Salin.Al.Ru
Биография
Публицистика
Беллетристика
Учебная литература
Наука
Фотоработы
ЗАГАДКА РУССКОЙ ДУШИ

Потребности человека и возможности природы

В чем заключается всемирно-историческая роль русской культуры?

Мы должны продемонстрировать человечеству возможности жизни, именно жизни, а не существования, не выживания, - возможности радостной и вечной жизни в эпоху, когда природа гибнет под прессом цивилизованного сверхпотребительства.

Как и призывали к тому мировые религии.

Россия пока еще богата природными ресурсами, но они стремительным потоком уходят нынче за рубеж. И потому жизненно важно для державы оградить государственные границы надежным барьером. Но вот, допустим, рубежи страны защищены от любых экономических диверсий. И все будет в порядке, кто бы ни жил на наших землях? Вовсе нет.

"Успешно функционировать в российских широтах могла лишь цивилизация подвижников и аскетов (двести постных дней в году), героев и страстотерпцев" [128, с. 103].

Предположим, на нашей территории проживают 150 миллионов американцев. Или французов. Смогут они установить здесь социальную и экологическую гармонию? Абсолютно невероятно! Они же привыкли к такой красивой жизни, что даже их собственная сверхбогатая природа не может им такого жизненного стандарта обеспечить.

Даже в своей Франции или Америке они живут нынче за счет "развивающихся" стран. А попробуй кто-нибудь воспрепятствовать действию "дьявольского насоса" технической цивилизации (термин академика Н.Н. Моисеева), - и отечественный их Эдем будет за пару поколений высосан без остатка и превращен в бесплодную пустыню.

В России смогут выжить, не уничтожая природу, только русские. Равно как и на Чукотке - только чукчи. Француз же не вымрет в России или на Чукотке, лишь перевоплотившись в русского или в чукчу. А вот сможет ли? Едва ли.

В чем главное? В соответствии своих потребностей возможностям родной природы.

Под каким же природным влиянием формировались мы, русские в самом широком смысле слова, или, по-другому, советская национальная общность? Под влиянием Севера. В этом мы близки к чукчам, нанайцам, эскимосам, и потому мы должны быть гораздо ближе к ним по характеру, по менталитету, чем к американцам или французам.

Как говорил старик-индеец из племени хопи: "Пришли белые и сказали, - какие бедные люди! А мы и не знали, что мы бедные" [44, с. 38]. Вот и с нами произошло то же самое. Приходит к советскому профессору в его двухкомнатную квартиру американский коллега и поражается: "Как можно жить в такой норе?" Советский специалист, более высокого ранга, чем его западный собеседник, задумался над этой проблемой, и... кончилась его счастливая вдохновенная творческая жизнь. И квартира сразу же показалась ему тесной и неуютной, и быт убогим, и питание неполноценным, а уж научное оборудование, технический уровень аналитической базы, возможности межнационального общения и работы с информацией... И посмотрел он на жену, и разонравилась ему и ее косметика, и ее парфюмерия, и обувь на ее ножках, да и сами ножки тоже... Нет уж, с такой колхозницей в Париж на симпозиум не поедешь, придется выписывать командировку аспирантке!

И распространились у нас в стране после падения железного занавеса представления о потребительских корзинах, необходимых, как выяснилось, для нормального социально-культурного развития. Чтобы и наш ребенок вырос интеллектуально одаренным, ему, как подсчитали знающие люди, нужно на его единственную и неповторимую душу не менее пятидесяти двух квадратных метров полезной жилплощади. Это не считая ванной, туалета, кухни, лоджии и коридора. А еще ему позарез необходим компьютер, интернет, пейджер, миксер и автомобиль. И это - вовсе не богатство, а так, очень средненький уровень.

А где же все это взять? И рухнула великая наша держава от одного лишь всенародного осознания своей нищеты и ущербности.

Ну а сами-то американцы давно ли поняли, что жизнь без пейджера и миксера - это не жизнь, а прозябание? Вспомните хотя бы практику словоупотребления, привычную для Тома Сойера. "Другой костюм" - это выражение гораздо лучше, чем декларация о доходах, давало представление об уровне материального благосостояния среднего американца. Именно среднего, потому что даже Гек Финн, не говоря уже об индейце Джо или негре Джиме, жил несравненно беднее Тома. Оставалось бы словосочетание "другой костюм" столь же понятным и для нынешнего американца, - и не услышали бы мы никогда словосочетания "глобальный экологический кризис".

Нецивилизованный наш менталитет

и антидемократическое общественное устройство

Каковы же социально-психологические последствия того, что и в географии, и во внешней политике у нас все не как у людей?

Тот общественный строй, который выработала Россия за все века своего чрезвычайного положения, конечно, ничем не напоминал социальное устройство других, благополучных стран. И наша экономика, созданная в эпоху всеобщей и вечной мобилизации, никак не могла быть рыночной, она не могла быть похожей на чью угодно иную экономику.

Вечные войны, вечные потери, бесконечные лишения закалили характер, сформировали тот самый наш менталитет, который не позволяет нам нынче войти во "все цивилизованное человечество". Бережливость, систематичность, пунктуальность не могли пустить глубоких корней в нашем жизненном укладе. Зачем копить, беречь на века, зачем привязываться к бренным материальным благам, если все равно следующей весной, лишь только зазеленеет трава, придет татарин и все дотла разграбит? Даже правительство не разрешало мужику заводить житницы, хлеб надо было прятать в ямы. При первом известии о приближении врага каждый хозяин обязан был своими руками сжечь дом и все постройки, чтобы оставить нападающим выжженную землю. После этого все население окрестных деревень должно было идти в ближайший город сидеть в осаде. "Нередко плоды долголетних трудов уничтожались в один день", - пишет Н.И. Костомаров [82, с. 137].

Понятно, что русский с детства, от века был равнодушен к удобствам, привык переносить голод и холод, тесноту и духоту, приводя в изумление чужеземцев своим сверхчеловеческим терпением. Молодой человек, даже богатый, никогда не спал в постели, для этого существовали пол или лавка, простой же народ вообще не знал, что такое постель. Если были армии, которые лучше русских брали крепости, то в перенесении тягот осады у нашего солдата не было равных.

Русский народ много столетий жил на грани уничтожения. Коллективизм, взаимопомощь, чувство локтя не могли не закрепиться в нашем менталитете, иначе бы мы не выжили.

И сама наша история сделала нас государственниками, потому что только крепкое государство могло сохранить жизнь на наших землях. А крепким бывает только государство, управляемое твердой рукой. К чему приводят политические "свободы", мы насмотрелись на примере соседней, и братской - славянской - Польши. Защищать многовековое польское общественное устройство договаривались между собой... враги Польши, потому что знали, - ничто не может так ослабить страну, как отсутствие твердой власти.

Единодержавие, монархия, тоталитаризм, называйте как угодно, смысл один - неограниченная власть в одних руках, только такая форма политического управления инстинктивно принималась русским народом. Русский воин всегда шел в бой за олицетворенную государственность - или за бога, царя и Отечество, или за Родину, за Сталина.

Польский специалист по русской истории Казимир Валишевский заставляет героев своей книги "Смутное время", москвитян, делать такие признания поляку Маскевичу: "Вам дорога ваша свобода, а нам дорого наше рабство" [15, с. 233]. Но особенно популярной стала тема рабской натуры русского человека в нынешних демокрадовских писаниях: "Могут ли рабы выбирать?"

Итак, согласно утверждениям наших врагов, рабство изначально присуще нам, оно у нас в крови, в истории, в привычках. И свидетельством тому многовековое наше крепостное право, а окончательным доказательством - покорность совков сталинской и вообще коммунистической тирании.

Вот с зарождения наших черт национального характера давайте и начнем.

Посмотрите хотя бы на географическую карту. Ну как на наших просторах, где воля без конца и без края, могло возникнуть рабство? Не прижились же рабовладельческие отношения ни у одного из северных племен! Да там не из чего даже цепи сделать и стены тюрьмы, да первое же стихийное бедствие, пурга, гололедица, когда так нужна самомалейшая искренняя поддержка и помощь, поставит последнюю точку на всех рабовладельческих отношениях! Если против тебя не только жесточайшие природные катаклизмы, а еще и ненависть порабощенных, только и ждущих, пока ты споткнешься, чтобы свести с тобой счеты, то выжить в таких условиях невозможно.

А в лесу, при нашей рассредоточенности и нашем малолюдье, когда ты остаешься то и дело один на один со всем мирозданием, когда за каждым поворотом, за каждым деревом и каждым кустом - неизвестность, непредсказуемость, когда ты в любой момент должен быть готов к полному включению всех своих сил и всех возможностей, к мобилизации волевых резервов из самых глубоких тайников души?! И если ты раз за разом оказываешься сильнее любых неожиданностей, если ты убедился, что полностью готов к преодолению, - прежде всего своих страхов, сомнений и неуверенности, - то неизбежно появятся в твоем характере гордость, достоинство, несгибаемость. Героев рождают победы.

Вот каким чувствовал себя некрасовский Савелий, богатырь святорусский, клейменый, да не раб:

...С медведями

Справлялись мы легко.

С ножищем да с рогатиной

Я сам страшней сохатого,

По заповедным тропочкам

Иду: "Мой лес!" - кричу [107, с. 411].

И когда нет европейской упорядоченности и законопослушности, когда живешь своим загадом, откуда взяться рабству в характере?

И еще одна причина, по которой русские не могли стать и не стали рабами. "Услады воспитывают душевное убожество, столь присущее рабству; правители хорошо знают, что все потребности, к которым привыкает народ - это цепи, которые он на себя возлагает... Какое ярмо можно возложить на людей, которые ни чем не нуждаются?" - так жестко и однозначно ставит вопрос Жан-Жак Руссо [117, с. 68]. Это только интеллигенция, которая без своей подлой сытости и жить не может, для которой теплый туалет и жизнь уже почти синонимы, это только аристократия, которая может есть лишь паюсную икру и пить лишь шампанское, это только американцы, которые без автомобиля, ранчо и миллиона в банке уже и людьми себя не считают, это они - прирожденные рабы, но не народ, прежде всего русский, самый привычный к любым невзгодам и нехваткам.

В нашей стране всегда господствовало резкое, принципиальное отвержение богатства, жажды наживы, конкуренции. И это отнюдь не голословное утверждение. Вот результаты исследований историка И.Я. Фроянова [140, с. 487]. Московский купец П.А. Бурышкин в 1912 году отмечал, что в России не было того культа богатых людей, который наблюдается в западных странах. Не только в революционной среде, но и в городской интеллигенции к богатым людям было не то чтобы неприязненное, а - малодоброжелательное отношение. И если уж в "европеизированной" революционной и интеллигентской среде было такое отношение к богатым людям, то в народной, крестьянской толще - и подавно. Кулаками, мироедами не зря называли на селе богатых мужиков - ростовщиков-лихоимцев, что нашло свое отражение даже в словаре В.И. Даля.

М.И. Леденев, очень много написавший о России, о земле и о крестьянстве, долгое время боялся писать о кулаках, потому что напиши правду, такое подымется, с грязью смешают, в порошок сотрут! И только на смертном одре, уже понимая, что его дни сочтены, он отважился.

"Как же тогда овладела массами идея революции?

А вы, читатель, подумайте сами, что могло родиться в душе у вернувшегося с фронта (по обыкновению с винтовкой) мужика, увидевшего, как его жена батрачит на соседа, откупившегося от солдатчины? Гнев и ненависть! Так оно и было.

Никто из вернувшихся с фронта солдат не забогател своим подворьем, никто не забогател из покалеченных и здоровых, но - размножились кулаки. Сейчас об этих "несчастных" крепких мужиках писать стали поменьше. В начале же "перестройки" насаждалась мысль, что в России кулаков вообще не было, а были хорошие работники, разбогатевшие своим трудом, и были плохие работники, лентяи и неумехи. Но обратимся к Д.И. Менделееву: "А кулак, паразит, мужикам житья не дает! "

Кулачество, как двойственный класс, с одной стороны - труженик, с другой - паразит, начало развиваться "вширь и вглубь" с 1861 года, когда некоторые помещики из-за неумения хозяйствовать стали в массовом порядке продавать свои земли и даже имения зажиточным крестьянам. Вот почему острый ум Д.И. Менделеева предугадал грядущую беду задолго до войны и революции. Столыпинские реформы и империалистическая война умножили это сословие тружеников-паразитов" [93, с. 272].

Вот она, - разгадка кулачества, и для меня понимание пришло только после знакомства с исследованиями Михаила Ивановича. А он черпал свои знания не только из библиотек, но и из своего личного и фамильного опыта, - памяти предков, не абстрактных, а своих, мужицкой черноземной династии Леденевых. И вот почему проблема эта так сложна, - собственность кулака двойственна, и в беспощадной полемике враждующие стороны выхватывали то одну составляющую мужицкого богатства, то другую. Часть собственности была действительно нажита своим трудом, скорее всего первичная, изначальная, и ее-то предприимчивый сельский капиталист пускал в оборот, отдавал в рост, ссужая бедняку под огромные проценты или под будущие отработки. Таким образом он наживался чужим трудом, на чужой беде, богатея и подминая под себя всю деревню, всю округу... И абсолютно большая часть его собственности - неправедная, ворованная.

И тогда я вспомнил, что ведь то же самое я читал и раньше - у А.Н. Энгельгардта, у митрополита Евлогия. Его Высокопреосвященство вспоминает о тяжелом крестьянском детстве: "Необходимость доставать нужные детям деньги на школу заставляла отца прибегать к крайней мере - займу у целовальника, у кулака. Приходилось соглашаться на огромные бесчеловечные проценты. За 10-15 рублей займа кулак требовал 4/5 урожая! ...Отец унижался, старался кулака задобрить, заискивал - и наконец с усилием высказал просьбу. Кулак ломался, делал вид, что ничего не может дать, и лишь постепенно склонялся на заем, предъявляя неслыханные свои условия" [43, с. 18].

Так почему же только после обсуждения с Михаилом Ивановичем я смог сам для себя решить эту проблему? Да, конечно, тут было и человеческое доверие, - вот он, собеседник, и я смотрю ему прямо в глаза и вижу, что он не врет, не искажает правду.

Что ж, было и это. Но главное все же в другом, - только у М.И. Леденева я увидел одновременно обе стороны правды о кулацкой собственности, и почитаемую трудовую, и ненавидимую ростовщическую. Вот он, дар исследователя!

Тот же купец П.И. Бурышкин обращает внимание на то, что в русской литературе почти не было положительных типов "деловых людей", да они и не удавались тем, кто пытался их описать.

Любить это отдавать, а брать значит ненавидеть. Стремление к богатству, алчность - это сгусток ненависти. Насколько же надо ненавидеть ближнего, общество, природу, чтобы хапать, хапать, вырывать кусок из горла у ближнего, отнимать у общества, истощать природу!

А если ты ни у кого ничего не хочешь отнять, если ты готов помочь любому попавшему в беду, зачем нужны право, силовые органы, адвокатура и прокуратура? Кому нужно подозревать тебя в чем-то плохом, подглядывать за тобой, уличать и обличать? И если ты сам не подозреваешь ближнего в том, что он воспользуется своими преимуществами (а физического, да и интеллектуального, равенства в природе никогда не бывает) тебе во вред, зачем же ты будешь ограничивать его свободу действий? И если вами обоими никто не будет командовать, принуждать вас к чему-то, заставлять и приневоливать, что может стрястись такого плохого? Зачем организация, когда и без нее все идет хорошо? Когда есть доверие, нужна ли регламентация?

Анархическая натура русского мужика описана слишком многими, но не меньше циркулирует указаний и на противоположную черту его характера - готовность к подчинению, к исполнению приказов. И это порождает вопросы.

Как анархия сочетается с монархией, с диктатурой и, если угодно, с тоталитаризмом?

Абсолютно естественно.

Чукчи были самым независимым и свободолюбивым племенем на всем континенте, они не признавали ничьей власти над своим народом, и в их обществе тоже не было никакой власти, ни один чукча не смел ничего приказать другому чукче. Но на время войн они выбирали себе предводителя, которому повиновались беспрекословно. Да разве можно идти в бой нестройной толпой, с которой справится любой немногочисленный, но организованный отряд? Сплоченные легионы Цезаря без малейшей задержки разделывались с несметными множествами могучих, воинственных и мужественных кельтов. Спаянные единой волей когорты Александра Македонского как нож сквозь масло проходили без потерь через неисчислимые полчища восточных варваров.

Да только ли на войне необходимо единство действий? Попробуйте выйти в море на корабле, на котором не установлено единоначалие, совершенно необходимое в экстремальных ситуациях. А других ситуаций в море и не бывает. Нет уж, тут не до демократии, тут рассусоливать, дискутировать и вотировать некогда. Потонешь за здорово живешь! - это ясно каждому.

Вот и любые самые свободолюбивые анархисты в предвидении чрезвычайных событий вынуждены были учреждать у себя абсолютную монархию, то есть, в буквальном переводе с греческого, единоначалие. Ахейцы, собираясь в поход, выбрали вождем Агамемнона, но они, правда, не сильно его и слушались, из-за чего и просидели под стенами Трои десять лет. Вряд ли можно найти в истории более бесшабашное и вольное сообщество, чем наши казаки. Но походного атамана они выбирали всегда. При этом на казачьем круге, провозглашавшем новоизбранного руководителя, над головой атамана вешали саблю. Чтобы не забывал товарищество. Не зарывался. Иначе... И бывало, что сабля шла в ход. Или - не оправдавшего доверия "сажали в воду", то есть завязывали в мешок - и в реку.

У классического анархиста батьки Махно во время войны существовала даже собственная чрезвычайка: "Я Лева Задов, со мной шутить не надо!" И те, кто шутить пытался, раскаивались в этом, но слишком поздно. "Когда Махно находился в Гуляйполе, абсолютная власть, в том числе власть казнить и миловать, принадлежала ему одному" [21, с. 14].

Вот вам и анархия с монархией, вот вам и вольность с тоталитаризмом.

И эти социальные нормы пронизывали русское общество по всей вертикали. Начиная с низов. Основу нашей жизни всегда составляли коллективы - крестьянская община, городская артель, монашеская киновия. А сверху - царь-батюшка или генеральный секретарь с абсолютной, как у анархиста Махно, властью. На время чрезвычайного положения. А не чрезвычайного в нашей истории и не было.

Русская культура уникальна не потому, что она изначально была не такой, как все другие, - нет, в своих первоистоках все народные культуры были гармоничными; просто мы сохранили к данному моменту гораздо больше от прошлых идеалов, чем другие.

И потерянный рай всех религий - это и есть община, народная культура, в этом и корень проблем, в этом и надежда на выход из кризиса, и для нас-то эта надежда вполне реальна, а вот для американцев и французов...

Уж очень они привыкли к своей сладкой паразитической антиприродной жизни.

Радость слияния и трагедия отчуждения

"У гиляка крепкое, коренастое сложение, - писал А.П. Чехов о своих сахалинских новых знакомцах. - Кости у него толсты и отличаются сильным развитием всех отростков, гребней и бугорков, к которым прикрепляются мышцы, а это заставляет предполагать крепкие, сильные мышцы и постоянную, напряженную борьбу с природой. Тело у него худощаво, жилисто, без жировой подкладки; полные и тучные гиляки не встречаются. Очевидно, весь жир расходуется на тепло, которого так много должно вырабатывать в себе тело сахалинца, чтобы возмещать потери, вызываемые низкою температурой и чрезмерною влажностью воздуха. Понятно, почему гиляк потребляет в пищу так много жиров. Он ест тюленину, лососей, осетровый и китовый жир, мясо с кровью, все это в большом количестве, в сыром, сухом и часто мерзлом виде" [144, с. 146-147].

Такое же огромное количество энергоресурсов потреблял и камчадал, и потому, завалив медведя, он первым делом принимался жировать; не меньше энергии расходовал русский ямщик, чтобы не замерзнуть в степи, русский лесоруб, от которого пар валил на морозе, и - "кашу маслом не испортишь" - пословица, не очень понятная европейцу, привыкшему к умеренности во всем.

Давайте задумаемся: откорм скота им, представителям натовской цивилизации, обитателям теплых стран, обходится в три раза дешевле, чем нам, то есть их скот может позволить себе съесть в три раза меньше, чем наша Буренка, чтобы прирасти на столько же пудов и унций. Но ведь и Homo sapiens - тоже некоторым образом животное, у него тоже четыре конечности и один желудок, и он тоже переваривает пищу, усваивает и перерабатывает внешнюю энергию по тем же законам природы.

И тогда получается, что нам нужно для жизни в нашей суровой природе втрое больше материального продукта, а скудная наша природа производит его втрое меньше... Как же быть с этими ножницами?

Очень просто - не предъявлять претензий, носом крутить поменьше: "А наша невестка все трескат: есть мед - мед жрёть, нет меда ... как бы это высказаться поделикатней? ... ну, в общем, это самое жрёть.

