, парень пьющий, много с ним было конфликтов по поводу поведения, и неоткуда у него было взяться особым симпатиям к стражу порядка. А вот спрашивает вахтерша:

- Олег, мама у меня умерла... У тебя деньги есть?

Вывернул карманы Олег, отдал не считая, всё что нашел. И так поступали все. Вот и судите сами, сохранились ли в России традиции взаимопомощи.

Очень похожую историю рассказал коллега Борис Павлович Андриевский. Получил телеграмму, из Ивановской области. Померла тетка, одинокая. Метнулся сразу, со страшными мыслями, - приеду, мол, а там уже труп разлагается, родных поблизости никого.

Напрасные ужасы придумывал коллега. Осталось мне, говорит, только поцеловать холодный лоб да проводить покойницу в последний путь. Кругом же люди. Русские люди, с русскими народными традициями.

Еще один эпизод. Поехал я как-то в окрестную тайгу за папоротником вместе с последователями Порфирия Иванова. С нами была Александра, святая душа. Обнаружила она на себе клеща. Все говорят, - быстрее сжечь его надо спичкой, пока не уполз! А Саша отвечает, - нет, пусть себе живет. Отнесла его немножко в сторонку от тропы и выпустила в травку: "Дай тебе бог здоровья!" Возмутились некоторые, - теперь он еще на кого-нибудь сядет, укусит, заразит энцефалитом, умереть может человек от твоей доброты! Что вы, не соглашается Александра, как же может живая душа ответить злом на добро! Никакого энцефалита быть не может... А может, и правда, энцефалит - это всего лишь возвратное зло, и рак, СПИД, и все эпидемии и болезни - произведение злобы человеческой, как и атомная бомба или коммерческие отношения между людьми.

Не коммерческая нация мы, русские! Пошла моя Валентина на рынок, картошки купить. Стоит бабушка с ведерком. Подошел покупатель, начал разглядывать, ковырять одну картошину за другой. Рассердилась бабуля, что ты, говорит, на картошку-то смотришь, ты лучше в душу загляни! Во как у нас на рынке, о душе ведут беседы!

Да, Россия сегодня дошла до нищеты, и все же главная беда не в этом. Жить можно при любых условиях, была бы перспектива (М.И. Леденев). А перспективы нет, потому что другой экономики, кроме нынешней, как ответственно заявляет господин президент, не будет.

Но ведь даже ежу ясно, что здоровый организм русского народа отторгает чужеродную ткань цивилизации зла и рыночной конкуренции! Вот в чем истинная причина нынешнего распада и разрухи. Никогда мы не станем "цивилизованной", в понимании Запада, нацией. И нам остается одно из двух - либо вымереть, либо возродить свою народную культуру.

И возрождение вполне возможно. Общинность, соборность, коллективизм, нестяжательство, антипотребительство русского народа не были утрачены за семьдесят лет советской власти. Уничтожение этих неотъемлемых черт русского характера началось только в последние десять лет "перестройки" и "реформ". А что такое десять лет? Для истории это не срок.

Мужицкую и господскую культуру разделял Лев Толстой. Мужицкая культура - это культура земли, души и неба, это священные традиции предков, традиции нестяжательства, соборности, общинности, взаимопомощи, добра и любви. И именно на мужицкой культуре строилась вечная идея России. А господская культура - не наша, она от французских гувернанток, от немецкого и английского Просвещения. Но это вовсе не означает, что если Пушкин и Толстой были дворянами, то нам их наследие не нужно. "Если бы Пушкина воспитала не Арина Родионовна, а гувернантка, то он вырос бы Дантесом", - сказал кто-то из нынешних писателей. Толстой лично познакомился с Его Величеством мужиком на крымской и кавказской войне, Достоевский - на каторге, да мало ли еще какими каналами доходит свое, родное, до каждой души!

Конечно, передача молодежи живых традиций от старшего поколения наталкивается на препятствия, почти непреодолимые. Трудно противостоять вестернизации, американизации, остервенело насаждаемой телевидением и всеми прочими средствами массового оболванивания. Но надо, необходимо, и начинать надо именно сегодня, иначе будет поздно. Велика Россия, а отступать некуда!

Вот какой эксперимент провел однажды М.И. Леденев со студентами: распространил экспресс-анкету, - кто на какую зарплату рассчитывает по своему будущему месту работы? В анкете три графы - до полутора миллионов, от полутора до двух с половиной, больше двух с половиной миллионов (понятно, что это было до деноминации рубля). Ни один из студентов не согласился на зарплату меньше полутора миллионов. Но это же абсолютная социальная дезориентация! Траву будет есть тот, кто мечтает о паюсной икре! Разрушение производства, истощение и загрязнение природы, откуда же взяться миллионам?

Но согласятся ли они есть траву?

Вот типичная житейская картина. Знакомая семья, в комнате никого из взрослых, у телевизора - маленькая девочка. На вопрос, - что смотришь? - юная телезрительница отвечает: "Санта-Балбалу". И вырастет она в абсолютной уверенности, что единственная достойная жизнь - это сладкая жизнь, и на интерьер своего дома, худший, чем в Санта-Балбале, она никогда не согласится.

Телевидение - это оружие массового поражения, еще более страшное, чем атомная бомба. Бомба способна уничтожить только тело, телевидение калечит бессмертную, божественно совершенную человеческую душу.

И средства для достижения цели преподносят подрастающему поколению выразительно и рельефно, как яичко на блюдечке. Конкуренция, не надо есть траву, когда можно кушать друг друга.

Но ведь мы, живые носители традиций, можем передавать достояние русской культуры помимо телевидения, от сердца к сердцу! Только надо не жалеть усилий в этом благородном деле. И тогда молодежь, будущее России, не будет потеряна для вечности.

И если бы вы видели, как слушает публика, когда рассказываешь ей о любви и взаимопомощи, о духовном и физическом здоровье, - в казармах и больницах, в школах и конторах, в тюрьмах и домах культуры! Когда контакт напрямую, между обнаженными душами, истосковавшимися по слову правды и добра ...

...Наташа Новикова - юная исполнительница русских народных песен. Обо всем на свете забываешь, слушая ее пение. Но это мы, старшие, а как воспримут искусство "замшелых предков" нынешние дети Санта-Барбары? А это смотря как спеть, убежденно отвечает на этот вопрос Наташа.

И вот - есть возможность проверить эту, самую важную для нынешней России, истину. Школьный спортзал, на концерт собрались все старшеклассники. Элегантные мальчики, девочки с длинными ножками в нейлоне, с пламенно-алыми, безостановочно жующими ротиками.

На сцене - русская красавица в панёве, в кокошнике. И наивный призыв, как в сельском клубе: "Давайте, я начинаю, а вы подпоете!" Поначалу как-то даже неудобно стало за Наташу, жалко стало неразумную, потерявшую ощущение реальности идеалистку. Ну неужели ты не видишь, с кем имеешь дело?

Нет, не видела Наташа, потеряла она ощущение реальности, и запела. А аудитория... поддержала. Русская песня звучала в школьном спортзале! И пели ее русские красавицы. Одна в панёве и кокошнике, а другие с длинными ножками в нейлоне и с пламенно-алыми губками.

Вместе. Хором. Как в сельском клубе. Как на посиделках.

Нет, не уничтожить Россию! Нет на свете такой силы, которая могла бы пересилить русскую силу.

...А окончательный вывод из всего анализа будет таким - государственная идеология России должна базироваться на нормах русской народной культуры, это - гармония с природой внешней, окружающей средой, и природой внутренней, душой человеческой, это лад и согласие в отношениях человека с человеком и с обществом, это общинность, социализм, взаимопомощь, нестяжательство и антипотребительство, это соборность души, жизнь по Правде, социальной справедливости, и ни в коем случае не конкуренция, эгоизм, индивидуализм.

И изначально эту идеологию исповедовали все народы Земли, и поэтому наши привычные русские нормы будут безоговорочно приемлемы и для татарина, чукчи, белоруса, нанайца и ненца, для всех народов России, а Европа, избравшая в качестве "общечеловеческой" идеологии ориентацию на научный, технический и социальный "прогресс", то есть на продвижение от жизни среди природы к убогому городскому искусственному, антиприродному механическому существованию, от вселенской гармонии к глобальной катастрофе, пусть занимается самоуничтожением без нас. И пусть американцы, французы и шведы деградируют и загнивают в своем узком кругу, если они хотят сладкой жизни больше, чем вечности и гармонии.

Сохранить душу народную можно лишь в обстановке безоговорочного уважения к древнейшим нормам народной культуры. В начале третьего тысячелетия на просторах России разгорается главная битва всего человечества за всю историю рода людского, - устоим мы перед чудовищным давлением Запада, останемся русскими и найдем выход для всех, или же мы объявим о принятии ценностей "цивилизации", неизбежно погибнем сами, а вслед за нами не уйти от неизбежного конца света и всем прочим народам и государствам.

Дальше

Оформление - Julia
наполнение - Салина Е.Ю. и Салин М.Ю.
автор материалов - Салин Ю.С.