Чукча потреблял, особенно зимой, еще большее, чем гиляк, чем русский, прямо огромнейшее количество жира - оленьего, тюленьего, моржового, китового, рыбьего и птичьего. А если не было жира? Он ел все, что под руку подвернется. Евражек и тарбаганов, это грызуны такие, вроде сусликов, личинок оленьего подкожного овода, кислую рыбу, квашеную моржатину и китятину, полупереваренное содержимое оленьего желудка...

Мы, русские, тоже должны быть гораздо менее расточительными, чем европейцы, всячески урезать себя в лишних, ненужных, искусственных потребностях, чтобы получить от природы только самое-самое необходимое. Так оно и выходило. Страной общинного равенства, нацией без потребностей называли нас пораженные представители натовской цивилизации в начале XX века. [118, с. 172]. И правда, - что русскому в радость, то для немца смерть.

Вот как историк народной культуры Николай Иванович Костомаров описывает наш уклад жизни: "Русский народ приводил в изумление иностранцев своей терпеливостью, твердостью, равнодушием ко всяким лишениям удобств жизни, тяжелым для европейца, умеренно трудолюбивого, умеренно терпеливого и знакомого с правильным и расчетливым комфортом. С детства приучались русские переносить голод и стужу. Детей отнимали от грудей после двух месяцев и кормили грубою пищею; ребятишки бегали в одних рубашках без шапок, босиком по снегу в трескучие морозы; юношам считалось неприличным спать на постели, а простой народ, как уже было замечено, вообще не знал, что такое постель. Посты приучали народ к грубой и скудной пище, состоявшей из кореньев и дурной рыбы; живучи в тесноте и в дыму, с курами и телятами, русский простолюдин получал нечувствительную, крепкую натуру. На войне русские удивляли врагов своим терпением: никто крепче русского не мог вынести продолжительной и мучительной осады, при лишении самых первых потребностей, при стуже, голоде, зное, жажде. Подвиги служилых русских людей, которые открыли сибирские страны в XVII веке, кажутся невероятными. Они пускались в неведомые края с скудными запасами, нередко еще испорченными от дороги; истратив их, принуждены бывали по нескольку месяцев сряду питаться мхом, бороться с ледяным климатом, дикими туземцами, зимовать на Ледовитом океане, а по возврате из такого тяжелого путешествия нередко в благодарность были обираемы и оскорбляемы воеводами. Но как ни противоположным кажется образ жизни знатных и простых, богатых и бедных, натура и у тех, и у других была одна: пусть только бедному простаку поблагоприятствует счастье, и он тотчас усвоит себе неподвижность, тяжеловатость, обрюзглость богатого или знатного лица; зато знатный и богатый, если обстоятельства поставят его в иное положение, легко свыкнется с суровой жизнью и трудами. Прихоти были огромны, но не сложны и не изысканны. С одинаким воззрением на жизнь, с теми же верованиями и понятиями, как и у простолюдинов, знатные люди не успели отделиться от массы народа и образовать замкнутое в себе сословие. Посты имели в этом отношении благодетельное влияние на нравственность и на поддержку основ равенства в народе; посты не давали богачу утопать в обжорстве и сластолюбии, до невозможности низойти к убогому столу простолюдина. В посты царь ел одну пищу с крестьянином. Небезопасное положение края, частые войны, неудобства путей и затруднительность сообщения между частями государства не допускали высшие слои русского народа опускаться в восточную негу: они всегда должны были ожидать слишком внезапной разлуки с своими теплыми домами и потому не могли к ним пристраститься; слишком часто приходилось голодать им поневоле, чтоб было не в силах обходиться без пряностей и медов; слишком повсеместно встречали смерть, чтоб дорожить вялой жизнью" [82, с. 108-109].

Да и не такими уж богатыми были наши "высшие слои", свидетельствует В.О. Ключевский [72, с. 109-110]. В 1289 году в местечке Любомли умирал могущественный князь Владимир Василькович Волынский, построивший несколько городов и множество церквей. Во время своей продолжительной и тяжкой болезни он лежал в своем доме на полу на соломе. А Иван I Калита (то есть кошель, мошна), один из самых богатых князей, отличавшийся притом большим скопидомством, перечислил в завещании все свое наиболее ценное имущество, которое, как оказалось, вполне можно было бы поместить в один сундук.

Мужик же вечно балансировал между голодом и недоеданием. Богачами называли в Нечерноземье в конце XIX века крестьян, которым хватало хлеба до "нови". С осени мужик кормил семью по три раза в день, зимой - по два раза, а весной и ранним летом, до урожая, хорошо если хотя бы по разу. Спасаясь от голодной смерти, он брал весной у барина хлеб под расплату летней работой, и после этого был вынужден убирать чужую рожь, в то время как своя осыпалась, таким образом загоняя себя в безысходный тупик.

...Американец, возможно, выдержит и более суровые условия, чем русский, но лишь как временные, экстремальные, а вот жить при них постоянно он не согласится, потому что не в радость они ему, а в тягость.

В сравнении же с чукчей у нас все наоборот. Я очень долго задавался вопросом, почему не бывает русских пастухов? Расспрашивал, терроризировал своих кочевых коллег. Ну, вообще-то, неуверенно отвечали они, бывают. Но надолго русские в табуне не застревают. Максимум два года, больше не выдерживает никто. Русскому жить в таких условиях - нужно напряжение, приходится постоянно заставлять себя терпеть, терпеть, терпеть, стиснув зубы, а всю жизнь не прозаставляешь. Для чукчи же почти полное, в понимании европейца, отсутствие потребления совершенно естественно, слияние с природой доставляет ему радость.

Мороз и солнце - день чудесный, восклицал русский дворянин, вырвавшись на полчаса из уютной хорошо натопленной гостиной на улицу. А слабо ему было остаться на льду Невы целый день? А целый месяц? Целую жизнь? Нет, не под силу оказался бы такой подвиг ни русскому аристократу, ни даже русскому мужику. А вот чукотский мужик, равно как и чукотский аристократ, не находил в том ничего особенного. Для него это и была привычная норма жизни.

Помню, когда я впервые познакомился с камчатским Севером, я спрашивал у аборигенов, а как они выносят свою суровую зиму. И меня удивлял их ответ, один на всех, кого ни спроси, и безо всяких оттенков или сомнений. Любят они свою зиму, больше - самым любимым временем года называют то, от чего у европейца-горожанина мороз по коже пробегает, стоит лишь представить.

Трудно найти на земле менее благодатные места, чем Чукотка и Корякское нагорье. Мало того, что зимой здесь замерзает ртуть в градусниках и водка в бутылках, здесь еще и ветры дуют в студеную пору, - шапку унесет вместе с головой. Не всегда выдерживают эти холода маленькие каюю и не успевшие повзрослеть олешки.

На вершинах гор стоят триангуляционные знаки - легкие сварные пирамиды из стальной арматуры. Некоторые из них деформированы, пригнуты к земле. Некому наклонить металлическую конструкцию, кроме ветра.

Вдобавок на большей части этой территории нет никакого топлива. Хорошо еще, если упорный искатель найдет хоть ивовые прутики толщиной с карандаш. Как спастись тут от лютого холода?

И все же в теплые месяцы в северных краях еще труднее. "Чертовой порой" называют лето красное местные кочевники. Торопясь сделать запасы за короткое лето, свирепствуют несметные полчища комаров, мошки. Никому от них нет житья. Даже ко всему привычных диких зверей заедают они нередко насмерть. Намного населеннее была бы тундра и прилегающая тайга, если бы не маленькие нахальные кровопийцы.

А люди живут. Живут и радуются. Любовь к такой природе - это совсем не то, что любовь к пляжам Копакабаны или к солнышку и теплу Лазурного берега. Там можно только балдеть и разлагаться, здесь - радоваться преодолению и единению. Прекрасная и суровая природа - не потребительский продукт, подлежащий дележу, здесь и возникнуть не может представления о борьбе за место под солнцем. Здесь и самой проблемы дележа не возникает, здесь все общее, все родное.

"Не собирайте себе сокровищ на земле..." Вот в чем самый простой и самый глубокий секрет счастья.

Так как же все-таки чукча ухитрялся выжить при таком минимальном потреблении?

...На рекламном плакате - комплект оборудования для добычи нефти на Аляске. Цельнометаллические блоки, как на Луне. Изоляция от окружающей среды абсолютна. Внутренние параметры поддерживаются на оптимальном для белого человека уровне. Как на улице в Вашингтоне или в Брюсселе. Сколько же тогда будет стоить жизнеобеспечение в расчете на одного человека? Я уж не говорю, что это будет не жизнь, а убогое механическое существование. Вахта, как на космической орбитальной станции. "И снится нам трава, трава у дома, зеленая-зеленая трава..."

А у чукчи баланс энергии сходится на несравненно более низком уровне затрат. С одной стороны, коренной житель Чукотки мог удовлетвориться и более низкой температурой, чем нефтяник в своем лунном модуле, а с другой стороны, для обеспечения той же самой температуры ему требовалось гораздо более скромное количество энергоресурсов.

В чукотской яранге на каждого жильца приходилось поменьше, чем пятьдесят два квадратных метра жилплощади, потому что вся яранга занимала площадь вдвое меньшую. А проживали в ней по двадцать-тридцать человек. Несколько семей размещались здесь, как в многокомнатной квартире. Каждая занимала по отдельному пологу. Это узкий пенал из оленьих шкур внутри круглой внешней юрты тоже из шкур - чоттагина, защищавшего людей только от ветра. Снизу теплоизоляцию обеспечивал толстый слой сухого мха и несколько слоев шкур.

Во внутреннем пологе нельзя было даже встать во весь рост и уж тем более шагу шагнуть по этому жилью. Геологу это вполне понятно. В нашей палатке ничуть не просторнее. Разница одна - мы можем перебиться, то есть укрыться от дождя и переспать ночью, в таком "жилье" пару месяцев полевого сезона, а чукча живет в такой палатке всю жизнь. И другого жилья, уже без кавычек, у него просто нет.

Внутреннее отопление - только жирник, то есть глиняная плошка с оленьим или тюленьим жиром, в которой плавает фитилек, ссученный из стебельков или волокон мха. Вот такой-то коптящий огонек и должен был создавать весь внутренний климат. Понятно, что теплопотери должны были быть исключены. А потому шкуры подтыкались за подстилку предельно тщательно. И - никакого доступа "свежего воздуха". Свежий воздух - это лютый холод, это мгновенная смерть. А ведь еще и "удобства", что-то вроде кожаного унитаза, были внутри, общие для всех обитателей, мужчин и женщин, взрослых и детей, гостей и хозяев. Выйти "до ветру", как из русской избы, никак нельзя все по той же причине - выстудишь, не согреешь. И мокрую, отпотевшую одежду и обувь надо было высушить к утру все на том же единственном фитильке. Нетрудно представить, какая атмосфера создавалась в этом спальном помещении к утру. Острую нехватку кислорода можно было сравнить лишь с еще более острым избытком всех прочих газов. Только тренированные чукотские легкие могли выдержать крутой дух яранги. И если вы привыкли к комфорту хорошо вентилируемых помещений, и у вас при чтении этого протокольно точного описания возникают негативные эмоции, то поставьте себя в положение путника, замерзающего в тундре и вдруг попавшего в теплую чукотскую ярангу. Она покажется вам не адом, а истинным раем! Именно потому в воспоминаниях европейца так редко проскальзывают жалобные или критические нотки.

Итак, главный энергетический принцип северянина - минимум жилплощади, минимум поступления тепла, максимум герметичности.

Так что даже в замерзающем Приморье погибнуть от холода можно лишь по этнографической безграмотности. Чоттагин у вас есть, то есть внешнюю защиту хотя бы от ветра ваша нетопленая квартира вам обеспечит. А дальше - устраивайте внутренний полог площадью два на полтора, побольше слоев тряпок и одеял поверху, потолще подстилку на пол, какую-никакую лампадку внутрь, не забудьте туда же и удобства, - уж о ведре для соответствующих целей Россия, надо полагать, еще не позабыла - и долгой вам счастливой жизни наперекор морозам и веерным отключениям!

"Что касается гиляцких юрт, то и тут на первом плане требования сырого и холодного климата. Существуют летние и зимние юрты. Первые построены на столбах, вторые представляют из себя землянки, со стенами из накатника, имеющие форму четырехугольных усеченных пирамид; снаружи накатник посыпан землей. Бошняк ночевал в юрте, которая состояла из ямы в 1/2 арш. глубиной, вырытой в земле, и покрытой тонкими бревнами наподобие кровли, и все это было обвалено землей. Эти юрты сделаны из дешевого материала, который всегда под руками, при нужде их не жалко бросить; в них тепло и сухо, и во всяком случае они оставляют далеко за собой те сырые и холодные шалаши из коры, в которых живут наши каторжники, когда работают на дорогах или в поле. Летние юрты положительно следовало бы рекомендовать огородникам, угольщикам, рыбакам и вообще всем тем каторжникам и поселенцам, которые работают вне тюрьмы и не дома" [144, с. 147]. Каторжники и огородники, работающие не в тюрьме и не дома, учтите, что эти рекомендации принадлежат этнографу, которого знает любой русскоязычный читатель - Антону Павловичу Чехову.

Чем дальше к югу, чем дальше от ледяной пустыни, тем больше возрастали мощности жилищной теплоэнергетики, тем менее жесткими становились требования к минимизации жилплощади и теплопотерь. Огня и свежего воздуха в чуме тунгус мог себе позволить гораздо больше, чем чукча.

А ведь и русский мужик отнюдь не всегда топил печку сколько душе угодно и не имел возможности выскакивать за ночь до ветру бессчетно. В безлесном Черноземье, да и в московском, тульском, смоленском Нечерноземье с дровами были такие неразрешимые проблемы, что крестьянин зачастую подряжался к барину на уборку картошки на условиях - уберет десятину, и может брать себе в качестве платы за работу картофельную ботву с этой десятины. На зиму, чтобы было чем печку топить. И вот этот-то мужик воспринял бы этнографические чукотские описания безо всякого иронического оттенка! Потому что прятался он от холода в одном - тесном! - помещении с телятами и козлятами.

Ну а так как грядет экологический кризис, и вся безумная потребительская цивилизация непременно рухнет, то придется нам возвращаться к неистощительному природопользованию, и вот тогда-то нам понадобятся точные знания о том, как устанавливалась гармония с природой. Да еще придется вносить и поправку - истощенная, отравленная природа будет способна давать меньше, а деградировавший, расслабленный и изнеженный наш организм будет требовать больше. Не компьютерные технологии придется нам разрабатывать, а чукотские разработки по теплосбережению совершенствовать.

Были, однако, у этой драконовской жилищно-энергетической минимизации и свои плюсы. Большие, даже - огромные!

Понятно, что с улицы в жилое - да какое там жилое, спальное! - помещение ни чукотского, ни нанайского, ни русского мальчишку совсем не тянуло. И вся их жизнь за очень малым исключением проходила на природе.

Днем чукотские ребятишки, до пояса голые, носились по снегу босиком и без шапок между ярангами. Замечаете почти буквальное сходство с описанием такого же русского детства? И вырастали дети закаленными, готовыми ко всяким невзгодам, охотниками, воинами, рыбаками, пахарями... И любые природные явления дарили им радость. У природы нет плохой погоды, ну в самом же деле, - плохим может быть только наше отношение к ней. И чем выше приспособленность, тем многогранней и ярче наслаждения. "Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные..." Не были бы румяными, здоровыми, не смогли бы пьянеть от мороза. А что, шквальный ветер на перевале, шторм на море, который ты в состоянии одолеть, разве не пьянят радостью? Над седой равниной моря ветер тучи собирает, между тучами и морем гордо реет буревестник, черной молнии подобный. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и тучи слышат радость в смелом крике птицы. Вот он, вечный источник счастливой жизни, - в готовности ко всему, на что щедра природа! И преодолевать надо не природу, а свои слабости.

Конечно, все рассказы о приспособленности к природе касаются только нецивилизованного чукчи. Цивилизованный живет в благоустроенной квартире, смотрит телевизор, лежа на диване; он и пищу себе готовит в микроволновке и разговаривает с родней по сотовому телефону. То есть по главному параметру, по минимальной потребности, по максимально щадящему отношению к родной природе, он уже не чукча.

И такого чукчу Чукотка уже не прокормит. А почему же тогда Аляска способна прокормить эскимосов?

Эскимос живет на всем привозном. Свое пропитание для него лишь приварок. У него всё - дары цивилизации, а не местной природы. Так что же, получается, - американцы бескорыстно кормят аборигенов? Что-то уж очень на них не похоже.

Нет, они содержат эскимосов совсем не в убыток себе. Эта благотворительность - их плата за нефть и газ Аляски, принадлежащие аборигенам. Следовательно, эскимосы сами себя обеспечивают и еще американцев подкармливают, проедая свои невосполнимые эволюционные запасы. Живут взаймы из будущего. Чем народная культура отличается от городской цивилизации, - тем что народ жил в гармонии с природой, используя только ту часть солнечной энергии, которая доставалась ему непосредственно от солнышка, не запуская руку в кладовую, не лишая будущие поколения возможности жить так же счастливо, как и они. То есть - цивилизованные эскимосы уже утратили свою народную культуру, и вовсе они и не эскимосы, а самые обыкновенные американцы.

Есть и еще один неожиданный поворот в проблеме взаимопроникновения культур. На наших приамурских землях нынче хозяйничают китайцы. Совхозы перестали существовать, поля не обрабатываются, и на всей территории Смидовичского района только один-единственный фермер распахивает что-то около двенадцати гектаров. Нынешние владельцы совхозных земель, уж не знаю, как их и называть - ООО, АОО, ЗАО, или как там еще - сдали много площадей в аренду китайцам.

И вот мои оппоненты доказывают с пеной у рта, - посмотри, какие урожаи получают они на наших землях! Вот тебе и баланс энергии, вот тебе и русская, равно как и советская, земледельческая культура!

В том же районе поселился и наш знаменитый хабаровский целитель-травник А.К. Пехтерев. Он принялся выращивать там лечебные растения. И все китайское земледелие у него перед глазами. Возмущается наш знаток природы, - да вы только посмотрите, как они хозяйничают, ведь после них даже бурьян не вырастает! Это же классический пример истощительного природопользования. И это уже не те патриархальные китайцы, сельскохозяйственная культура которых обеспечивала почве полное возвращение всего, что из нее извлекалось!

Так что трагедия человечества - в том, что надежды на благополучный выход из экологического кризиса тают по мере утраты народной культуры. И чукчи уже не чукчи, и эскимосы не эскимосы, и китайцы не китайцы...

А вот остались ли мы еще русскими?

Богатство - причина всех извращений и кризисов

Жизнь в условиях минимума потребления развивает отношения взаимопомощи вместо конкуренции, коллективизма и общинности вместо индивидуализма и эгоизма, нестяжательства и антипотребительства вместо алчности.

Исходным, фундаментальным фактором, формирующим социум, всегда является отношение к богатству. Особенно в краях со скудной природой. Ведь здесь урвать много - не только безнравственно, но и жестоко, потому что отнимать у ближнего приходится не просто кусок, а последний кусок. И потому здесь богатство уже не кража, а убийство.

Давайте рассмотрим отношение к богатству, характерное для нашей, общечеловеческой, цивилизации на фоне отношения, сложившегося в "общечеловеческой", натовской цивилизации.

Вот что пишет основоположник экономики Адам Смит в своем, как считают почему-то некоторые, антиэкономическом труде "Теория нравственных чувств": "Если "Богатство народов" написано в предположении, что человек руководствуется эгоистическими мотивами в своих поступках, то "Теория нравственных чувств" исследует мотивы симпатии" [13, с. 87]. Стремление к обогащению А. Смит признает в этой книге общественно полезным побуждением: "Наслаждения, доставляемые богатством и знатностью, если мы посмотрим на них под таким широким углом, поражают наше воображение как нечто благородное, великое и прекрасное, оправдывающее все труды и мучения, необходимые для их достижения.

И хорошо, что сама природа обманывает нас в этом отношении: производимая ей в нас иллюзия возбуждает творческую деятельность человека и постоянно поддерживает ее. Эта иллюзия побуждает возделывать землю, заменять лачуги домами, сооружать огромные города, создавать науки и искусства, которые облагораживают и облегчают наше существование. Этой иллюзией объясняется в особенности совершенное изменение земной поверхности: она превратила непроходимые дремучие леса в цветущие плодоносные равнины; она превратила пустынный и бесплодный океан в источник неведомых до того сокровищ и в великую дорогу для общения между собой всех народов земного шара. Своей деятельностью человек заставил землю удвоить плодородие и питать большее число людей. Природа не без цели побуждает бесчувственного и гордого землевладельца оглядывать жадными глазами свои обширные владения и пожирать в своем воображении покрывающие их богатые жатвы, не помышляя ни на минуту о потребностях своих ближних. Последний подтверждает собой известную поговорку о глазах более жадных, чем брюхо. Его желудок не находится в соответствии с его желаниями и не может вместить в себя больше, чем желудок простого крестьянина. Он поневоле должен отдать часть того, что потребить не в состоянии, человеку, который приготовил бы для него самым изысканным способом то небольшое количество пищи, какое он может съесть; который бы соорудил и украсил занимаемый им дворец; который бы заботился о безделушках и излишних вещах, питающих его тщеславие. Все люди, удовлетворяющие его удовольствия и его роскошь, получают от него часть предметов, необходимых для их жизни, которых они тщетно ожидали бы от его человеколюбия и справедливости. Земля почти всегда питает все то человечество, которое обрабатывает ее. Одни богатые избирают из общей массы то, что наиболее драгоценно или редко. В сущности они потребляют не более, чем бедные. Несмотря на свою алчность и на свой эгоизм, несмотря на то, что они преследуют только личные выгоды, несмотря на то, что они стараются удовлетворить только свои пустые и ненасытные желания, используя для этого труд тысяч, тем не менее они разделяют с последним бедняком плоды работ, производимых по их приказанию. По-видимому, какая-то невидимая рука заставляет их принимать участие в таком же распределении предметов, необходимых для жизни, как если бы земля была распределена поровну между всеми населяющими ее людьми. Таким образом, без всякого преднамеренного желания и вовсе того не подозревая, богатый служит общественным интересам и умножению человеческого рода" [123, с. 184-185].

В этом мироутверждающем пассаже как в зародыше, содержатся все кризисы: и экологический, и социальный, и духовный. Равно как и вся программа будущей науки экономики - учения о том, как сделать выгодным уничтожение природы.

Проще сказать, Адам Смит рекомендует выжать из земли как можно больше, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Спустя двести пятьдесят лет все его предначертания реализованы, и то, чем он считал возможным гордиться, ныне стало головной болью человечества. Непроходимые дремучие леса действительно превращены в цветущие плодоносные равнины, только теперь это называется немножко по-другому, - на территории Европы уничтожено 96% природных биоценозов, и кислород для цивилизованного человечества вырабатывает отставшая в развитии Сибирь, где еще сохранились "непроходимые дремучие леса". Океан используется в качестве "источника неведомых ранее сокровищ", от чего он становится все более и более пустынным и бесплодным. Человек своей деятельностью заставил почву многократно увеличить свое плодородие, ради чего она была превращена из живого сообщества земли в безжизненное скопление обломков мертвых минералов. Науки и искусства облегчили наше существование настолько, что скоро мы и жевать разучимся. И с "огромными городами" сейчас никто не знает как справиться, - они растут как раковая опухоль на теле природы. И "великие океанские дороги для общения между людьми" видны уже и из космоса, и моряки называют их "масляными дорожками", и покрыли эти масляные дорожки нынче треть поверхности мирового океана.

И в одной только этой паре абзацев из нравоучительного сочинения Адама Смита можно усмотреть и невидимую руку рынка, и трудовую теорию стоимости, и принцип "систематическое суммирование частного зла каким-то образом приводит к окончательному всеобщему добру". В наши дни стало прозрачно ясным, что и невидимая рука рынка довела человечество до красной черты, и суммирование частного зла только сделало зло всеобъемлющим, но не принесло никакого добра, и оценка предмета по критерию - сколько труда в него вложено - привела к полному обесценению природного продукта и к свободному расхищению природных ресурсов.

А фимиам основоположника экономики относительно идиллического мира и согласия между бедными и богатыми был развеян многими более наблюдательными мыслителями. Одним из первых был знаменитый английский писатель и социолог, которого П.А. Кропоткин считает основоположником учения об анархии - Вильям Годвин: "Богатые, давая самую ничтожную долю своих огромных богатств на так называемые дела благотворения, ставили себе это в заслугу, вместо того, чтобы считать себя преступными за то богатство, которое они сохраняли" [25, с. 67].

Так что формула Вильяма Годвина "богатство есть преступление" имеет приоритет перед формулой Пьера Прудона "собственность есть кража", и должна быть признана более истинной.

Не согласился с А. Смитом и великий поэт Англии Перси Биши Шелли:

Англичане, почему

Покорились вы ярму?

Отчего простой народ

Ткет и пашет на господ?

Где у вас покой, досуг,

Мир, любовь, семейный круг,

Хлеб насущный, теплый дом,

Заработанный трудом?

Кто не сеет - жатве рад,

Кто не ищет - делит клад,

И мечом грозит не тот,

Кто в огне его кует [147, с. 98].

А ведь всего-то навсего следовало не забывать о всеобщем законе сохранения: "Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько от чего убавится, столько же присовокупится к другому". Если ты хочешь, чтобы у тебя было много, значит мало будет у ближнего. Если и у тебя, и у ближнего, у всей нации станет много, значит, мало будет у другой нации, у других наций. Если стало много у всего человечества, значит, не осталось совсем ничего у природы. И если вы за богатство - выбирайте кризис на свой вкус. Если будут наслаждаться своим достоянием отдельные богачи или классы богачей, то вы получите кризис социальный. Если богата вся нация - получайте кризис межгосударственный, военный. Если богатым стало все человечество - наслаждайтесь глобальным экологическим кризисом. Только и всего.

А вот у нас на Руси никогда не было почтения к богатству. И никакое богатство не признавалось праведным никогда и не признается праведным до сих пор. И шикарные Тойоты в привычном словесном обиходе называются у нас "крутыми Тойотами", и виллы всегда "крутые виллы". И ни один наш мыслитель не восхвалял богатство так беспардонно, как Адам Смит, и народ всегда знал, - если уж бедный не всегда добрый, то богатый всенепременно жадный и злой.

Об отсутствии у нас в стране уважения к богатству пишет и мой ученый коллега В.В. Юшманов, с которым я полностью согласен. "Государственно-общинный менталитет россиян, негативно относящихся в своей массе к частной собственности, богатству и постоянному, упорному и кропотливому труду, необходимому для его достижения" [149, с. 99] он расценивает как фактор, тормозящий наше экономическое развитие. Просто я считаю, что это хорошо, а коллега - что плохо.

В накоплении богатств, в деформации социальных отношений и в подавлении общественных свобод огромную роль играют деньги, считает Ш. Монтескьё: "У народов, не возделывающих землю, свобода более всего поддерживается тем обстоятельством, что они не знают денег. Продукты охоты, рыбной ловли или скотоводства не могут быть ни накоплены в достаточно большом количестве, ни сохраняться достаточно долго для того, чтобы дать возможность человеку подкупать других; между тем как богатство в форме денежных знаков можно накапливать в любом количестве и раздавать кому угодно.

У народов, не употребляющих денег, потребности не велики, и удовлетворяются они легко, причем все делится поровну. Таким образом равенство у них вынужденное, почему их вожди и не являются деспотами" [103, с. 400].

Что ж, свобода, равенство и братство возможны только там, где нет денег; как только появляются деньги, так появляется и рабство: "Люди, у которых есть деньги, могут вить веревки из тех, у кого нет денег" [132, с. 231]; есть три орудия порабощения - меч, голод, деньги [132, с. 256-260], война в Америке между Севером и Югом велась не между противниками рабства и защитниками рабства, а между сторонниками сохранения физического рабства и сторонниками замены его денежным рабством [134, с. 389]. И это мнение не просто русского, не просто писателя, не просто философа и даже не просто мыслителя, это - бери выше! - мнение Льва Толстого.

Ну а вот что думает Адам Смит насчет системообразующих социальных отношений между бедными и богатыми: "Бедный не смеет ни украсть у богатого, ни обмануть его, хотя то, что приобретается им в таком случае, имеет несравненно большую ценность для него, нежели для человека, которому причиняется вред. Бедному в таком случае совесть напоминает, что он не лучше прочих людей и что несправедливым предпочтением собственных интересов он навлечет на себя негодование и презрение своих ближних, а также и наказание, которое последует за этим, ибо он нарушил те священные законы, от которых зависит порядок и спокойствие общества" [123, с. 143].

Во как! Богатому, значит, совесть не напоминает, что он не лучше прочих людей и что несправедливым предпочтением собственных интересов он навлечет на себя негодование и гнев своих ближних. У него что, в туманном Альбионе совесть совсем отсохла? У нас не так. У нас опять все наоборот. Я уже писал, и неоднократно, что у ненцев, у других северян общественное мнение не осуждало самовольный убой скота бедными в табуне богатого, если владельцы больших табунов наблюдали равнодушно, как бедные голодают. Да ведь даже и в самой Англии, - что, Адам Смит не слышал довольно популярную народную сказку о Робин Гуде, который был положительным героем только потому, что грабил богатых и раздавал бедным?

"Отсутствие средств к жизни, сама нищета возбуждают к себе небольшое сочувствие; сопровождающие их жалобы вызывают наше сострадание, однако трогают нас неглубоко. Мы с презрением относимся к нищему, и, хотя своей докучливостью он вымаливает себе подаяние, он редко бывает предметом глубокого сострадания. А вот перемена судьбы, ниспровергающая человека с высоты величайшего благоденствия в крайнюю нищету, обыкновенно возбуждает глубокое к себе сочувствие" [123, с. 147].

А у нас опять наоборот, - мы с презрением относимся именно к человеку, ниспровергнутому с высоты величайшего благоденствия в крайнюю нищету, а глубокое сочувствие у нас вызывают именно нищие.

Где и когда вы слышали, чтобы блестящему гусару, проигравшему в карты две тысячи крепостных душ, кто-нибудь сочувствовал? Или разорившемуся "новому русскому"? А вот бедным русский народ всегда сострадал. А.Н. Энгельгардт подробно описывает, как русские мужики и бабы после неурожаев отправлялись в странствие "за кусочками". В далеких деревнях они стучались в окна и просили добрых людей помочь кто чем может. При этом они не прибеднялись и не изображали трагедию на лице, они одевались в чистое, лучшее свое платье. И им подавали от всей души, потому что знали, - трудящегося, попавшего в тяжелое положение, надо поддержать до нового урожая, надо не дать ему умереть голодной смертью. Многих представителей самых уязвимых социальных групп - сирот, солдаток, инвалидов - только мирская помощь и спасала от неизбежной погибели. При этом и речи не могло быть о пустой благотворительности, - в мужицком дворе, ежедневно всем подающем "кусочки" (отказа никогда не бывало, - раз просит, значит, действительно, дошел до крайности), набегало расхода в голодные годы по три рубля в месяц, огромные деньги для крестьянина! И нередко бывало, что мужик отрезал кусочек от последней своей краюхи, зная, что завтра сам должен будет пойти побираться, или - выносили подаяние те, кто только что вернулся из экспедиции за кусочками. "Не подать кусочек, когда есть хлеб, - грех" [148, с. 60].

А когда бежал бродяга с Сахалина? "Хлебом крестьянки кормили меня, парни снабжали махоркой.." Если эти непроизвольные движения души нашли себе отражение в народной песне, значит, они стали уже социальным явлением.

И это - именно наше, русское явление. Вот что пишет о немцах Иван Солоневич:

"Я видел сцены, которые трудно забыть: летом 1945 года солдаты разгромленной армии Третьей Германской Империи расходились кто куда. Разбитые, оборванные, голодные, но все-таки очень хорошие солдаты когда-то очень сильной армии и для немцев все-таки своей армии. Еще за год до разгрома, еще вполне уверенные в победе, - немцы считали свою армию цветом своего народа, своей национальной гордостью, своей опорой и надеждой. В мае 1945 года эта армия разбегалась, бросая оружие и свое обмундирование, скрываясь по лесам и спасаясь хотя бы от плена. Это была очень хорошая армия: в течение целого ряда лет она, как-никак, вела борьбу почти против всего мира. Теперь она оказалась разгромленной. С наступлением ночи переодетые в первые попавшиеся лохмотья остатки армии вылезали из своих убежищ и начинали побираться по деревням. Немецкий крестьянин в это время был более сыт, чем в мирные годы: города кормились в основном "аннексиями и контрибуциями", деньги не стоили ничего, товаров не было - и бауэр ел вовсю. Но своему разбитому солдату - он не давал ничего. У меня нет никаких оснований питать какие бы то ни было симпатии к германской армии, но я видел сцены, на которые даже и мне было тяжело и противно смотреть. ... Там, в России, кормили преступников, - здесь, в Германии, не давали куска хлеба героям" [127, с. 129-130].

Колодникам, преступникам, всем прочим страдальцам русский народ сострадал, не осуждая их - пусть судит их бог! "Всеуравнивающее сострадательное чувство заставляло в несчастном видеть одно несчастье и подходить к нему с добрым движением сердца, а не с осуждением" [82, с. 298]. От сумы да от тюрьмы не зарекайся, напоминали люди, - прежде всего самим себе: еще неизвестно, что станется с тобой на неожиданных поворотах судьбы.

И подавали всем, не только своим, - пленным туркам в Турецкую войну, немцам и японцам - в Отечественную. Я помню в 1944-м пожилого солдата Ганса в подмосковном Ногинске, он был чем-то вроде разнорабочего при госпитале, где моя мама служила в аптеке; Ганс носил лекарства, выполнял прочие поручения по хозяйству, играл с детьми - со мной и моей сестрой Таней, и не чувствовал никакой вражды ни с чьей стороны; конечно, голодно было всем, и ему в том числе, но Ганс ел не меньше, чем моя мама и другие аптечные работники, не меньше, чем я или Таня.

... А сколько сил душевных можно было сэкономить, отказавшись от гонки за богатством! "Не заботьтесь о завтрашнем дне, - увещевал Христос Спаситель, - ибо завтрашний день сам о себе позаботится".

...Когда в классе я готовился к одному из своих уроков, мальчики на первой парте, воспользовавшись переменой, ели бутерброды, кажется, с сыром, и запивали их чаем из термоса. Девочка с заднего ряда попросила одноклассников поделиться, и услышала в ответ, что и без нее не хватает. Тогда из угла прозвучало выражение, в сравнении с которым слово "задница" показалось бы невинным как "мимоза".

А как обстояло дело у некультурных дикарей?

В заполярной якутской тундре я не раз был свидетелем, как пастухи совершенно по-братски делились даже со своим четвероногим другом Баргасом, маленькой, желтенькой как белка, оленегонной лайкой. Лепешка - всем поровну, и Баргас получает свою долю. Испекут гуся в золе костра - себе ножку, верному помощнику - крылышко.

И снова - морализирующий основоположник экономики: "Еще не так давно вожди племен в Северной Шотландии имели обыкновение смотреть на находящихся среди них бедняков как на своих родственников. Такое же проявление взаимной симпатии существует у татар, арабов и туркмен. Я думаю, что симпатия должна существовать между всеми народами, общественное состояние которых находится на той же стадии, на которой оно находилось в начале века в Северной Шотландии. ... Любовь к дальним родственникам в каждой стране оказывается тем слабее, чем больше протекло времени от начала становления цивилизации" [123, с. 220].

Уж это точно, - чем выше уровень цивилизованного развития, чем более богатой становится страна, тем слабее становятся связи между людьми, тем меньше в ней остается взаимных симпатий, всего человеческого и общественного, гуманного и социального.

У нас же на Руси, как в девятнадцатом веке на помощь соседу выходили всем миром, работали азартно, весело, с песнями, так и сейчас, если надо вам перетащить мебель на новую квартиру на девятый этаж без лифта, подвести нижние венцы под дачный домик, убрать картошку с участка, - друзья никогда не оставят вас наедине с вашими проблемами и трудностями.

Зато и духовный климат складывается в человеческом общении легкий, радостный, возвышающий, жить же среди людей, постоянно ощущая затаенную недоброжелательность, недоверие и подозрения, тяжело до крайности и вредно для здоровья.

Социальные отношения в чукотской общине поражали всех путешественников, особенно по контрасту с европейскими устоями. Здесь царит добровольный коммунизм, писали наблюдатели в превосходной степени, - полнейшее равенство, величайшее согласие, взаимопомощь и отсутствие конкуренции, неразвитость частнособственнических отношений. Особенно изумляло культурных исследователей настолько полное отсутствие воровства у народов Севера, что во многих языках даже слова для обозначения этого понятия не было. "Про всех коряков и чукчей все же можно с уверенностью сказать, что в нужде они всегда помогут друг другу, не дадут голодать отдельным семьям и поделятся с ними последним куском" [6, с. 19], - таковы впечатления Н.Н. Беретти, наблюдавшего кочевников Корякского нагорья в 1929 году: "Их принцип: живи сам, но давай жить и другим, причем они настолько нравственны, что без всяких побуждений с чьей-либо стороны живут по принципу наибольшей свободы, - никто из них не позволит себе сделать что-либо в ущерб своему соседу" [6, с. 21].

В.К. Арсеньев уверял выдающегося исследователя Дальнего Востока этнографа В.Г. Богораза, что анимистическое миросозерцание гольда-охотника он писал с натуры: "Я описал первобытный коммунизм, особую таежную этику, деликатность туземца, которого еще не коснулась цивилизация большого города. Дерсу действительно погиб только потому, что я увел его из тайги в город" [См.: 87, с. 20]. И еще: "Цивилизация родит преступников. Созидай свое благополучие за счет другого - вот лозунг двадцатого века. Обман начинается с торговли, потом, в последовательном порядке, идут ростовщичество, рабство, кражи, грабежи, убийства и, наконец, война... со всеми их ужасами" [См.: 87, с. 22].

Русская крестьянская община заботилась о сирых и убогих, выполняя функции общественного призрения, следила за справедливостью регулярных земельных переделов, причем главным принципом было распределение "по едокам", ибо за что должен, страдать, например, мужик, у которого баба одних девок рожает?

Русский экономист А.В. Чаянов утверждал, что в основе крестьянской культуры лежит совершенно иной принцип выгодности, чем в технической цивилизации. Под "выгодностью" здесь подразумевалось сохранение всего уклада жизни, который был не средством достижения большего благополучия, а сам являлся целью. "Выгодность" крестьянского хозяйства определялась его связью с природой, с крестьянской религией, с крестьянским искусством, с крестьянской этикой, а не только с полученным урожаем.

Вся многотысячелетняя китайская традиция была также направлена на сохранение уклада жизни, сохранение природы, экономию природных ресурсов. Алчность и жадность осуждались. Крестьянина, добивающегося ускорения естественных сельскохозяйственных процессов, сравнивали с человеком, который тянул растение за верхушки, стараясь сделать их более высокорослыми, и в конце концов выдернул их с корнями из земли.

По всей средневековой Европе, от Шотландии до Сербии, от Швеции до Франции, процветали и определяли быт и нравы людей бесчисленные общины, братства, задруги, гильдии, цеха, университеты. Гильдия хоронила, гильдия обеспечивала вдов и сирот; у постели заболевшего брата всегда, даже во время смертельно опасных эпидемий, дежурили два здоровых брата.

Разве стали бы возможными нынешние глобальные кризисы - экологический, социальный и военный - при сохранении народной культуры? И дело заключается вовсе не в том, что была народная культура Востока и народная культура Запада. Народная культура - это всегда культура Востока, вернее, то, что ныне считается свойственным только Востоку.

Но в Новое время общинные организации подверглись гонениям, потому что они мешали ускоренному индустриальному развитию. Началось с Англии, где земли общин огораживали и не пускали на них прежних владельцев. Во Франции процесс затянулся почти до середины XIX века. Общинные земли подвергались конфискации, на доходы общин накладывались аресты; совместные выгоны, сенокосы, леса и луга подвергались насильственному межеванию. Но члены общин по-прежнему упорно собирались где-нибудь под старым вязом всей деревней обсуждать и решать мирские дела.

Результаты гонений на общины налицо. Зарождение промышленности, полная индустриализация, научно-технический прогресс с постоянным ускорением, кибернетизация, информатизация и - превращение человека в придаток машины по производству вещей, а следовательно, и экологический, социальный, военный кризисы - то, что называют ныне как вместе взятое угрозой устойчивому развитию общества.

Народной культуры нынче нет ни в Англии, ни во Франции. Там нет природы, нет и народа, потому что ни элита, ни масса народом не являются, не несут в себе древних традиций гармонии и любви. Понятно и то, почему сейчас США являются самой могущественной страной: у американцев никогда и не было народной культуры. Сообщество завоевателей и покорителей с легкостью освоило знание-силу, так как никакие комплексы знания-любви этому не противодействовали.

Страна наша большая, порядка только нет

Этажом выше привыкшего к спокойной и размеренной жизни профессора жил безалаберный студент. Он возвращался домой когда придется, иногда далеко заполночь, раздевался и с грохотом сбрасывал ботинки на пол, чем не давал бедному профессору ни работать, ни отдыхать. Тот однажды и сделал ему замечание. На следующий день студент пришел опять очень поздно, бережно стянул с себя ботинки; один он аккуратно положил на пол, а другой вырвался у него из рук и грохнулся об пол. Посожалел студент, но... делать нечего, лег спать.

Через полчаса в комнату врывается разъяренный профессор:

- Когда же, наконец, вы снимете второй ботинок?!

Вот так профессора, немцы и англичане привыкают из поколения в поколение к железному распорядку жизни, - если ты снял первый ботинок, вслед за ним снимешь и второй, за ночью следует день, за зимой - лето, если зашел в парикмахерскую, непременно выйдешь побритым, и если посеял, то обязательно пожнешь, и вообще упорный труд всегда вознаградит тебя щедрым результатом. А наш, русский мужик, он вечный студент в школе жизни. И если солнце назавтра вообще не взойдет, он удивится меньше, чем немец, не добравший осенью полцентнера с гектара до запланированного урожая.

"Любовь к системности, порядку, к творчеству и изобретательности служит причиной нашего уважения к предприятиям, направленным на общее благо" [123, с. 185]. "В чем же состоит эта самая подходящая награда за труд, за благоразумие, за осмотрительность? ...Богатство и внешние почести вознаграждают за них, и редко случается, чтобы они не достигали своей цели" [123, с. 168]. Адам Смит как будто специально в укор нам перечислил, чего не хватает русскому мужику, чтобы стать богатым и счастливым.

Как-то раз у костра, в горах Восточной Камчатки рассказал мне Иван Флоренский, внук философа Павла Флоренского, одну историю про своих сестренок, которые тоже стали геологами - пошли по стопам отца, Василия Павловича Флоренского. Оказались Мария да Татьяна в глухой сибирской деревушке, и понадобилось им сходить в магазин за продуктами. Пришли - а там мужики и бабы перед запертой дверью сидят на пеньках, на ящиках и терпеливо ждут. Продавщица куда-то отлучилась. А Маня с Таней - обликом все в деда, у которого русская кровь разбавлена малой армянской долей, но вот эта-то кавказская толика и отразилась преобладающим образом на их физиономии. В студенческой среде их, - понятно, что в шутку, - называли еврейками. Они и приняли этот легкий тон общения и подыгрывали публике, старательно выговаривая русские слова с одесским прононсом. Привычка - вторая натура. Приросло, и часто они уже и сами не замечали, где личина, а где лицо, где кривлянье, а где искренность.

Вот и перед магазином они продолжили свою вечную комедию и вопиюще противными голосами - под тетю Фаю - начали разъяснять окружающим, кто они такие на самом деле:

- Эти пг,оклятые г,усские! Вечно у них беспог,ядок...

"Пг,оклятые г,усские" загудели, толпа зашевелилась... Долго пришлось внучкам русского философа отмываться от подозрений и доказывать, что для них не любить русских - все равно что не любить папу с мамой.

Почему европейская наука возникла именно в Западной Европе, и почему она не могла, ни за что на свете, возникнуть в Европе Восточной? Потому что в основе рациональной объективной науки лежат законы, причинно-следственные связи, когда вслед за одним объектом или явлением с железной неотвратимостью следует другой объект или другое явление. Они у себя в благодатных краях привыкли к размеренному климатическому распорядку, с которым и привели в соответствие распорядок хозяйственный, прежде всего в сельских полевых работах, из чего в свою очередь абсолютно неизбежно вытекал порядок житейский, государственный, правовой, экономический, научный...

"Война войной, а обед по расписанию!" Могла эта пословица быть русской? Ни в коем случае! Когда слышишь ее в первый раз, невдомек даже, о чем идет речь.

У нас же, проклятых русских, вечный беспорядок. Начиная с климатических явлений. И начало весны у нас раз на раз не приходится, и "возвраты холодов", или попросту заморозки, случаются хоть в мае, хоть в июне, хоть даже и в августе; у нас и оттепели посреди зимы, и сушь и слякоть когда ни попадя, и снег, и метели... И на Новый год в Москве то минус тридцать, то ноль.

Почему именно Колумб открыл Америку? Да никакого здесь фокуса и нет, тем более подвига. Устойчивые, всегда одного и того же, восточного, направления, пассатные ветры кого хошь прибьют к Америке из Испании, хоть бутылку с запиской, хоть бревно, хоть Колумба. А попробовал бы первооткрыватель Нового Света поплавать на нашем поморском Севере, что бы он открыл - Грумант, Колгуев или Мангазею?

Могла бы пословица "Куда кривая вывезет" родиться на Западе? Ни за какие коврижки! У них все прямое, а у нас...

И В.О. Ключевский о том же: У нас никогда ничего нельзя загадывать заранее ("русский мужик задним умом крепок"); всегда мы идем окольными путями ("только вороны прямо летают"), - если попытаешься спрямить дорогу в лесу, в болоте, на пойме, то всегда ошибешься и прогадаешь, и придется тебе после долгих блужданий все равно выйти на ту же самую, извилистую, словно змея проползла, тропинку. "Долог ли путь? Если в обход, то к обеду, а ежели напрямую, - только к вечеру". И нет в Европе народа менее избалованного, приученного меньше ждать от природы и от судьбы, и более выносливого; нет народа, способного к такому напряженному труду на короткое время, но нигде и нет такой непривычки к ровному и размеренному постоянному труду [73, с. 60-62; 114, с. 89].

Можете представить себе немецкий "авось"? Медведь в лесу сдохнет от удивления, если немец приступит к делу без плана и расписания!

Пропадай, моя телега, все четыре колеса! Это еще бабушка надвое сказала. До смерти мы работает, до полусмерти пьем. Нет уз святее товарищеских. Сам погибай, а товарища выручай. И какой же русский не любит быстрой езды, его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда - черт побери все! - его ли душе не любить ее?

В этих поговорках и присказках, созданных народом или воспринятых народом от великих выразителей его мысли, - вся суть русской натуры.

Такие вот нормы и привычки вошли и в основу нашего общественного устройства. Никогда не приживется у нас цивилизованная демократия, правовое государство. Если душа у нас не такая, то и европейский мундир нам не по фигуре. Не по Сеньке шапка. Земля у нас большая, порядка только нет...

Давно замечено, что каждый народ представляет порядок на небе соответственно установленному на его земле общественному порядку. Добропорядочный гражданин пуританской Британии "глубоко уверен в божьей мудрости и благости, чтобы сомневаться, будто тот может допустить в управлении миром малейшую причину зла, которая не была бы необходима для всеобщего блага. Он верит, стало быть, что все несчастья, какие только посещают его самого, его друзей, его сообщество, его страну, необходимы для благосостояния всего мира и что он должен подчиняться, насколько это зависит от него, тому, чего сам он желал бы, если бы ему известны были все связи и все отношения между явлениями" [123, с. 232].

Их, протестантский, бог все предусмотрел, все предписал и все расписал, а за тобой остается лишь подчиняться не рассуждая. За тебя бог рассудил.

А у нас... Живем в лесу, молимся колесу. "В 1636 г. один черемис в Казани на вопрос Олеария, знает ли он, кто сотворил небо и землю, дал ответ, записанный Олеарием так: "tzort sneit"" [68, с. 308]. Что означает в переводе с черемисского на русский, - черт знает. Но какова прусская пунктуальность Адама Ольшлегера, более известного под своим латинизированным именем Олеарий! Ни бельмеса не понимая по-черемисски, он записал ответ с дотошностью, поразительной даже для немца. Русский писатель не смог бы сохранить для истории этот наш универсальный черемисско-русский догмат веры.

У натовской цивилизации все базируется на основополагающей черте характера - на эгоизме, индивидуализме, стремлении получить максимальную выгоду за счет кого угодно: за счет ближнего, общества, природы. И потому становится прозрачно ясно, что без насильственного регулирования тут не предотвратишь всеобщего взаимопожирания. Если за индивидуалистом не будет следить сверху недреманое око всевластного Господа Бога, живых в мире индивидуализма никого не останется. А земное воплощение протестантского небесного порядка - правовое государство, главенство закона над гражданином, регламентация, тотальный контроль во избежание злоупотреблений: "Стоите выше вы народа, но вечный выше вас закон!" Как можно без прокурорского надзора? Их бог ли - закон, их закон ли - бог, tzort sneit.

Французский моралист К. Вовенар, современник Вольтера, сказал: "Тот, кто боится людей, любит законы". Русское мировоззрение отличается от западного большим доверием к людям и меньшей любовью к законам [127, с. 402]. Да и вообще у всего Востока очень глубоко укоренилась неприязнь к закону: чем больше будут издавать законов и распоряжений, тем больше будет в стране воров и разбойников, - говорил китайский мудрец Лао-цзы, первый из даосов [100, с. 137].

Русскому, чукче, черемису это возведение Закона на пьедестал и в самом деле непонятно. Опрашиваю студенток из группы юристов: "Вы, в своей личной жизни, будете заключать брачный контракт?" Мгновенная инстинктивная реакция: "Нет, не будем!" А почему? Задумываются.

Не по-русски это как-то. Контракт - это юридическая гарантия. Мало ли что... А вдруг обманывает, что любит до гроба, что жизни не пожалеет ради счастья любимой? А вдруг одна останешься, с ребенком на руках, без копейки, ни кола ни двора... И все-таки - нет, обойдемся без контрактов. Что же это за брак, если с самого первого шага недоверие? Не веришь - не женись, а женился - как в омут головой, без оглядки, пропадай моя телега, все четыре колеса!

Так что не подходим мы ни по какой статье под требования рыночно-конурентного законопослушно-правового общества. Ни права у нас, ни закона, ни рынка, ни конкуренции.

И даже наши нынешние новые русские, выродки из рода людского, они ведь тоже неконкурентоспособны. Хоть и барыги и хапуги, примитив, но они ведь тоже русские, а этого не вытравишь за десять лет "перестройки" и "реформ".

Разбойник на внешнем рынке должен быть элегантным как рояль, он должен быть изысканным и утонченным, как юный Лотрандо из сказки Карела Чапека про учтивого разбойника: "Толстый отец Спиридон научил его говорить "битшёйн" и "горзамадинр" по-немецки, а отец Доминик вбил ему в голову всякие французские "трешарме" и "сильвупле", а отец Амедей научил его комплиментам, менуэтам и приятным манерам, а регент г-н Краупнер приучил сморкаться так, чтоб это звучало тонко, будто флейта, и нежно, будто свирель, а не трубить, как контрафагот, тромбон, иерихонская труба, корнет-а-пистон или автомобильная сирена, подобно старому Лотрандо. Словом, обучили его всем утонченнейшим правилам обращения и ухваткам, приличным настоящему кавалеру. И нужно признать, очень был молодой Лотрандо хорош в своем бархатном костюме с кружевным воротничком; он совсем забыл о том, что вырос в диких Брендских горах, в пещере, среди разбойников, и что отец его, старый грабитель и убийца Лотрандо, ходит в воловьей шкуре, пахнет лошадью и ест сырое мясо, хватая его прямо руками, как все разбойники" [143, с. 542-543].

На внешнем рынке нужно тонкое искусство лицемерия, нужно овладеть рыночной улыбкой, той самой, которой американцы, настоящие янки, двести лет овладевали; нужна личина, сросшаяся с лицом, иными словами, личность, маскирующая сущность. А от наших бизнесменов за версту зоной несет, и живут они и не по совести, и не по закону, а по понятиям, и языком они не владеют, тем самым, который дан человеку, чтобы скрывать свои мысли. А это совершенно необходимо. Свои желания нельзя преподносить как на лопате. Попробуй только обнаружить свои намерения перед женщиной, которой ты хочешь овладеть, - ты даже и четырех пудов женского продовольствия не получишь, нет, надо быть обходительным и обаятельным, как юный Лотрандо. Увы, этика бизнеса, эстетика грабежа - это пока что тайна за семью печатями для наших предпринимателей.

...Порядок в организованном обществе создается властью. Властей не может быть несколько. Если это действительно власть, то она может быть только одна. И басни о трех властях в цивилизованном мире (законодательная, исполнительная, судебная) нужны только тем, кто правит из-за кулис. Деньги рождают власть, - уж в нынешнем-то, насквозь пронизанном денежной радиацией мире это очевиднейшая и первейшая истина.

Если у тебя есть деньги, ты можешь подкупить любую власть. Вспомните хотя бы недавние наши выборы. Главным чукчей стал Абрамович, выразителем интересов карачаевского народа - Березовский.

И судебную, и исполнительную власть тоже можно подкупить, а для неподкупных всегда найдется перекрестие прицела. И это тоже вопрос всего лишь некоторой суммы долларов. Не очень большой, кстати сказать, сравнительно с теми интересами, которые стоят за коммерческим риском, связанным с услугами килера. И разоблачений быть не может, если хорошо заплатить. Вспомните хотя бы убийство Кеннеди, совершенное на глазах всего мира. Чьи интересы стояли за выстрелом "преступника-одиночки"? Этой тайне скоро полвека. Наша демократия еще не так почтенна по возрасту, но сколько лет нашим тайнам, связанным с покушениями на Льва Рохлина, Владислава Листьева?

Кто в демокрадовской России герои нашего времени? Богатые. Кому озабоченные власти стремятся всеми силами создать благородный имидж? Богатым. Но никак не получается это, несмотря на все затраты. И не получится. Русский человек знает, - богатый значит вор. Да и только ли русский? Сравните у Конфуция: "Стыдись быть знатным и богатым, когда у страны нет пути" [119, с. 201].

Деньги - главный инструмент экономики, вот из-за чего начинают бедные беднеть, богатеи богатеть, вот в чем единственная причина социального расслоения в обществе. Не было денег - и не было зависти и ненависти в чукотской общине; не было денег - и цари в гомеровской Греции вели жизнь, мало чем отличающуюся от быта рабов и бедняков. И зачем тебе накапливать запасы натурального продукта, который все равно испортится, если ты сам его не съешь или не раздашь ближним? Появились деньги, появились и богатства, появилась и страсть ко все большему и большему накоплению этого богатства - психическая ненормальность, потому что ни в первозданной гармонии дикой природы, ни в первобытной общине такое невозможно было и представить.

"Нужно запретить употребление денег, которое ведет к тому, что люди увеличивают свои богатства выше меры, положенной природой, - прописывает цивилизации лечение Шарль Монтескье, - бесполезно хранят то, что они бесполезно накопили, и до бесконечности умножают свои желания. Деньги как бы восполняют природу, которая дала нам очень ограниченные средства для того, чтобы возбуждать наши страсти и развращать друг друга" [103, с. 193].

Сколько разоблачений было связано с культом Сталина! Нынче нет у нас культа Сталина, есть культ доллара. И пока господствует в России доллар, страна обречена.

Долларизация России - один из главных пунктов исполнения плана Даллеса. Сними все запреты, введенные коммунистами, разреши все, но разреши при этом и свободу долларового обращения, культура рухнет, человеческая свобода улетучится, и ни с какими собаками не разыщешь, почему и от чего. Алчность, конкуренция, реклама, диктат рекламодателей на телевидении, выгодность для рекламы демонстрации самой низкопробной продукции, - и все кончено, народ деградировал.

Когда империализм хочет завоевать страну, он прежде всего уничтожает ее народную культуру. А страна, лишенная своей народной культуры, теряет способность к сопротивлению и падает к ногам победителя легким трофеем. Основа же любой народной культуры - антипотребительство. Так что стоит лишь запустить доллар во внутреннее обращение...

А каким должен быть порядок во взаимоотношениях государства и церкви?

Чья власть, того и религия, - был такой совершенно официальный лозунг в Германии во время войны Протестантской и Католической лиги. Понятно, что в этой формуле элементарная путаница, - власть, конечно, власть, но религия - не религия, а именно церковь. Да и до Реформации политика невмешательства в дела друг друга была отнюдь не типичной ни для государства, ни для церкви. Вспомним хотя бы знаменитую Каноссу, ставшую символом унижения высшей власти Священной Римской империи перед папским всемогуществом - король Генрих IV, демонстрируя полную покорность, в рубище и босой, вынужден был трое суток под стенами замка дожидаться помилования от папы Григория VII.

По-видимому, Петр I помнил об этом, упраздняя институт патриаршества в Российской империи и подчиняя своему аппарату созданный им святейший синод. В Духовном регламенте 1721 года так и говорилось: "Велико и се: что от соборного правления не опасатися отечеству мятежей и смущения, яковые происходят от единого собственного правителя духовного. Ибо простой народ не ведает, како разнствует власть духовная от самодержавной, но великою высочайшего пастыря честию и славою удивляемый, помышляет, что таковый правитель есть то вторый Государь, самодержцу равносилный или и болший его, и что духовный чин есть другое и лучшее государство... А когда еще увидит народ, что соборное сие Правителство монаршим указом и сенатским приговором установлено есть, то и паче пребудет в кротости своей, и весьма отложит надежду иметь помощь к бунтам своим от чина духовного" [137, с. 86]. По-видимому, и Иоанн Грозный не желал допускать ни малейших пререканий в лихую годину тяжких испытаний и потому заточил митрополита Московского и всея Руси Филиппа, неоднократно выражавшего публичное несогласие с политикой царя, в монастырь, где его вскорости без лишнего шума ликвидировали.

Прав был Сталин, проводя жесткую репрессивную линию относительно православной церкви, да и всех других тоже? Безусловно, нет, и в 1942-м году ему пришлось фактически признать эту линию ошибочной и хотя бы частично попытаться ее исправить. Церковная религия помогает разрешать многие вопросы нравственного воспитания, духовного объединения нации. Но допускать вмешательства церкви в государственную политику нельзя. Именно этого и опасался Сталин, как и Петр I, как и Иоанн Грозный. И о переплетении, взаимопересечении гражданской власти и церковного могущества не следует забывать, обсуждая как проблемы истории, так и перспективы нынешнего и будущего государственно-общественного устройства.

Следует ли вводить преподавание закона божьего в школах? Однозначно нет. Отделение церкви от государства должно строго соблюдаться.

Свобода совести должна быть безусловной, но... Государство не может не беспокоиться о своей безопасности. И речь, конечно, не о сатанистах, "белых братьях", Ананда Марге или Аум Сенрикё. Это только писучая братия может сделать из мухи слона. Опасность подкрадывается с противоположной стороны, не от "тоталитарных" сект, а от самых-самых слащаво-либеральных.

Нынче наблюдается настоящее нашествие рыночных, коммерческих конфессий на нашу страну. Христианство, в лице двух древнейших церквей - православной и католической, и мусульманство отвергли самый страшный рычаг порабощения - ростовщичество. Только протестанты, почитающие Ветхий Завет больше, чем Новый, восстановили в правах - гражданских и божественных - ростовщичество и стали в один ряд с Ротшильдами и Ко, и совместными усилиями воздвигли современное величественное здание капитализма.

Конечно, властолюбие и сребролюбие правило бал в церкви и раньше, конечно, папы римские и их духовные дети то и дело поднимались до недосягаемых высот разврата, но заповеди доброго нищего Иисуса никто не был в состоянии ни отменить, ни подменить. Их скрывали от народа, библию запрещали читать мирянам. Прихожан знакомили лишь с тем, что считал нужным донести до простого люда священник, по своему выбору и в своей интерпретации, сплошь и рядом подвергая тексты немыслимому искажению. В XIV веке на юге Франции был сожжен еретик за утверждение, что он не послушается папы, если тот прикажет ему отказаться от обета целомудрия и нищеты; и немало францисканцев, нищих последователей нищего Христа, сгорели на кострах инквизиции, сохраняя верность заповедям нестяжательства и ненасилия.

Но вся папская курия, весь средневековый клир не смогли вытравить из христианства его неистребимый коммунистический дух: "Церковь допускала подделки только в тех случаях, когда это было ей выгодно. А по отношению к коммунизму этого нельзя сказать, - утверждает Карл Каутский. - И если он официально был признан одним из требований раннего христианства, то это случилось, наверное, потому, что иначе нельзя было поступить, потому что предание в этом пункте пустило слишком глубокие корни и получило всеобщее признание" [64, с. 314].

Католицизм и православие, несмотря на все отклонения от идеалов Иисуса, сдерживали распространение алчности в обществе. Они очень последовательно ограничивали власть денег.

Рыночные христиане завоевали не только Новый свет; под знаменами прогресса и борьбы с невежеством и варварством они завоевали весь мир. Всего через двадцать лет после открытия Америки началась массовая работорговля! А протестантская этика считала богоугодным делом платить доллары за скальпы индейцев.

Теперь рыночные христиане завоевывают Россию. В нашей стране, православной на протяжении тысячи лет, протестантских приходов нынче по крайней мере в десять раз больше, чем православных. И это уже вопрос государственной безопасности. У них - деньги в неограниченном количестве, и штаб-квартиры их - в странах НАТО.

Да, свобода совести должна существовать, да, человек должен иметь право свободного выбора, но можно ли свободно выбрать одно из двух, из многих, когда они так неравны, когда одно постоянно перед глазами, когда его на каждом шагу суют и в рот и в нос, когда и в трамвае, и в автобусе, и даже в собственной квартире нет спасения от навязывания чужих ценностей; и можно ли найти истину сбитому с толку, дезориентированному человеку, если к этой истине ему приходится продираться сквозь строй заграничных церквей?

...Вопрос купли-продажи земли встал нынче на повестку дня в баталиях политиков нашей Родины. Невозможность торговать землей, дескать, становится тормозом для динамичного развития новой, цивилизованной России, - заявляют демократы.

Попробуем проанализировать, насколько это намерение отвечает вечной идее России.

"Великий Вождь в Вашингтоне пишет нам, что хочет купить нашу землю, - отвечал в 1854 году на послание президента США вождь индейского племени Сиэттл. - Мы рассмотрим его предложение. Ведь мы знаем, что если не согласимся, то белые люди придут с ружьями и отнимут нашу землю. Как можно купить или продать небо, тепло земли? Нам это непонятно.

Если нам не принадлежит свежесть воздуха и блеск волны, как можно купить их?

Мы знаем, что белому человеку непонятны наши традиции. Один кусок земли ничем не отличается для него от другого, поскольку он приходит ночью и берет у чужой ему земли все, что захочет. Он относится к земле как к врагу, а не как к брату, поэтому он движется дальше, когда покорит часть ее. Он оставляет у себя за плечами могилы отцов, и ему все равно. Он крадет землю у своих детей, и ему все равно. Могилы его отцов и священные права его детей забыты. Он относится к своей матери - земле и к своему брату - небу так, как будто их можно продавать, грабить, покупать, как овец или яркие украшения. Его аппетит опустошит землю и оставит позади лишь пустыню" [121, с. 70-71].

Конечно, для цивилизованного человека русский мужик такой же дикарь, как и индейский вождь Сиэттл. Но послушаем и отечественных дикарей. В 90-х годах XIX века Московское общество любителей естествознания, археологии и этнографии разослало по деревням многочисленные анкеты с вопросами по земельной собственности. Они распространялись среди крестьян сельскими учителями. Ответы продемонстрировали поразительное единодушие. Нельзя делить в частную собственность, продавать и покупать лес, воду, землю, диких зверей, птицу, рыбу, пчел, орехи, грибы, полевые ягоды, - их никто не сажал, не выращивал, они от бога и предназначены для всех людей без исключения.

Идея фермеризации России неприемлема для нашей страны, и ничтожный процент продукции, производимой фермерами, вполне объективно отражает наш национальный дух; продолжение курса на внедрение "цивилизованных" методов ведения сельского хозяйства приведет к окончательному уничтожению деревни, производства, но никак не к расцвету сельхозиндустрии.

Мы же дикие индейцы, и нас ждет та же участь, что и наших краснокожих собратьев по цивилизации. В 1887 году в США был принят закон Дауэса о разделе общинных земель и их передаче в частную собственность каждому индейцу. В результате площадь обрабатываемых индейцами земель уменьшилась на одну треть, сократилась урожайность, резко упали доходы. Дальнейшие последствия привели к полной деградации всего коренного населения, практически индейцы перестали существовать как нация. Общинная собственность на землю, коллективное ведение хозяйства - неотъемлемый элемент народной культуры. Убери хотя бы одну эту опору национальной жизни, и все рухнет. Но, похоже, творцы и исполнители плана Даллеса знали, что надо сделать, чтобы уничтожить Россию.

Наша русская национальная общность

По А.П. Паршеву, юго-западная граница распространения русского народа совпадает с изотермой января минус 6 градусов [109, с. 51].

Согласно реконструкциям В.О. Ключевского, великорусское племя сформировалось в бассейне Верхней Волги из славянских пришельцев со Среднего Днепра и представителей местных финских племен - мери, веси, муромы и других; русские переселенцы называли их всех вместе чудью - чудаками. Не окончательно еще перемешавшиеся с русскими верхневолжские финские племена - мордва, черемисы.

В облике типичного русского заметен, по В.О. Ключевскому, финский элемент. Вот уж с чем я полностью согласен. Как-то раз в командировке в Ленинграде пришлось мне заночевать в гостинице колхозного Василеостровского рынка. Комната огромнейшая, человек на тридцать. Не успел я расположиться, подходит ко мне компания, все как на подбор рыжие и ражие, и приветливо что-то говорят, а я ни слова не могу понять. Извините, говорю, ребята, я совершенно не копенгаген. Страшно удивились собеседники: "Как, разве ты не эстонец?" Ну, может и эстонец, у меня родословная не далее третьего колена, - tzort sneit, кто был в соседях у моей прабабушки?

В нашем проникновении в область распространения финских племен не было ни малейшего оттенка завоевания, это было просто расселение. Как и в дальнейшем нашем продвижении на Север до Ледовитого океана и на Восток до Тихого. Ни одного племени русские не истребили, ни одного не оттеснили, не было порабощения аборигенов в нашей истории, как это было типично для западной колонизации. Что, вывозили русские нанайцев и чукчей на продажу в трюмах своих кораблей на заморские плантации? Или хотя бы в Тамбов и Воронеж, где у нас всегда была нехватка рабочих рук на помещичьих полях? Или на новые земли Таврической губернии, где вполне можно было бы организовать гигантские высокоэффективные плантации? Или в заволжские, зауральские степи?

Наши отношения между метрополией и колониями были совсем не такими, как у белых людей. Свое благополучие за счет колоний мы не строили.

Если в Англии, например, в XIX веке резко повышалось благосостояние всех слоев населения, то в Индии прогрессировало вымирание народа от голода, которого раньше, до британского завоевания, никогда не случалось. В Америке переселение в бесплодные резервации, ограбление и истребление индейских племен было массовым, и пословица: "Хороший индеец - мертвый индеец" любому белому была понятна без разъяснений. В России, хоть в имперской, хоть в советской, это было немыслимым.

Свою империю строили и Великобритания, и Испания. Но очень по-разному. Испания в подвластных странах занималась почти только одним грабежом. Англия строила свою империю не на грабеже, но она строила ее на эксплуатации - временами, впрочем, принимавшей формы истинного грабежа, и так, как Англия обращалась с Ирландией, Россия не обращалась ни с какими самоедами, - настаивает И.Л. Солоневич [127, с. 126].

И вот что пишет русский эмигрант, познакомившийся с ситуацией и по ту, и по эту сторону границы: "И, может быть, самое характерное для этого уровня явление заключается в том, что самым нищим был центр страны, - любая окраина, кроме Белоруссии, была и богаче и культурнее. На "великорусском империализме" великороссы выиграли меньше всех остальных народов России" [127, с. 69].

Финский торпарь, узбекистанский деканин или зырянский охотник, - утверждает И.Л. Солоневич, - были свободнее русского мужика - хотя бы по той простой причине, что воинской повинности они не отбывали. А во всем остальном они были совершенно равноправны. Великое тягло государственной обороны из века в век падало главным образом на великорусские и малорусские плечи, - и при Олеге и при Сталине, и при Кончаках и при Гитлерах. Мы никогда не воевали наемными армиями, никогда не зарабатывали ни на рабах, ни на опиуме, и никогда не пытались становиться ни на какую расовую теорию. Очень нетрудно установить близкое родство между английским "долгом белого человека" и немецкой "высшей расой". В Российской Империи не было ни белых человеков, ни высших рас. Татарское, то есть монгольское население России никто и никогда не рассматривал ни в качестве "низшей расы", ни в качестве "цветной расы" [127, с. 245].

И в СССР благосостояние у русских всегда было ниже, чем в национальных республиках. А какой была забота о народах Севера? Корячке надо было только родить, остальное брало на себя государство: роддом, ясли, детсад, интернат, - и все бесплатно. Много раз наблюдал я в Корякии, как вертолеты собирали детей по табунам перед первым сентября. А какие были льготы при поступлении в институты? А сколько насчитывалось других льгот?

На Западной Камчатке многодетные русские мамы приходили к председателю сельсовета: "Христом богом прошу - запиши детей ительменами, иначе не смогу прокормить".

И такими были и народные межнациональные отношения, и государственная политика по отношению к "окраинам" - никакого высокомерия, никакой презрительной национальной политики. Русские моряки, впервые появившиеся в низовьях Амура, соблюдали все важные для гиляков обычаи, внимательно и с уважением присматривались к их образу жизни, нравам и устоям, и местные жители скоро поняли, что пришельцы не собираются облагодетельствовать их своими реформами [104, с. 137].

А как у них?

Еще в середине XIX века на юге США правительство платило за скальп взрослого индейца пять долларов, а за скальп женщины и ребенка по три и два доллара. Примерно в то же время "лица кавказской национальности" на завоеванных горских территориях - Лианозовы, Манташевы, Гукасовы - делали свои миллионы на "русской нефти", из русских - не сделал никто. Завоеванный князь Лорис-Меликов был премьер-министром, а Гончаров во "Фрегате Палладе" сообщает о том, что "в борьбе против спаивания туземцев" русское правительство совершенно запретило продажу спиртных напитков к востоку от Иркутска - и для русских в том числе.

Все это никак не похоже на политику относительно "национальных меньшинств" в США и Канаде, в Конго или на Борнео. Все это никак не похоже на политику Англии в Ирландии, или Швеции в Финляндии. Англия, завоевав Ирландию, ограбила ирландцев до нитки - превратив все население страны в полубатраков. Швеция, завоевав Финляндию, захватила там для своей аристократии огромные земельные богатства, и против этой аристократии финское крестьянство вело свои знаменитые "дубинные войны". Россия, отвоевав у Швеции Прибалтику и Финляндию, не ограбила решительно никого, оставила и в Прибалтике, и в Финляндии их старое законодательство, администрацию и даже аристократию - прибалтийские немцы стояли у русского Престола и генерал Маннергейм был генерал-адъютантом Его Величества. И.Л. Солоневич [127, с. 70-71].

Самым ярким, неотъемлемым свойством германо-романской цивилизации Н.Я. Данилевский считает насильственность (Gewaltsamkeit) [35, с. 179]. В качестве иллюстрации этой определяющей черты он упоминает крестовые походы, религиозные войны, колониальные захваты, "опиумные" войны за право для Англии и Франции свободно продавать наркотики в Китае, работорговлю: "Охота за людьми, упаковка их как товар, выбрасывание десятками за борт... Другого, столь же крупного факта не представляет всемирная история... [35, с. 185]. Эта торговля не была каким-то правительственным политическим действием, насильно навязанным народам, а делом, в котором добровольно принимала участие значительная часть общества" [35, с. 187].

Нетрудно убедиться, что вся история "освоения" Америки лишь пополняет новыми деталями общую картину германо-романской насильственности. Приведу лишь один пример не из самых хрестоматийных. Среди "цветных" в США очень многочисленны китайцы. Как они там появились? Да так же, как негры!

В середине XIX века стремительно развивающаяся американская промышленность остро нуждалась в поставках дешевой рабочей силы. В Китае рабочих-кули либо просто похищали, либо заманивали на корабль обещаниями высокой заработной платы. Даже У. Сьюард, госсекретарь в администрации А. Линкольна, называл торговлю кули едва ли менее отвратительной, чем торговля африканскими рабами. Во время перевозки в трюмах погибало до 40% кули. Но эта работорговля приносила бизнесменам огромные барыши. Не меньшую прибыль получали они и от ввоза в Китай опиума, которого в первой четверти девятнадцатого века они доставляли по 1000-1500 ящиков ежегодно. Современники отмечали, что ежегодная выручка от продажи опиума исчислялась суммой, равной целому государственному доходу Соединенных Штатов. Причем поразительно, - это не было контрабандой! Когда китайские власти попытались запретить ввоз, цивилизованные страны в результате двух победоносных войн на территории Китая добились законодательного признания опиума лекарством! [2].

И дело вовсе не в том, что вот мы, русские, хорошие, а все остальные плохие. Наоборот - это "общечеловеки" плохие, а все остальные хорошие. Взаимная совместимость, религиозная и культурная терпимость были характерны для всей цивилизации Евразии.

Уж каким бы ни было татарское "иго", в нашу внутреннюю жизнь завоеватели не вмешивались, и ни в экономику, ни в культуру, ни в политическое устройство вовсе не вникали. И даже распределение "выхода" между князьями и уделами предоставляли самим князьям. Я уж и не говорю, что после избавления от "ига" Россия оказалась вынужденной платить гораздо большую дань Западу. А что касается религии - тут была вообще полнейшая свобода. Сарайская епархия русской православной церкви без ограничений функционировала и даже процветала в столице Золотой орды. И никаких ущемлений от татар верующие русские не чувствовали, чего никак нельзя сказать об отношении христианского Запада к православию на завоеванных Польшей русских землях - тут зверствовала насильственная латинизация, православных принуждали к переходу в униатскую церковь.

Не только в Польше, - свободы совести не было нигде в Европе. Вестфальский мир, завершивший Тридцатилетнюю войну между католиками и протестантами, установил знаменитое правило quius regio, ejus religio, - государь властвует также и над религией своих подданных; он католик - и они должны быть католиками. Он переходит в протестантизм - должны перейти и они [127, с. 441].

Даже в Турции, которую европейцы изобразили чуть ли не как эталон зла и насилия, веротерпимость и культурная терпимость была почти неограниченной.

"Среди малороссийского казачьего войска образовалась также партия противников и Москвы, и Польши. Партия эта тянула Малую Русь в сторону Турции. Турецкая ориентация не представляла ничего необычного для православного и для славянского народа. В течение XIV-XV веков и среди греков, и среди сербов были сторонники турецкой власти, предпочитавшие эту власть латинскому господству. То же явление повторилось на Украине XVII века. Часть казаков предпочитала мусульманскую Турцию латинской Польше...

Самойлович выступил ярым принципиальным противником новой системы московской политики и выразил мнение о том, что мусульманская Турция для православных народов лучше, чем латинский Запад. Самойлович писал в Москву так: "Под игом турецким обретаются народы православной греческой веры, валахи, молдаване, болгары, сербы, за ними многочисленные греки, которые все от папина начальства укрываются..." Точка зрения, которую защищал Самойлович, была традиционной точкой зрения православного Востока" [18, с. 222-223].

Что ж, именно из этой традиционной точки зрения исходил и Александр Невский, когда дал бой немцам и признал вассальную зависимость от Орды.

Русский народ всегда инстинктивно чувствовал разницу, какие из народов для нас свои, а какие - чужие: "Никакой ненависти к турку, вся злоба на нее, на англичанку, - описывает А.Н. Энгельгардт настроение деревни во время Турецкой войны 1877 года. - Турка просто игнорируют, а пленных турок жалеют, калачики им подают. Подают - кто? мужики". И во всех других разговорах то же самое: "Враг - англичанка, союзник - Китай..." [148, с. 296-297, с. 308].

А русская колонизация если уж и была, то мы в ней были не колонизаторами, а колонистами. Процесс нашего расселения и был процессом формирования русской нации.

Если англичане создавали Британскую империю уже будучи полностью сформировавшейся нацией, развитие русской государственности совпало по времени с формированием русской нации [8].

Ядром нации были славяне, в лесном Поволжье нация пополнилась финнами; несомненно участие татар, да иначе и быть не могло за двести лет "монгольского ига"; дальше в Сибири к ним присоединились здешние аборигены, и появились "брацковатые" [5], с примесью братской, то есть бурятской крови, челдоны и гураны (моя Валентина, иркутянка, согласно анкете чистая русская, но облик у нее такой, что она сама смеется, - мы из Бурятского улуса); на Камчатке русских мужиков завезли поначалу, а потом забыли, а когда вспомнили, то пришлось выделять особое племя камчадалов - язык у них русский, и другого нет, просто со страшным акцентом, а вот внешний облик корякско-ительменский. В Якутии русские объякутились ("Казаки и крестьяне вследствие браков большею частью оякутились, усвоили якутские нравы и забыли свой родной язык" [97, с. 187]), на Чукотке очукотились [3; 10; 36; 60; 105].

Почему русские, изначально "великороссы", так беспрепятственно смешивались со всеми северными и восточными народами? Да потому что не было между ними культурно-духовных барьеров. Русские всюду находились в сфере своей собственной, общечеловеческой, не натовской, цивилизации, их обычаи и устои, социальные нормы полностью совпадали с таковыми всех местных племен, и русские ни на какие народы не смотрели сверху вниз, и не чувствовали себя среди "чужих" действительно чужими. Наши новоселы не только несли свою культуру, они без сопротивления и отторжения принимали культуру хозяев местной земли.

И не надо воспринимать это как что-то само собой разумеющееся. В то же самое время, в XIII веке, в тех же самых местах, в области расселения финских племен, тот же самый процесс этногенеза испытали на себе немцы.

Немцы всегда и везде, дома и в гостях, в горе и в радости, и в благополучной и в кризисной ситуации остаются немцами. Вот какие впечатления оставили долгие годы жизни среди местного деревенского населения Германии у русского писателя И.Л. Солоневича:

"В немецких деревнях не купаются в реках и прудах, не поют, не водят хороводов, и "добрососедскими отношениями" не интересуются никак. Каждый двор - это маленький феодальный замок, отгороженный от всего остального. И владельцем этого замка является пфенниг - беспощадный, всесильный, всепоглощающий пфенниг" [127, с. 130].

Непосредственное, суверенное владычество немцев над покоренной ими Прибалтикой длилось около пятисот лет, со дня основания Риги (1201) до завоевания Прибалтики Петром. Но и после Петра, - до Александра III, прибалтийские бароны оставались административными и экономическими властителями страны: Россия в ее внутренние дела почти не вмешивалась. За четверть века между 1918-м и 1943-м годами от этой семисотлетней колонизационной работы не осталось ровным счетом ничего: все было сметено поражением в Первой мировой войне, ликвидацией немецкого землевладения, переселением балтийских немцев heim ins Reich, Второй мировой войной. Почему?

Потому что, придя в Прибалтику, немцы сразу же начали с беспощадного угнетения местных племен - такого беспощадного, какое даже и в те кровавые времена казалось невыносимым. И вместо соседей и помощников они получили внутреннего врага, который семьсот лет спустя - в эпоху независимости балтийских племен - ликвидировал "немецкое влияние" под корень. За семьсот лет немцы не смогли ни ассимилировать эти племена, ни даже установить с ними мало-мальски приемлемых отношений - точно так же, как они не сумели сделать этого ни в Италии, ни в Византии, ни в Палестине, ни в России - нигде.

Сидя на раскаленной почве народной ненависти, завоеватели не нашли ничего более умного, как поделиться на те же феоды, на какие была поделена и Европа, и Византия, и даже Палестина. Страна была утыкана замками, в которых каждый барон отсиживался не только от побежденных, но и от других баронов, от своих соседей, от друзей и даже от родственников. Кровь внутренней феодальной войны смешивалась с кровью иностранных интервенций, страна становилась театром военных действий не только между отдельными баронами, орденом, епископами и прочими - но и между иностранными армиями. Дело кончилось гибелью ордена и присоединением Прибалтики к России. Даже немецкие историки признают тот факт, что нормальная жизнь этой окраины началась только с момента включения ее в состав Российской Империи.

Из этого анализа процессов и итогов немецкой колонизации на финских землях И.Л. Солоневич делает более общие выводы:

"История Тевтонского ордена - это только уменьшенная история Германии вообще. В ней - схематически, упрощенно и поэтому особенно наглядно, отразились те психологические (а никак не экономические) предпосылки, которые создали социальный строй феодализма. Здесь, на тогда еще не тронутой никакою культурой почве тогдашней Прибалтики, эти психологические предпосылки действовали по всей вольной-воле - и привели к гибели одну из колонизационных затей Германии. Экономических предпосылок, повторяю еще раз, не было ровно никаких: тут же, рядом с орденом, вела свою колонизационную работу и Россия. Русские колонизаторы, засельщики, землепроходцы и прочие - никаких феодов не организовывали, никаких замков не строили, никакой высшей расы из себя не разыгрывали. Это было одинаково: и в Сибири, и на Кавказе, и в Прибалтике, и в Финляндии, и даже в Польше, с которой мы имели совсем особые тысячелетние счеты. И, вот, построили Империю. И, к крайнему сожалению, даже и мы до сего времени считаем эту стройку, так сказать, само собой разумеющейся, ничего особенного, ну, вот, взяли и растеклись. Немцы, как видите, - тоже растеклись. Но другими методами и с другими результатами.

Наши методы и наши результаты - есть наше отличие от других наций - отличие, о котором наши историки, к крайнему нашему сожалению, не потрудились ни подумать сами, ни рассказать нам" [127, с. 182-183].

В результате своего активного этногенеза русские очень далеко ушли к XX веку от того народа, какими они были в XIII веке или еще раньше, подчеркивает П.М. Бицилли:

"Для всякого, кто только способен исторически мыслить, ... ясно, что русская нация и пространственно и духовно есть нечто неизмеримо более широкое и многообразное, нежели ее этнический субстрат - великорусская народность, и что заглаживать допущенные в прошлом "правонарушения" путем "разделывания" русской национальности - это такая же дикая нелепость, как, скажем, "разденационализовывать" в нынешней Италии остготов, лангобардов, искулов, этрусков, умбров, кельтов и т. д." [8, с. 338]

Так и у нас - русский не только великоросс, но и украинец, и белорус... Разделять ныне эту национальную общность - все равно что докапываться, кто мы, дреговичи, поляне, радимичи или вятичи.

А ведь в двадцатом веке активно шел процесс формирования еще более широкой национальной общности - советский человек. "Русскоязычное население" было объединено не только использованием общегосударственного языка. И культурная, и духовная общность, единая коллективистская, нестяжательская сущность, одинаковые гуманистические социалистические идеалы - формировались совершенно несомненно. И дружба народов была отнюдь не пустым звуком и вовсе не пропагандистским штампом, как нас пытаются убедить нынче. И в колхозе на "шефских" отработках, в очереди, в аэропорту, в экспедиции, на конференции - везде межнациональное общение было беспроблемным. На одном многодневном симпозиуме, помню, мы четверо - я, азербайджанец, киргиз и немец из Бишкека (интереснейший немец, между прочим, - он рассказывал, как его отец, дошедший в рядах Советской армии до Берлина, напутствовал сына: "Когда окажешься в Германии, плюнь на эту землю!") - образовали "азиатскую фракцию", мы садились обедать за одним столом, в аудитории занимали места рядом, и вообще подружились. Научные разногласия играли гораздо большую роль, чем принадлежность к разным нациям, даже расам. В каких только глухих закоулках Украины, Кавказа, Средней Азии и Молдавии я ни побывал, не говоря уж о Сибири и Дальнем Востоке, - никто из местных не давал мне понять, что я не такой, как они.

Особенно подкупило меня отношение коренных жителей в Молдавии. Я бывал там в таких компаниях, где кроме меня русских не было вообще. Разговор шел, естественно, на молдавском языке. И вот старушка, сидевшая рядом со мной, переводила, спотыкаясь, потому что не сильна была она в русском литературном: "Штефан сказал вот что... А Марийкуцэ сказала, что..." Такую простонародную, глубоко народную деликатность я не забуду никогда.

И вот уже в последние годы студентка-заочница поделилась светлыми воспоминаниями. В доперестроечную эпоху жила она в Восточном Казахстане. В деревне - полный интернационал: русские, казахи, чеченцы, немцы. Да разве, говорит, мы различали, кто есть кто? Особенно дружила с немцем, замуж собиралась, но... Не сложилось. Однако национальные проблемы здесь были не при чем.

А вот другие мои студентки. У Тани Олексенко родители уехали в Израиль, а она с бабушкой в Хабаровске осталась. Не хочу, говорит, уезжать из России. Ты хоть в гости съезди, говорю, все-таки родители...

Алия Амерова - чистокровная татарка, но... Не поеду в Казань, здесь буду жить, с русскими, мне здесь нравится. Мы организовали с ней на одной из моих лекций в Институте культуры обсуждение Корана. Интересно было всем, вопросы были самые острые, но Алия смогла донести до русских участников дискуссии, православных и неверующих, поэзию исламской культуры... И никто не захотел распространять разделение религиозное на разделение человеческое.

Прекрасная пани Ярося - Ярослава Михайловна Тимошенко из Львова, чистокровная западная украинка, воспитанная целиком и полностью в духе католических традиций. Вышла замуж за офицера, исколесила с ним почти всю Россию. Последние годы жили в Хабаровске. И вот когда встал вопрос ребром, - не вернешься на Украину, потеряешь гражданство, - муж засобирался на запад. А ясновельможная пани сказала: "Всю жизнь безропотно ездила за тобой. А сейчас нет... Хочешь, уезжай, а я из России не поеду".

И наконец, Елена Катрич - поэтесса из Владивостока. Мне очень нравятся ее стихи, они глубокие, искренние, философские. И я часто цитирую их, когда пишу о самых интимных струнах человеческой природы. Особенно трогательны строки о русской душе, о черном хлебе, о старике Масаюки Сато, который на родине в Японии не смог забыть о России, где провел он много лет в плену... И вдруг получаю я письмо из Израиля. Не выдержала Елена житейской безысходности, беспросветным показалось ей будущее дочери, и вот нашла она в своем происхождении еврейские корни, уехала, присылает стихи с оттенками ностальгии. Прошу считать меня, пишет, в длительной командировке.

Мы уже давно, утверждает П.М. Бицилли, шли к формированию национальной общности евразийцев. Ведь "американец" означает то же самое, что и "евразиец" - это обозначение национальности по континенту! [8, с. 336].

Весь север Евразии - привычная для нас климатическая зона, и когда русские попадали на эти земли, то они легко здесь укоренялись. Примеров множество, тут можно вспомнить и семейство Лыковых в "Таежном тупике", и казаков на Чукотке, и русских робинзонов на Сахалине, и наших поселенцев в Приамурье, осевших здесь после Нерчинского договора, когда никакой правительственной колонизации не было. Они заводили здесь семьи, обрастали родственными связями с аборигенами, вживались в их быт и культуру.

А кто мешал китайцам и японцам? Их было много в Приамурье и на Сахалине, - рыбаков, торговцев, хунхузов, браконьеров. Но они или оставались здесь несемейными, или устраивали себе гаремы, превращали местных жителей в рабов. Но не приживались. В любом случае оставались временщиками. Увы, не та культура.

Вопрос ведь не в том, чтобы выжить, а чтобы почувствовать себя родным этой земле и полюбить ее, чтобы радоваться жизни здесь и не мечтать ни о какой другой жизни.

Со всеми другими родственными душами мы ведь были одинаково безалаберными, беззаботными, потому что сделал нас такими непредсказуемый наш климат: ты готовишься к засухе, а на тебя нахлынет наводнение, ты лихорадочно строишь загоны для скота, чтобы уберечь его от мороза, а среди зимы вдруг нагрянет оттепель и после нее наст покроется коркой льда, и табуны сгинут от бескормицы, потому что не пробьет скотина лед копытами, а если и пробьет, то изранит копыта, и нападет на табун "хромая болезнь"...

Одна была надежда - а вдруг у соседа обстоятельства сложились более благоприятно, и он уберег свой табун, не даст же он тебе пропасть с голоду! Ведь не станет же он злоупотреблять твоей бедой, наживаться на твоем горе, продавать тебе втридорога кусок, за который ты и в самом деле отдашь все свое достояние, если оно у тебя есть.

Вот это нас и объединило.

Русский вопрос и еврейский вопрос

Есть много любителей подменять русский вопрос еврейским вопросом. Дескать, не было бы евреев, не было бы и проблем у России. Хорошо, пусть во всех отдельных фактах и доказательствах эти пламенные защитники нашей Родины правы. Поставим проблему шире.

Вот, допустим, исчезли все евреи в нашей стране. И что, проблем у нас больше нет? Понятно, что ничего бы не изменилось. Мы этого даже не заметили бы. Место иудеев мгновенно заняли бы протестанты, у них те же самые психологические устои, они так же обожествляют ростовщичество. Нет ни евреев, ни протестантов? Найдутся азербайджанцы, чеченцы, грузины, армяне, цыгане. Но, допустим, и их бы не стало. Россия - такая же мононациональная страна, как, например, Китай. И на всех уровнях - наши соотечественники, у нас и миллиардеры свои, родные, и олигархи, черные бароны, и мелкие коммерсанты, и проститутки, инженера, учителя, безработные... И это было бы нашей целью? Удовлетворение от такого национального мира было бы весьма сомнительным.

А вот решить социальные проблемы - значит решить и межнациональные проблемы.

Почему в Советском Союзе не было национальных конфликтов, а была дружба народов? Потому что не было социального расслоения. Почему в казачестве никому не было дела до происхождения любого из соратников, и предки нынешних Руссковых, Евреиновых, Татариновых, Черкашениных и Украинцевых сражались бок о бок, невзирая на цвет волос и форму носа? Потому что все были равны - в битве, в дележе, у костра и у котла.

Несколько лет назад в Биробиджане обсуждался вопрос о переориентации потока эмиграции с Израиля на Еврейскую автономную область. Предлагалось создать высокотехнологичное производство для привлечения еврейского интеллектуального потенциала. Раздались возражения, к которым можно присоединиться. Еврейская область, возможно, единственная территория в стране, где евреи есть, а антисемитизма нет. И откуда ему взяться, если евреи везде на любом социальном уровне - и трактористы, и доярки, и бичи, и ученые, и торговцы, и начальники. Они везде, они там же, где и русские, и татары, и кто угодно другой. А появится специально еврейская социальная ниша, сразу же появится и антисемитизм!

Социальное расслоение - основа любой последующей несправедливости. И если социальное это расслоение базируется на национальной основе, то это угрожает самыми страшными последствиями.

"Когда таким, как ты, дороги все открыты, плодятся на земле антисемиты", - писал когда-то Валентин Гафт, популярный киноартист и автор едких эпиграмм, обращаясь к другому артисту, вознесенному на незаслуженную высоту популярности. И это, конечно, тоже справедливо, но гораздо справедливее этот афоризм относительно Абрамовича, нынешнего символа национальной несправедливости.

Помните, у Пушкина: "Ко мне постучался презренный еврей..." Здесь неприятие не национальности, а рода занятий. Первый еврейский погром в Киеве произошел в ХII веке, в самом начале княжения Владимира Мономаха. Математиков громили, шахматистов, скрипачей? Ростовщиков громили! А почему род занятий автоматически связывается с национальностью? Ответ в Библии: "Иноземцу отдавай в рост, а брату твоему не отдавай в рост..." (Втор. 23:20). Таковы предписания иудейской религии.

И в этой фразе Второзакония, одной-единственной - и все причины финансового могущества евреев, и одновременно все причины всемирного антисемитизма. Три тысячи лет отдает еврей деньги иноземцам всего мира в рост, не зная конкуренции, потому что все мировые религии - христианство, ислам и буддизм - считали ростовщичество смертным грехом, запрещали его.

"Возлюбите Россию, Борис Абрамович!" - призывает еврей Э. Тополь в открытом письме к Березовскому, Гусинскому, Смоленскому, Ходорковскому и другим олигархам.

Хотя вряд ли, конечно, Борис Березовский при всем своем желании оказался бы способен возлюбить Россию так же, как любил ее Павел Коган (1918-1942), отдавший жизнь за Родину.

Есть в наших днях такая точность,

Что мальчики иных веков,

Наверно, будут плакать ночью

О времени большевиков.

Они нас выдумают снова -

Косая сажень, твердый шаг -

И верную найдут основу,

Но не сумеют так дышать,

Как мы дышали, как дружили,

Как жили мы, как впопыхах

Плохие песни мы сложили

О поразительных делах.

И пусть я покажусь им узким

И их всесветность оскорблю.

Я - патриот. Я воздух русский,

Я землю русскую люблю,

Я верю, что нигде на свете

Второй такой не отыскать,

Чтоб так пахнуло на рассвете,

Чтоб дымный ветер на песках...

И где еще найдешь такие

Березы, как в моем краю!

Я б сдох, как пёс, от ностальгии

В любом кокосовом раю [75, с. 128].

Еще весной 1941-го он говорил о войне: "Я с нее не вернусь, с проклятой, потому что полезу в самую бучу" [75, с. 59]. И полез. Из записей Майи Владимировны Жорох, жительницы того дома в Новороссийске, в котором стояли советские солдаты: "У нас тут интернационал: русские, армяне, грузины, украинцы, азербайджанцы, узбеки. Общий любимец - Павел Коган, большой души человек. Он немецкий знал. Все время за "языком" по горам ползал... 24 сентября. Вчера погиб Павел" [75, с. 138]. А вот его письмо жене: "Нам всегда казалось, что мы всё понимаем. Мы и понимали, но головой. А теперь я понимаю сердцем. И вот за то, чтоб на прекрасной нашей земле не шлялась ни одна гадина, чтоб смелый и умный наш народ никто не смел назвать рабом, за нашу с тобой любовь я и умру, если надо. Но лучше я сам отправлю на тот свет любителей чужой земли" [75, с. 132].

Это про таких говорят - чистый русский еврей. Как и - чистый русский татарин. Да сейчас уже и представить невозможно юность нашей Родины без когановской "Бригантины", оказавшей такое неизгладимое влияние на души всех флибустьеров и авантюристов, братьев по крови горячей и густой; геологи-работяги, копатели, ходоки, романтики дальних дорог - ее пели все яростные и непохожие, все презревшие грошевой уют.

Не-ет, Павел Давидович Коган - наш человек. Это вам не Борис Абрамович Березовский. Не Роман Аркадиевич Абрамович.

Ни обвинять честных трудящихся евреев, ни оправдывать денежных евреев не следует. Ну, чем для нас богатый азербайджанец роднее богатого еврея? И почему надо отталкивать евреев не ростовщиков, вовсе не зараженных торгашеским духом, истинных патриотов! Чем не настоящий герой России генерал Лев Яковлевич Рохлин? Зачем же превращать друзей во врагов? Ведь, как говорил политически умеренный бравый солдат Швейк, иной мадьяр не виноват в том, что он мадьяр.

Я вспоминаю советскую дружбу народов. Вот идут по морю два мэрээса, - малых рыболовных сейнера. На капитанском мостике первого - знаменитый Артем Мгеладзе, великий знаток моря, удачливый добытчик, лихой мореход, штатный победитель любого соцсоревнования. Вторым командует Ефим Бейрак, еврейско-детдомовского происхождения, ловить рыбу он не умеет, но практической сметки у него хватает, чтобы сделать вывод, - чем ближе к Мгеладзе, тем больше шансов, тем полнее трал. И вот он жмется, жмется к другу-коллеге-конкуренту, траловые доски все шире растягивают крылья невода, отрезая сначала частичку косяка, найденного Артемом, потом треть, потом половину, потом...

Кончается дело тем, что доски зацепляются друг за друга, крылья переплетаются, невода соединяются в неделимую, по крайней мере в штормовом море, в азартном рыбацком ажиотаже, взаимопроникающую целостность.

И звучит взволнованный эфир на всю Ивановскую, на весь глобус, во весь космос: "Ах ты, еврейская морда!" И в абсолютно автоматическом режиме - отзыв на пароль: "Ах ты, грузинская морда!" И когда эфир оказывается уже не в состоянии вместить весь шквал эмоций, когда сейнера сближаются на расстояние досягаемости звукового сигнала, капитаны из радиорубки поднимаются с мегафонами на мостик, а потом и вовсе перегибаются через борт, сложив ладони рупором и продолжая свое информационно-содержательное производственное совещание: "Еврейская морда... грузинская морда...", - ну, и прочие профессиональные моряцкие термины в необходимом ассортименте. И вряд ли вы поверите, если я скажу, что изъясняются они на классическом иврите, на простонародном идиш или же на языке Руставели и Шеварднадзе. Ведь нет же, для таких душевных излияний годится только один язык на свете, - наш великий и могучий, правдивый и свободный. Язык государственного и межнационального общения.

И чем же обычно завершается столкновение рас и цивилизаций? Достанет капитан того корабля, на борту которого встретятся высокие договаривающиеся стороны, бутылку из рундука, ну и, - раз пошла такая пьянка, режь последний огурец, - принесет им кок в рубку на подносе свежевыловленную, только что поджаренную камбалу в отдельных аккуратных алюминиевых мисках... И если вы не знаете, что за деликатес эта изысканная морская курочка, то вы и представить себе не можете советскую дружбу народов!

А нынче, когда затронуты финансовые интересы, во что воплощаются деловые разбирательства лица кавказской национальности с физиономией, которая, если верить фольклору, говорит о происхождении больше, чем паспорт? А ведь другие интересы сейчас вовсе исчезли, - неинтересно стало все на свете, устарела песенка Бубы Касторского, оригинального куплетиста: "Есть у меня другие интересы..."

"Купите газету, купите газету! Ах, если бы кожа не черного цвета", - учили мы в школе стихи про капитализм. Теперь капитализм пришел в Россию, и эта песенка уже про миллионы наших мальчишек, продающих газеты, - ах, если бы кожа у них была азербайджанско-еврейского цвета!

Если бы мы, русские, были рыночной нацией, мы построили бы у себя самый подходящий для себя общественный строй, капитализм. Но если мы нация не рыночная (сравните, кого больше, азербайджанцев на московских рынках или русских на бакинских рынках? Евреев, управляющих денежными потоками в России или русских, управляющих денежными потоками в Израиле?), зачем нам создавать режим наибольшего благоприятствования для любых, кому не лень, барыг и хапуг? Зачем ставить свой собственный народ в заведомо проигрышные условия? Кому это надо? Даллесу - да, "семье" - тоже, но русскому патриоту?!

Но есть и такие антисемиты, которые выступают за рыночные свободы, против людоедской политики секретарей, против социализма, пусть при этом и против евреев на бытовом уровне. И таким образом они сами затягивают на шее долларовую еврейскую удавку, потому что девяносто процентов мирового банковского капитала принадлежит евреям. И сионисты довольно потирают руки, читая выступления против жидов и казарменного социализма. Дайте нам только свободу в западном понимании, и мы вас всех по стенке размажем. Так оно и происходит.

Кому выгодны лозунги против "жидов-комиссаров"? Международному сионистскому капиталу. Для него самое главное - не допустить построения общества, где господствуют иные, не меркантильные ценности. Ну, а если Россия будет включена в "общечеловеческую", долларовую цивилизацию, все вы, антисемиты недальновидные, окажетесь в полной сионистской власти, и тогда-то она возьмет всех голыми руками, тепленьких и наивненьких... Самые скупые сионисты с удовольствием согласятся даже финансировать лозунги против "жидов-комиссаров".

Экономика или этика?

В марте 1992 года в Дальневосточном научно-исследовательском институте рынка состоялась дискуссия. Тема была самой фундаментальной: как развиваться, куда идти России? Мне было заявлено примерно следующее: поезд мировой цивилизации стремительно уходит вперед. В какой вагон нас возьмут, зависит от нас самих.

Ну, а стоит ли рисковать жизнью, вскакивать на последнюю подножку? Может, лучше остаться? Куда мчится поезд?

На нашем Дальнем Востоке развернули активную деятельность йоги. Они заявляют прямо: "Допустим, вы добрались туда, куда вдруг надумали отправиться. Что вы там найдете? Ничего, кроме дымящихся развалин". Премьер-министр Ямайки Майкл Мэнли не менее категоричен. Попыткой вскарабкаться вверх по лифту, спускающемуся вниз, назвал он игру в догонялки с мировой цивилизацией.

Вправе ли вообще экономика вырабатывать рекомендации, куда идти России? Экономика - наука ограниченная. Да, ей подвластны стихии материальных процессов - потоки товарных масс, производство, потребление, судьбы научно-технического прогресса, благосостояние и прозябание, богатство и нищета, - все, что может быть оценено в деньгах. Это очень много. Но разве все? Не остается ли самое важное за пределами экономики - чистота природы и сохранность ресурсов земли, нравственная гармония, человеческое счастье и вечность рода людского? Конечно, современный рынок установит любой эквивалент - видеомагнитофон за трехсотлетний кедр - но согласятся ли с такой меной наши внуки? И не заведут ли в тупик избранные ныне ориентиры на материальную сторону жизни? "Бытие определяет сознание" - клевета на душу человеческую. Сознание, достоинство выше бытия.

Безвозвратно прошли те времена, когда вечность рода людского не вызывала сомнений. Случались войны, социальные потрясения, локальные экологические кризисы, но они никогда не затрагивали человечество в целом. Нынче не то. Любой из названных видов катаклизмов может привести к исчезновению Homo sapiens. А причина всей неуверенности в будущем, если внимательно разобраться, всегда одна и та же. Нарушены нормы этики.

Здесь нет ни оговорки, ни парадокса. Надо только разобраться, что это за наука всех наук и каково ее соотношение с политикой, экономикой, экологией и прочими частными предметами человеческого внимания.

Этика, нравственность, мораль - эти слова часто используются либо в качестве разных названий близких понятий, либо как разные имена одного и того же. Однако воспринимаются они обычно с настороженностью, как нечто, отзывающее ханжеством, старческим брюзжанием против цветения и буйства полнокровной жизни.

Нравственно все то, что способствует выживанию рода людского. Нравственность - это инстинкт самосохранения человечества. Скорее человек опустится на четвереньки, чем станет безнравственным, потому что нравственность древнее, чем хождение на двух ногах. Этика, мораль - отнюдь не достижения цивилизации, это продукт эволюции всего живого на земле. Добро и зло различали и самые первобытные дикари, и обезьяны, даже олени, пеликаны, воробьи, более того, насекомые...

Заедать чужое - безоговорочное зло; радоваться жизни, не ущемляя никого - добро и благо, и твоего права на блаженство никто не может ограничивать, но не ограничивай и ты возможности ближнего.

"Все ресурсы Вселенной были созданы для блага всех живущих, и доступность к этим ресурсам является правом по рождению для всех. - Такова точка зрения современного социально-духовного движения "Ананда Марга". - Люди не создавали ни солнечный свет, который обеспечивает нас удобной энергией, ни растительность, которая дает нам пищу, ни полезные ископаемые, которые переплавляются и превращаются в инструменты и материалы. Самое большее, что мы можем - добывать, обрабатывать и перерабатывать полезные ископаемые нашей Земли. Так как мы не являемся творцами ресурсов, которыми пользуемся, то мы не имеем права объявлять эти богатства личной собственностью" [96, с. 6].

Никаких компромиссов с совестью не признавал сын плотника Иосифа и домохозяйки Марии. Нельзя быть богатым и добрым, отвергал он слащавую сказку о милосердном богаче и благодарном ему бедняке. Праведность и богатство несовместимы: "Не можете служить Богу и маммоне" (Лк. 16:13).

Но, может, это я просто надергал цитат для иллюстрации собственных взглядов, а на самом деле общий настрой учения Иисуса какой-то иной? Что ж, вот мнение признанного авторитета в исследовании христианства: "Чистый евионизм, то есть учение, по которому спасутся одни бедные (евионим), по которому наступает царство бедных, стал доктриной Иисуса" [116, с. 146]. Иисус "...никогда не изменял бедности и своему пренебрежительному отношению к богатству" [116, с. 195].

Поражает другое - как современная Россия способна одобрительно воспринимать и учение Иисуса и "общечеловеческую цивилизацию", т. е. капитализм, доктриной которого является именно стремление к богатству? Что это, как не попытка совместить несовместимое, услужить одновременно богу и маммоне?

В нынешних развитых странах крепнут убеждения в тупиковом характере нынешней "сатанинской эволюции" (термин Н.О. Лосского), ставится вопрос, а что же такое прогресс и в чем заключается его движущая сила?

Попытки определить прогресс как движение от низшего уровня к высшему ничего не дают, потому что вопрос просто переформулируется, - а что такое низшее и что такое высшее? Иногда от решения отмахиваются, ссылаясь на его очевидность. Дескать, понятно, что первобытные дикари чукчи, конечно же, уступают в развитии культурному европейскому обществу.

Или специально подыскиваются такие критерии, которые отличали бы дикарей от людей цивилизованных. С.А. Токарев, автор учебников этнографии, считает бесспорным мерилом общей культуры степень развития материальной культуры и хозяйства [131, с. 79]. Что ж, чукчи дворцов не построили, велосипеда не изобрели, следовательно...

Р. Кент издевался над попытками определить уровень цивилизации "количеством вещей, каким владеет общество", и делал логически неотразимый вывод, что Авраам Линкольн должен считаться дикарем, ставшим президентом Соединенных Штатов, потому что вырос он в бедности, при полном отсутствии материальных благ [67, с. 291].

Раньше возникало не много сомнений в том, что максимальное освобождение человека от забот и трудностей, повышение его благосостояния и есть счастье. Теперь это стало далеко не очевидным, выясняется, что это дорога в никуда.

Так вы что же, против прогресса, за окостенелость и отсталость? - напирают на меня яростные оппоненты. Вы собираетесь нас в телогрейки одеть, или хуже, загнать назад в пещеры? Точно так же в свое время Вольтер, враждебно встретивший трактат Руссо о причинах неравенства, в котором автор обвинял во всех бедах европейскую цивилизацию, едко заметил, что, к сожалению, не может ввиду старости и болезней сбросить с себя одежды культурного человека и скакать на четвереньках в лес [19, с. 47].

Научно-технический прогресс необратим, категорически заявил мне однажды в дискуссии аккуратный молодой человек из хорошей семьи, ведь если изобретен миксер, не буду же я взбивать сметану вручную!

И вот они, два полюса развития: с одной стороны миксер, а с другой - вопиющий, образцово-показательный примитивизм дикарей.

Безжалостно отмечали цивилизованные путешественники, что остановились в развитии "троглодиты". Не замечается у них никакого прогресса, а кое-где движение пошло даже вспять.

Ну да ладно, оставим пока вопрос о том, что же такое прогресс, согласимся на некоторое время с миссионерами, полярниками и этнографами, делавшими такие утверждения. Но дикари, они что, обязаны прогрессировать, и кому от этого будет лучше, и будет ли лучше вообще? Прогресс - его едят?

Прогресс вроде бы никем не упоминается среди продуктов непосредственного потребления, фактором среды обитания не является, в нормы морали не входит. Да и сам факт остановки в развитии освещается с разными оттенками. Большинство западных исследователей видят в этом ущербность низшей расы, ее неспособность к прогрессу, а вот Рокуэлл Кент воспринимает по-другому: достигло общество эскимосов гармонии с природой и собственной внутренней гармонии, они счастливы, так чего же еще надо-то?

Расхожий штамп - блаженны дикари в неведении, не знают они о радостях, предоставляемых цивилизацией. Но нельзя ли развернуть это утверждение на сто восемьдесят градусов - блаженны европейцы, потому что не представляют они радости жизни среди нетронутой, тщательно сбереженной природы, радости понимания, заботы о ближних и дальних... Ветровое стекло автомобиля и экран телевизора закрыли от них все блага реального мира.

Потребительство, алчность Homo oiconomicus, вооруженного последними достижениями науки, поставили мир на последнюю грань. Всеохватный глобальный кризис - прямое и неустранимое последствие прогресса. Технологические ухищрения позволяют решить любую локальную экологическую проблему, но... ценой усугубления общепланетной. Расширение производства материальных благ гораздо больше провоцирует, чем удовлетворяет потребление, однако никакого регулятора потребительства в рыночной системе нет. Мир на всех парах мчится к катастрофе. Да еще с ускорением.

Напряженность и рознь между бедными и богатыми все увеличивается. Между бедными и богатыми странами, между пресыщенным "цивилизованным" миром и миром нищих, - развивающимся, как его издевательски именуют. Далеко ли до взрыва? И это на планете, нашпигованной ядерным оружием!

Деградирует человек. Трудно говорить о душе в обществе, где личная корысть признана главным двигателем прогресса. Физическое здоровье не вызывает оптимизма. Человек-бройлер, биоробот - продукт технологической цивилизации - нежизнеспособен вне искусственной, столь уязвимой, среды. А возвысился ли интеллект? Американцы о себе говорят, что из-за всеобщей компьютеризации им стало лень думать. И действительно, стали думать меньше и мельче. Если в дописьменные времена народ был способен сотворить и передать из поколения в поколение "Манас", "Калевалу" или "Махабхарату", насчитывающую сто тысяч стихов, то на что способен нынешний обыватель, проводящий больше времени перед телевизором, чем на работе? Где писатели масштаба Гомера, Данте, Шекспира, Достоевского? Мыслители уровня Гете и Толстого? Учителя народа, такие, как Будда, Иисус, Мухаммед? Да и что вообще может создать разум, состоящий на службе потребительства?

Чем озабочена наша наука? Новыми технологиями? Познанием вообще? Смело можно сказать: чем угодно, но не человеком, не его земным счастьем, не его духовностью. Не практика должна быть критерием истины, а человек. "Теория прогресса есть лишь ходячий предрассудок господствующего общественного мнения", - утверждал С.Л. Франк [138, с. 14].

Говорят, что эру покорения природы открыл Прометей. Титан похитил огонь с неба и подарил его людям, жалким и несчастным, дрожащим от холода, прячущимся от ветра и снега в своих убогих пещерах.

Этот миф не может быть очень древним. Как минимум, он сильно модернизирован (скорее всего, еще Эсхилом) в угоду покорителям природы. В нем все - неправда. У одного из первых исторически достоверных поэтов Греции - Гесиода (это VIII век до нашей эры) - говорится о золотом веке на заре человеческой истории. То же утверждают и предания всех других народов.

Никогда, ни на каких стадиях эволюции, начиная с дочеловеческого этапа, наши предки не были несчастными, подавленными суровой природой. Они жили в обстановке добра, любви и гармонии с природой, они наблюдали, как сохраняют верность друг другу до гробовой доски волк и волчица, как воспитывают они чужих осиротевших волчат. Проживая бок о бок с самыми свирепыми хищниками, они видели, что никогда зверь не возьмет лишнего, не тронет ничего сверх того, что необходимо для поддержания его жизни.

Племена и народы, не развращенные влиянием алчной потребительской цивилизации, всегда являли собой образец чистоты и искренности в отношениях к людям и к окружающей природе. Их культура была всегда культурой жизни на земле, жизни среди людей и природы.

...И по-звериному воет людьё, - писал Осип Мандельштам. С чего бы это людьё завыло по-звериному? Да оно просто сбилось с пути истинного.

У человечества есть выбор только между двумя путями: путем истины и путем лжи, добра и зла, любви и ненависти, взаимопомощи и конкуренции, социализма, общества социальной справедливости, и капитализма, царства денежного капитала.

Когда мы с Е.С. Важничиным, председателем Хабаровского краевого союза потребкооперации, вели радиопередачу о принципах кооперативного движения, меня поразила впервые услышанная формула: "Кооперация - дитя нужды". Да, мы, наше поколение, знали нужду, мы помогали друг другу, для нас взаимопомощь - дело привычное. А вот способны ли к этому дети нынешнего капиталистического рая, которых приучают к конкуренции - хватай ближнего за горло и держи до тех пор, пока у него пятки дергаться не перестанут?

Обычно на всех симпозиумах по проблемам кооперации много рассказывают о процветании кооперативов острова Хоккайдо и израильских киббуцев; это процветание базируется на использовании высоких технологий и самых последних достижений в организации труда. Все эти хозяйственные сообщества в избытке вооружены новейшей техникой. А вот у нас в России религиозная община последователей Виссариона под Минусинском сделала ставку на конное тягло.

Процветание кооперативов развитых стран - лишь отражение неэквивалентного международного обмена, или попросту ограбления "развивающихся" стран, до уровня которых в последнее время довели и Россию. При первых же раскатах сырьевого, энергетического кризиса, при первых же попытках отказа "развивающихся" доноров кормить "развитых" вампиров благополучие японских и израильских кооперативов развеется как ночной кошмар при восходе солнца. А благополучие общины Виссариона останется непоколебленным.

Кооперация - да! Но кооперация, базирующаяся не на экономической, а на духовной основе, основе нестяжательства, справедливости, равенства, братства и заботы о ближнем.

Много старательских артелей работает на Дальнем Востоке. Практически нет в них местных жителей. Чужие люди, - из Прибалтики, из Средней Азии, из Закарпатья, с Кавказа, украинцы, русские из Подмосковья и Донбасса... Чужие они местной природе, и только чиновничий контроль способен заставить их соблюдать экологические нормы, да и то, - при любой возможности они жаждут сэкономить свои деньги, а на этой земле - хоть трава не расти. Чужие они и друг другу, потому что общая выгода не может объединять людей, только разъединяет. И потому внутренний психологический климат в таких артелях очень тяжелый. Как в лагерном бараке. Как в волчьей стае, не той, конечно, живущей в нетронутой девственно суровой канадской тундре, а в той звериной стае, которая создана воображением цивилизованного человека. Подсматривают друг за другом, высчитывают, - а почему я должен вкалывать, если ты дурака валяешь, а почему он сделал столько, а получил столько, и почему я делаю больше, а заплатили мне меньше?

Скопом и батька бить легче... Вот война против природы у них общая. Вместе возмущаются они, - почему местные власти не отдали под разработку богатую россыпь, а придумывают всякие глупости - ценные, мол, угодья, нерестилища, ягодники, кедровники...

Нет, никого еще не объединила алчность и жажда наживы.

Значимость кооперации недооценивают даже сами специалисты кооперативного движения. На симпозиумах приходилось слышать, что кооперативные формы хозяйствования способны лишь заполнять ниши, не занятые гигантами капиталистического производства. Однако нынешние принципы организации мировой экономики доживают последние годы. Приговор им подписывает глобальный кризис. Так жить нельзя! - загорается красный свет перед рыночной системой, не имеющей механизмов торможения, способной лишь провоцировать сверхпотребление, истощать и без того подорванную биосферу.

Переход на иные формы хозяйствования не вызовет морально-психологических трудностей. Жажда наживы, индивидуализм, эгоизм, конкуренция, борьба всех против всех - не имеют корней в душе человека, они навязаны и неглубоки.

Вот у дикарей и дележка, и раздача были не рассчитанной благотворительностью, а совершались согласно непроизвольному инстинктивному движению души. Я не буду здесь чрезмерно умножать фактические подтверждения. Это общее место любых этнографических описаний, касающихся племен, не затронутых европейской цивилизацией.

А у белого человека даже искренняя благотворительность вызывает серьезные психологические проблемы.

Лев Толстой поначалу поражался, почему, подавая щедрую милостыню жалким попрошайкам, он никогда не видел на их лицах искренней благодарности, почему, получая, они так бессовестно лгут, обещая исправиться и заняться полезным делом, и никогда не выполняют обещаний, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Только после пристрастного самоанализа граф понял, что причину такого ложного отношения ему надо искать в себе. Сколько бы он ни отвалил нищему на хлеб, на водку, на обратную дорогу в деревню, он сам при этом не лишается практически ничего, и берущий милостыню прекрасно это знает, считает его большие деньги несправедливо большими, неправедными и потому не вызывающими ничего, кроме ненависти.

Во что же выродилась благотворительность нынче? "Мертвящее противоречие" увидел П.А. Кропоткин в "благодеяниях", при которых богатые делятся с бедными тем, "чем можно поделиться", не теряя своих капиталов и привилегированного положения. Но выпускник Пажеского корпуса, князь из рода Рюриковичей, питавшийся черным хлебом и солеными огурцами, онемел бы от изумления, если бы узнал, как понимают заботу о бедных наши нынешние бизнесмены. На вопрос корреспондента, окупаются ли благотворительные затраты, наш, расейский, новоиспеченный миллионер так прямо и ответил: "Конечно. Если бы это было иначе, поверьте, никакой благотворительности не существовало бы!" Для предпринимателя это лишь одна из сфер выгодного вложения капиталов. Если все на свете должно быть прибыльным, почему добро нельзя подвести под этот всеобщий знаменатель? Требуется лишь профессионально организовать рекламу.

И еще раз для контраста - противоположный полюс: социально-техническая отсталость и духовно-нравственное развитие. Вот какие общие заключения делают о наших собратьях по цивилизации люди, соприкасавшиеся с ними непосредственно.

Г.И. Невельской, 1850 год: "Айны и орочоны на Сахалине гостеприимны, ласковы, кротки и так трудолюбивы, что редко можно застать их утром без дела" [104, с. 267].

Дж. Кеннан, 1867 год, не скупится на комплименты в адрес коряков и чукчей - это атлетически сложенные, самые храбрые и независимые из всех дикарей Сибири, они честны, добры, гостеприимны, услужливы [66].

А.П. Чехов, 1889 год: "Принятые на себя поручения гиляки исполняют аккуратно, и не было еще случая, чтобы гиляк бросил на полдороге почту или растратил чужую вещь. ... Они бойки, смышлены, веселы, развязны и не чувствуют никакого стеснения в обществе сильных и богатых. Ничьей власти над собой не признают... Начальник острова пользуется на Сахалине огромною и даже страшною властью, но однажды, когда я ехал с ним из верхнего Армудана в Арково, встретившийся гиляк не постеснялся крикнуть нам повелительно: "Стой!" - и потом спрашивать, не встречалась ли нам по дороге его белая собака" [144, с. 150-151].

"Почти все, писавшие об айно, отзывались об их нравах с самой хорошей стороны. Общий голос таков, что это народ кроткий, скромный, добродушный, доверчивый, сообщительный, вежливый, уважающий собственность, на охоте смелый и, по выражению д-ра Rollen,а, спутника Лаперуза, даже интеллигентный. Бескорыстие, откровенность, вера в дружбу и щедрость составляют их обычные качества. Они правдивы и не терпят обманов. Крузенштерн пришел от них в совершенный восторг; перечислив их прекрасные душевные качества, он заключает: "Такие подлинно редкие качества, коими обязаны они не возвышенному образованию, но одной только природе, возбудили во мне то чувствование, что я народ сей почитаю лучшим из всех прочих, которые доныне мне известны"" [144, с. 191].

А.В. Олсуфьев, 1892 год, о ламутах: "Честности они безукоризненной - лжи совсем не знают, вследствие чего и пользуются полным доверием купцов. ... Отношения ламутов, как между собой, так и к русским, отличаются совершенно братским характером" [108, с. 138-139].

Н.Л. Гондатти, 1895 год, о чукчах: "Всякий живет своей семьей, всякий сам себе хозяин и решительно ни за кем не признает права вмешиваться в его дела" [26, с. 169]. Н.Л. Гондатти видел в них "сильный, смелый, свободолюбивый народ, хранящий славу предков" [42, с. 17].

П.А. Кропоткин, 1922 год: "Когда Кольбен (P. Kelben, 1731) писал о готтентотах, что "во взаимных своих отношениях они - самый дружелюбный, самый щедрый и самый добродушный народ, какой когда-либо существовал на земле", - он дал определение, которое с тех пор постоянно повторяется путешественниками при описании самых разнообразных дикарей. Когда необразованные европейцы впервые сталкивались с первобытными расами, они обыкновенно изображали их жизнь карикатурным образом; но стоило умному человеку прожить среди дикарей более продолжительное время, и он уже описывал их как "самый кроткий", или "самый благородный народ на земном шаре"" [84, с. 97].

Первый епископ Камчатки

1997 год - дважды юбилейный для камчадалов. Исполнилось триста лет со дня присоединения Камчатки к России и двести лет - со дня рождения первого епископа Камчатского, Курильского и Алеутского святого Иннокентия.

Навсегда запомнился мне эпизод, связавший воедино три дорогих мне имени, три имени, которые должны быть близкими и понятными каждому русскому, каждому дальневосточнику-патриоту, - П.А. Кропоткин, Н.Н. Муравьев-Амурский, о. Иннокентий. Прочитал я о нем в мемуарах и научных трудах П.А. Кропоткина.

В 1862 году князь из колена Рюрика Петр Кропоткин закончил Пажеский корпус, закончил первым учеником и личным камер-пажом императора Александра II. Перед ним открывалась блестящая карьера, но юный аристократ выбрал не гвардию, не придворную или дипломатическую службу, он добился зачисления в захолустное Уссурийское казачье войско. Здесь он общается с русскими духоборами на Амуре, с местными дикарями - тунгусами и бурятами, проникается их высочайшей нравственностью, определившей всю дальнейшую жизненную позицию бунтаря-анархиста, философию и научную платформу будущего всемирно известного ученого. На Амуре он становится свидетелем и участником организации первых сплавов русских переселенцев.

Граф Н.Н. Муравьев-Амурский в бытность генерал-губернатором Восточной Сибири присоединял земли в бассейне Амура и Тихого океана практически на свой страх и риск, против воли петербургских властей. Не встречая никакой поддержки, энтузиаст русской колонизации Приамурья столкнулся с массой проблем. Главное, не было ни денег, ни людей для заселения. Тогда он своей властью освободил ссыльнокаторжан, сделал их вольными и обратил в казачество. Тысячи разбойников и убийц согласились отправиться в неведомое. Только как век без бабы прожить, засомневался привередливый преступный люд. Чтобы дать каждому мужику по жене, генерал-губернатор освободил каторжанок и обвенчал их парами прямо на берегу. Но и тут не все уладилось в душах необычных русских молодоженов. Законным ли является такой брак перед лицом господа, когда венчает генерал, а не священник?

Освободил их от всех сомнений первый епископ всего нынешнего Дальнего Востока отец Иннокентий, встретивший их в месте высадки на Амуре. Он отметил их в церковных книгах как законно венчанных. Согласитесь, поступок высоко гражданственный и патриотичный! Можно ведь было, сославшись на множество формальных нарушений, и осудить самоуправного узурпатора церковной власти? Хотя бы епитимью на него наложить за превышение полномочий. Нет, одна забота, одна душа была и у русского губернатора, и у русского священнослужителя, и у русского преступника, и, добавим, у русского географа-исследователя, так как рассказывает о необычном событии П.А. Кропоткин с явным одобрением. И душа эта была душой русского патриота.

Начиная с того момента, как я узнал об этом эпизоде, я стал тщательно собирать все, что связано с именем отца Иннокентия. А встречалось мне имя крестителя, апостола алеутов в моих исторических и этнографических поисках достаточно часто.

26 августа 1797 года в селе Анчинское Верхоленского уезда Иркутской губернии в семье Евсевия Попова родился сын Иван. Уже в детстве он остался сиротой, но имея незаурядные способности, самоучкой выучился читать и писать, в семь лет прекрасно читал за литургией Апостола прихожанам, которые и уговорили мать отдать его в учение. Он был вскоре зачислен за казенный счет в Иркутскую семинарию и закончил ее с отличием. По имени епископа Вениамина фамилия ему была переменена на Вениаминов.

В 1821 году был рукоположен в сан священника и в том же году женился. 29 мая 1824 года на судне Российско-Американской компании он прибыл на Алеуты, где в течение десяти лет нес свет учения Иисуса Христа аборигенам. Жил в землянке на о. Уналашка, много путешествовал по другим островам.

Ему было не все равно, кому он проповедует. Это его внимание к людям позволило ему проникнуть в души алеутов. Его двухтомные "Записки об островах Уналашкинского отдела", изданные в Санкт-Петербурге в 1840 году [17], - образец этнографического исследования, и имя И.Е. Вениаминова известно каждому специалисту-этнографу, даже начинающему.

У отца Иннокентия не было покровительственно-высокомерного отношения к инородцам и иноверцам. Русскому мужику нетрудно было установить тесный душевный контакт с алеутским мужиком. Многие элементы алеутской народной культуры показались ему общими с родной русской культурой, с принципами учения Сына Человеческого.

Для многих туземец - образец дикости, зверства, невежества, и большая часть наших представлений о "дикарях" проистекает из таких не слишком добросовестных источников. Да и читатель с удовольствием принимает подобную позицию, позволяющую ему ощущать свой собственный высокий уровень в этом сравнении.

Не то у нашего героя. Но судите сами, я буду цитировать писания отца Иннокентия.

"Если алеут равнодушен к стяжанию имения, то натурально, что для него чужда зависть, и особенно та злая зависть, которая ненавидит отличных, - она совсем не может иметь места в его душе" [17, с. 31].

"Упромысливший рыбы делится со всеми, кто только имеет нужду, и не только не берет себе больше других, но нередко ему самому достается менее чем другим, как например случается, что если он при разделе не вспомнил кого-нибудь, и если этот забытый приходит к нему после раздела, то он уделяет ему из своей части....Эта добродетель, или пожалуй, назовем обычай, соблюдается и тогда, когда после продолжительной голодовки кто-нибудь один из целого селения успеет достать хотя несколько рыб" [17, с. 56-57].

"Они умеют быть довольными своим состоянием и могут очень легко обойтись без того, чего не имеют" [17, с. 237].

"Алеуты терпеливы даже до нечувствительности; алеуты добры, также можно сказать, до самозабвения" [17, с. 315]. Они никогда не жалуются, и вот эта черта, ныне основательно подзабытая, так необходима нам в нынешней жизни. О чем чаще всего разговаривают соседи и особенно соседки по подъезду? Вот в тот самый момент, когда я пишу эти строки, слышу под окном, - тут болит и там болит, зарплату не платят, воды горячей уже третий месяц нет, и так до бесконечности. Ну если уж сами радоваться жизни разучились, зачем же отравлять радость и ближнему? Поучитесь хоть у алеутов!

Даже голодный, несколько дней не евший, алеут не спешит приниматься за пищу. При боли никогда не подает вида. Случайно попавши в капкан, собственным ножом делает себе операцию. "А чтобы плакать и рыдать или стонать, то это неслыханное дело даже между женщинами и детьми" [17, с. 28].

А вот что касается ненасилия. Они никогда не отвечают злом на зло. "Обыкновенное мщение алеута состоит в молчании... " [17, с. 43]. Молчание оскорбленного они считают одним из чувствительнейших наказаний... [17, с. 44]. Не только взрослые, но и дети никогда не вступятся в самоуправное защищение себя... [17, с. 56]. В продолжение десяти лет, проведенных мною в Уналашке, между алеутами не было не только убийства или даже покушения на жизнь, но даже ни драки и ни значительной ссоры [17, с. 54]... Это есть довольно достопримечательное и почти необыкновенное явление в нравственно гражданском порядке, т. е. ни одного уголовного преступления в один год между 60 000 человек или в 40 лет - между 1 800" [17, с. 55].

"На их языке совсем нет ругательств, подобных русским". Самое грубое ругательство, известное маленькому алеуту: "А твоя мать не умеет шить" [17, с. 56].

Удивителен кодекс чести, пунктуально соблюдаемый каждым алеутом:

Почитается постыдным "...во время нужды и дальних переездов ослабеть первому и дать вести себя на буксире; при дележе добычи не быть довольным и явно показать свою жадность (в последнем случае все отдавали таковому свои части в посмеяние), ...в досаде укорять другого" [17, с. 116]. Стыдно, если вышли на охоту вдвоем, не предлагать лучшую добычу товарищу; стыдно лично торговаться с покупателем и самому назначать цену своему товару; стыдно хвастаться своими поступками, тем более вымышленными, и называть другого презрительными словами; стыдно ласкать жену в присутствии посторонних.

Последнее правило особенно важно для нынешней молодежи, которую ныне заморские наши учителя приучают к "естественности" принародных сексуальных занятий. Как выясняется, самые примитивные дикари считали необходимым соблюдать интимность тех самых отношений, которые касаются лишь двоих; более того, даже звери заботятся об охране интимности; медведь, и тот не будет в присутствии "третьего лишнего" заниматься любовью с подругой.

Почитается славным "... помогать другим безвозмездно и особенно когда сам беден; во всяком случае соблюдать справедливость..." [17, с. 117] Алеуты всегда неизменно гостеприимны, они кормят гостя, заботятся о нем, собирают его в дорогу.

И надо ли перевоспитывать таких людей, может возникнуть вопрос. Вопрос и в самом деле возникал перед отцом Иннокентием. Редчайший, уникальный случай в миссионерской практике, - отказ от гонки за поголовьем новообращенных: чем больше, тем лучше. О. Иннокентий не крестил туземцев поодиночке. Он полагал, что это отбивает их от родовой их нравственности, которую русский миссионер почитал чрезвычайно высокой, о чем можем судить и мы хотя бы по приведенным цитатам.

И еще одна необычная черта для миссионера, этнографа, просто для образованного белого человека. Все они считают себя обязанными просвещать дикарей, повышать их уровень культуры. Но у истинно духовного человека, у религиозного философа и здесь возникают вопросы:

"Чем улучшится нравственное состояние дикаря, когда он например узнает, что не солнце вертится вокруг земли, а в то же время не поймет ни цели существования мира, ни цели своего существования? Счастлив ли будет дикарь в быту своем, когда он из звериной шкуры переоденется в сукно и шелк, а в то же время переймет с ними и все злоупотребления производителей и потребителей?" [17, с. 315].

Какие точные, полные глубокого смысла выражения! Это нынче Человек превратился в бездушного производителя и жадного потребителя, в раба машины по производству вещей, да еще ненужных для него вещей! Как же обойдется дело без извращений и злоупотреблений, когда люди гибнут за металл, за диван, за видик и телик, за "Тойоту" и "Мерседес"! Да вся суть нынешней "цивилизации" в одних извращениях и злоупотреблениях!

Не пропускал наш мыслитель мимо внимания и труднообъяснимые парадоксы в жизни дикарей. "Алеуты ленивы", - выносит он весьма категорический приговор [17, с. 48]. "Но удивительна и так сказать загадочна леность и самых алеутов; потому что сколько они не деятельны и ленивы кажутся с одной стороны, столько же деятельны и неутомимы там, где действуют их собственная воля и желание" [17, с. 49]. Переходы по бурному морю на байдарках иногда по двадцать часов сряду - "труды, для всякого другого, кроме алеутов, почти непереносимые" [17, с. 49]. Трое суток, голодные, под проливным дождем, несли алеуты церковную утварь для о. Иннокентия, и ни намека на усталость, ни жалобы нельзя было усмотреть в их поведении.

Так в чем же они ленивы? - задается вопросом и сам пораженный наблюдатель. И находит ответ, - ленивы на "валовой", товаропроизводящей работе. Если алеут равнодушен к стяжанию имения, зачем он будет тратить свой труд, частицу самого себя на производство ненужных для себя вещей?

Тот же экзистенциальный вопрос о смысле жизни встает и перед нынешней Россией: больше работать и больше иметь или меньше работать и меньше иметь? Нынешнее наше молодое поколение воспитывается стараниями наших зарубежных просветителей в ином духе, - меньше работать и больше иметь. Умный в гору не пойдет, работа дураков любит, и еще массу подходящих благоглупостей находят они в объяснение, в оправдание своей лени. Жадные до денег бездельники, справедливо говорит о них старшее поколение.

Как-то в поезде убеждал меня один из "новых русских", что без материального стимула никто работать не будет. Что касается меня, то я - первобытный алеут, а вовсе не "новый русский". Для познания мира, для познания самого себя, для помощи ближнему вкалывать я готов, а корысти ради, - дураков ищите в зеркале! Насколько недоверчиво смотрел на меня тот самый "новый русский" в поезде, когда я сказал, что привык всю жизнь видеть вокруг себя таких же, как я сам, людей. Нет уж, каждый из старых русских - Человек, а не производитель и потребитель, не Homo oiconomicus. Скифы мы, азиаты мы с раскосыми и жадными очами. Жадными до жизни, а не до денег!

Главный, нетленный труд этнографа И.Е. Вениаминова был замечен, занял свое прочное место в истории науки, его воспроизводят и перелагают, цитируют и комментируют. Многие выводят на достойное место параллели алеутского быта с евангельскими идеалами. Эли Реклю, например, пишет об алеутах: "Они счастливее, когда дают, чем когда получают" [115, с. 87]. Вряд ли он не имел при этом в виду слова Сына Человеческого: "Блаженнее давать, нежели принимать".

Не осталась незамеченной и миссионерская деятельность отца Иннокентия.

До 1839 года оставался он во владениях Российско-Американской компании, в конце этого срока - священником церкви Михаила Архангела на о. Ситха. Узнав о смерти жены, принял монашество. В 1840 году назначен епископом Камчатским, Курильским и Алеутским.

В Камчатскую епархию входила огромная территория не только всего нынешнего Дальнего Востока и Северо-Востока с Чукоткой, Якутией и Приамурьем, но и вся Русская Америка. Кафедра епископа находилась сначала в г. Ново-Архангельске на о. Ситха, затем в Аяне, с 1858 года в Якутске, потом в Благовещенске. В 1898 году вместо Камчатской епархии были учреждены две новые епархии - Благовещенская и Владивостокская.

Из письма епископа Иннокентия (1843 г.) митрополиту Филарету: "Многие так называемые дикие гораздо лучше многих так называемых просвещенных в нравственном отношении. Напр., во всей Камчатской епархии, можно сказать, совсем нет ни воровства, ни убийства; по крайней мере, почти не было примера, чтобы собственно камчадал или тунгус или алеут были под судом за сии преступления" [102, с. 277].

В 1868 году отец Иннокентий стал митрополитом Московским, первым лицом в иерархии Русской православной церкви. Канонизирован, то есть причислен к лику святых Русской православной церкви, - узнал я из Православного церковного календаря на 1996 год, из трудов Александра Меня. А вот в дореволюционном Полном православном богословском энциклопедическом словаре этого не сообщается, следовательно, канонизация состоялась в наше время. Когда? Принялся я копаться в современной религиозной литературе. Сколько интересного узнал!

На моем рабочем столе - книги столпов послевоенного православного богословия: митрополита Антония, архиепископа Иоанна, митрополита Вениамина. Все они - деятели зарубежной Русской православной церкви. Или вернее - разных зарубежных православных Русских церквей. Отец Иоанн, в миру князь Дмитрий Алексеевич Шаховской, в годы гражданской войны сражался, естественно, в рядах белогвардейцев. Отец Вениамин, в миру крестьянский сын Афанасий Иванович Федченков, был главой военного духовенства в армии барона П.Н. Врангеля. Отец Антоний, в миру Андрей Борисович Блум, - сын высокопоставленного дипломатического работника царской России, в годы гражданской войны был за границей, в войне, по малолетству, не принимал участия.

Насколько разные судьбы, насколько разные люди! Когда в 1926 году произошел Карловацкий раскол в единой до того Зарубежной Русской православной церкви, они оказались в разных, враждующих организациях. Церковь, не признавшая верховенства Московской патриархии, призвала Лигу наций к крестовому походу против коммунистической России. Гитлера она признала богоданным вождем народов, и зарубежные русские церкви во время Великой Отечественной войны служили молебны за победу... никогда не догадаетесь... немецкого оружия! Отец Иоанн с 1932 по 1946 год был главой Русской православной церкви в Берлине. А впоследствии, когда главным врагом России стали Соединенные Штаты, переехал в США, стал архиепископом Сан-Францисским, знаменитым автором антисоветских проповедей радиостанции "Голос Америки".

Отец Антоний остался в рядах церкви, признающей главенство Московской патриархии, он сражался в рядах Французского сопротивления.

Но особенно трудной была жизнь отца Вениамина. Еще до революции он был личным секретарем архиепископа Финляндского Сергия (Страгородского), ставшего впоследствии Московским патриархом. О. Вениамин, превозмогая лишения и гонения эмигрантской среды, не имея постоянного пристанища, вынужденный подметать улицы в Америке, сохранил верность Русской православной церкви, сергианской, как называли ее противники.

Митрополит Вениамин был одним из немногих, из очень немногих, кто имел право во время войны входить в любое время дня и ночи с докладом к Президенту США.

Мне было бы гораздо приятнее получить сведения об о. Иннокентии от о. Вениамина или от о. Антония. И что же? Именно из писаний о. Вениамина, митрополита Алеутского и Северо-Американского, я и узнал, - святитель Иннокентий, митрополит Московский, апостол Америки и Сибири, был канонизирован Русской православной церковью в 1977 году. Есть на свете правда, и даже в таких мелочах, как наведение справок! И есть на свете преемственность духовного наследования. Истинный патриот России епископ Алеутский Иннокентий передал эстафету истинному патриоту России митрополиту Алеутскому Вениамину!

Горизонты будущего

Так в чем же заключается всемирно-историческая роль русской культуры, именно русской?

Путь к пропасти - все более широкое, искреннее и интенсивное использование западных ценностей. На это способны все. Дурацкое дело не хитрое - от более трудной жизни в прямом контакте с природой перейти к более легкой жизни в искусственной среде.

Путь от пропасти - отказ от западных ценностей, переход от легкой жизни к тяжелой жизни. Кто на это способен? Во все эпохи сам собой формировался поток массовой миграции населения из села в город, но никогда в обратном направлении - из города в село. Из городского капкана еще не удавалось вырваться никому. И когда города рухнут, то горожане покорно вымрут, потому что окажутся ни на что не годными, как два генерала на необитаемом острове. А мы выживем, как мужик на том же острове. И в пригоршне суп сварим. Мы способны на это. И не только в собственном воображении или в безбрежной писательской фантазии. В реальной жизни. Потому что не утратили культурной пластичности. Как мой друг Григорий Орефьевич Санников, старовер, который везде чувствовал себя как дома - и во флоте, и в окопе, и в тайге, и в болоте. Как те русские, которые с воронежской пашни смогли переселиться в сибирскую тайгу и чукотскую тундру, освоить собачьи упряжки, переквалифицироваться в охотников и оленеводов, стать следопытами и шаманами, и не просто перебиться какое-то время, а вжиться и жить, испытывая радость и счастье. Вживаемся мы настолько, что выжиться забываем. Как Петр Витальевич Портнягин, председатель сельсовета в Нижне-Камчатске, для которого медвежатина стала любимым национальным блюдом, вроде макарон для итальянца. Имел я дело и с другими камчадалами - русскими мужиками, объительменившимися настолько, что в них и русского-то ничего не осталось, кроме языка и генов; такого в Сочи привези, он дальше аэропорта не уедет, домой засобирается!

Ну хорошо, свою полезность для сохранения вечности мы доказали тем, что оказались способными перенять образ жизни древнейшего населения Востока России. Но... Калина сама себя хвалила, - я с медом сладкая, а мед говорит, - я и без тебя сладкий! Почему бы самим аборигенам не выступить в роли хранителей вечности?

Во-первых потому, что они, хлебнув сладкого до слез, не продемонстрировали готовности вернуться. Побывав в аду технократической цивилизации, надо еще остаться способным возвратиться в рай природосообразной культуры. А этого пока ни один из местных народов ни на севере Азии, ни на севере Америки не смог продемонстрировать. Во-вторых, у них слишком мала культурная масса, - по малочисленности местных народов. Русские же имеют здесь преимущества по обоим позициям.

А вот у японцев, индусов, китайцев культурная масса просто гигантская. Но...

Китай нынче резко рванул вперед по пути научно-технического прогресса, и еще более резко он подрывает природную основу своего существования. Китайцы к началу XXI века увязли в потребительской трясине. И наше преимущество перед ними - мы в своей стране уже подошли к этапу тотальной переоценки западных ценностей, а им это еще предстоит сделать, да и свобода маневра при наших почти неисчерпаемых природных ресурсах у нас несравненно большая. И не будет ли прозрение для китайцев чересчур запоздалым?

Индия, наоборот, явно не справляется ни и социальными, ни с демографическими, ни с культурными проблемами, и потому уже не может служить примером для подражания.

Япония сумела достигнуть видимости процветания, но это, во-первых, за чужой счет, или, как нынче принято деликатно выражаться, за счет "неэквивалентного" международного товарообмена (и Россию это затрагивает напрямую), и во-вторых, когда окончательно вымрет нынешнее старшее поколение, обеспечивающее баланс между прогрессом и основами народной культуры, японцы станут такими же конченными рационалистами и потребителями, как и американцы. Главное - не поступаться своими глубинными устоями из-за научно-технической шелухи.

У нас тысячелетние навыки жизни меж двух враждебных рас, монголов и Европы. Наш опыт взаимодействия между Западом и Востоком многократно больший, чем в Индии, Китае и Японии. Мы освоили чужую нам, чуждую, враждебную культуру только на уровне, необходимом для отпора тому же Западу, а Китай и Индия не сумели своевременно этого сделать - и поплатились: в эпоху колониализма своей национальной независимостью, а в эпоху неоколониализма своей культурной независимостью.

Вообще-то неизвестно, сумеет ли и русский народ вернуться к народной культуре. Все наши успехи в защите своей национальной самобытности достигнуты в те времена, когда Россия была почти сплошь крестьянской, мужицкой, когда подавляющая масса населения жила в деревне, на земле. А на что способна нынешняя Россия с 74% горожан?

Не так давно М.И. Леденев на заседании общественно-политического совета при губернаторе Хабаровского края докладывал свою программу переселения людей из стихии асфальта и железобетона на землю. А начальник земельного отдела сообщил - у меня нет ни одного заявления от желающих переселиться. И это порождает тревогу. Но пока говорить о полном исчезновении желаний вернуться к природе еще рано.

Так что же делать?

Ответ очень простой, - бороться. Против ассимиляции, поглощения Западом русской культуры, чукотской, эскимосской, нанайской культуры, выступать, писать, публиковать... Не сдаваться, не молчать. Пользу будет приносить каждое, пусть и не самое громкое дело.

Ну вот, допустим. Выпустило Хабаровское книжное издательство удэгейский букварь и сборник нанайских стихов. И это тоже вклад в дело спасения народной культуры, в дело спасения жизни на земле.

Надо ли это понимать так, что именно буквари и поэтические сборники спасут гибнущую, исчезающую культуру местных народностей Приамурья? Смешной вопрос. Конечно, нет. Так значит, все эти суетливые телодвижения бессмысленны? Вовсе нет. Даже наоборот. В них заключен глубочайший смысл, не осознаваемый никакой логикой, никаким интеллектом. Надежда - выше объективных законов социального развития. Правда лежит несравненно глубже самых убедительных явлений. Явления приходят и уходят, суть остается навсегда.

И с нами так было всегда - мы одерживали верх в любом противостоянии, если оставались самими собой. "Самых опасных наших противников - татар с востока и поляков с Запада - мы взяли не геройскими победами и не сокрушающими поражениями. В борьбе с татарами даже и Куликовская битва в сущности ничего не изменила, а это было поистине сокрушающее поражение. Мы взяли измором: мы - продержались триста лет, а татары за те же триста лет выдохлись окончательно. Решительно то же было и с Польшей: там даже и сокрушительных побед не было: в многовековом споре "славян между собой" Польша была обескровлена и разложилась изнутри. Измором была ликвидирована и шведская опасность. На нашей стороне стояли факторы пространства, времени и массы - но не пассивной массы, в бездействии ждущей нового поворота исторических судеб, а десятков миллионов людей, продолжающих гнуть свою линию в любых исторических условиях и под давлением любых исторических катастроф" [127, с. 302].

Могла победить Красная армия в ту далекую гражданскую войну? Нет, не могла. Не было у нее для этого никаких возможностей. Она и не победила. Просто потерпела поражение белая армия. Она сгнила изнутри, потому что не было у нее одухотворяющей идеи, не было идеалов, зовущих на подвиг. Не за правду, не за справедливость вели войну белые, они воевали против мужика, против собственного народа, и потому не могли одержать окончательную победу, несмотря ни на какой объективный расклад сил. Может одержать окончательную победу технократическая природоубийственная и человеконенавистническая белая цивилизация? Ни за что на свете. Она сгниет изнутри. И не надо обращать чрезмерного внимания на объективную ситуацию, которая складывается явно не в пользу удэгейской культуры, русской культуры, любой другой народной культуры. Прогнозировать долгое сохранение нынешней стратегической ситуации в пользу "общечеловеческой" цивилизации ошибочно. Она рухнет и сама, даже если не будет на земле ни удэгейских букварей, ни русской литературы, ни великих индийских духовных учений, ни вообще ничего альтернативного, противостоящего. Но было бы преступно не способствовать по мере сил человеческих приближению этого окончательного торжества добра. А вдруг для этого не хватит какой-нибудь мало-мальской малости? И вдруг именно этой малостью окажется какой-нибудь букварь? Или еще какая-то, пока еще не опубликованная, или даже еще не написанная книжка? Так что надо, Федя, надо, - писать, публиковать, надеяться и ждать.

Только не следует злоупотреблять штампами: "Добро всегда побеждает зло". Не добро побеждает, - терпит поражение зло. Прав Виссарион, основоположник новой религии, последователи которой считают Учителя Иисусом Христом двадцатого века: "Зло сожрет себя само". Зло всегда пожирает себя само. Оно настолько неотвратимо запрограммировано на пожирание всего и вся, что не может остановиться даже перед самопожиранием. Не надо только паниковать.

Наше дело правое, победа будет за нами.

Дальше

Оформление - Julia
наполнение - Салина Е.Ю. и Салин М.Ю.
автор материалов - Салин Ю.С.