Salin.Al.Ru
Биография
Публицистика
Беллетристика
Учебная литература
Наука
Фотоработы
РУССКАЯ ТАЙГА

На леднике не опаснее, чем в городе во время гололедицы, кавказские разбойники не трогают безобидного и безденежного геолога, тайга - обыкновенный лес, - успокаивает студентов в "Курсе полевой геологии" 1923 года профессор Валериан Николаевич Вебер и добавляет, что пробковые шлемы лучше бузинных и что непромокаемых сапог не бывает. [16]. Так-то оно, конечно, так, но только немножко... наоборот. Насчет непромокаемости сапог, равно как и безденежности геолога, профессор, безоговорочный авторитет в организации геологических исследований, безусловно, прав; пробковые шлемы - не знаю, не пробовал, надо у Киплинга справиться; что же касается ледников, то это смотря с какой гололедицей сравнивать, и я с такой, потрясающей воображение, по правде говоря, ни разу не сталкивался, ну а про кавказских разбойников и про тайгу профессор явно сказал что-то не то.

Кругом тайга, одна тайга, и нет в ней середины, - пели мы в экспедициях полвека спустя после Вебера. И какие-то жутковатые оттенки в личных впечатлениях не позволяют мне так же, как и цивилизованному путешественнику в крагах, френче и пробковом шлеме, успокаивать легковерных студентов.

Какая уж там середина, если, миновав середину, заяц, согласно простонародной мудрой загадке, начинает выбегать из леса. А попробуй ты выбежать, если тайга, что вперед, что назад, бесконечна.

Тайга это русский лес, который тянется от финской границы до тихоокеанского побережья - так принято сейчас определять научное понятие "тайга". Причем лес не всякий, а только суровый хвойный лес, заключенный между полосой лесотундры на севере и полосой широколиственных лесов на юге. То есть на "обыкновенный лес" тайга никак не тянет, обыкновенный - это как раз и есть широколиственный, и его в России маловато, Россия страна суровая, и люди в ней тоже суровые, и лес у нас подстать нашему климату и нашему населению. То есть наш лес - это именно тайга, и к парково-прогулочной обыкновенности имеет отношение весьма отдаленное.

Не только древесина

Есть такое понятие в морской гидробиологии - минимум-соли. Обычно речь идет о растворенных в воде фосфатах и нитратах. Именно они лимитируют развитие жизни, возрастание биомассы в океане. Для формирования живого вещества они необходимы, и сколько бы ни было солнечного света, тепла, кислорода и всего прочего, все равно без них ничего бы не прирастало. Но они всегда в вечном дефиците, и потому исчерпание фосфатов и нитратов ставит предел дальнейшему наращиванию количества органики в морских водах.

Ничем не отличается ситуация в органическом царстве и на суше, так же обстоит дело и в человеческом обществе. Минимум-продуктом, ограничивавшим дальнейшее возрастание численности рода людского, во все века была пища. Конечно, и без воды и ни туды и ни сюды, и дышать тоже вроде бы надо, для чего необходим воздух, и место под солнцем, и многое другое нужно человеку, но в этом он не чувствовал себя стесненным природой. Да, были пустыни, в которых главной жизненной ценностью была вода, но если рассматривать человечество в целом, то человеку всегда хватало воды, пригодной, чтобы и запить перед закуской, и умыться, и вымыться, и простирнуть и сполоснуть рубаху. Ну а до начала научно-технического прогресса запугивать человека грядущей нехваткой чистого воздуха вообще даже и в голову не приходило ни одному самому злобному и изобретательному мизантропу.

И вот все смешалось в доме Облонских, все перепуталось под нашим Зодиаком. Уже к концу XX века пища очевидно перестала быть минимум-продуктом, сниккерсов и тампаксов понапроизводили столько, что и марсиан, лунатиков и всех прочих представителей внеземных цивилизаций смогли бы прокормить хоть на убой.

Но минимум-продуктами стали вода и воздух. Однако причем здесь лес?

А дело в том, что когда-то пашни не было, и кормил человека лес, вот только давал он мало съедобного продукта, приемлемого для белого человека. То есть вообще-то круговорот лесной жизни обеспечивал прирост биомассы, максимальный среди всех практически и теоретически возможных вариантов органического процесса. Но он производил слишком много лишнего. Его пищевой КПД был не выше, чем у паровоза. Вне всякого сомнения, пашня - более совершенная фабрика по производству пищи. И вот лесу пришлось потесниться, и на всех континентах, кроме Антарктиды, преобладающим типом ландшафта стали сельскохозяйственные плантации, поля, сады и огороды. Если не придираться к мелочам, мы сделали всю Землю цветущим садом.

Сбылась мечта идиота. Потому что сад и огород не производят ни воды, ни воздуха, они точно так же, как и город, являются потребителями и загрязнителями наших главных жизненных стихий, которые стали в XXI веке минимум-факторами № 1. Мольеровский мещанин во дворянстве не отдавал себе отчета в том, что он говорит прозой, так же как не замечал он в мольеровские времена, что дышит воздухом. Бедный разбогатевший мещанин, ставший олигархом, сейчас он только и говорит, что о прозе, прозой, для прозы, только и мечтает, что о воздухе, воздухе, воздухе, потому что какая радость от миллиардов в банке, если дышать нечем?

К тому же при ближайшем рассмотрении выяснилось, что эффективность индустриального сельхозпроизводства - миф: на каждую полученную пищевую килокалорию затрачивается примерно десять килокалорий, пошедших на добычу, переработку и доставку удобрений, на производство машин и обеспечение их энергоресурсами, на мелиорацию и строительство дорог и т.д. Ну а если еще и "бесплатные" природные ресурсы, само исходное сырье, оценить в звонкой монете, то придется делать категорический вывод, что прибыльной экономики вообще не бывает, и все производство, то есть попытка человека самому, вместо природы, сделать то, что ему нужно - чистейший абсурд и невежественная самонадеянная бессмыслица.

И как можно говорить о национальной экономике, если такая жизненная ценность как воздух - это достояние интернациональное, ибо трансграничные переносы, ветры, бури, шторма и ураганы не знают государственных границ, и даже континентами не стеснены они в своем распространении. Ароматы тайги, фитонциды, цветочную пыльцу и семена одуванчиков, кислород, озон, ионизированные биоактивные молекулы газов, пыль, копоть, сажу, бензапирен и метилмеркаптан - всё без разбора переносят воздушные потоки. И если все биоценозы Америки производят кислорода вдвое меньше, чем его поглощает уродливо гипертрофированная американская техносфера, то содержание кислорода в воздухе над территорией США тем не менее остается в норме. За счет чего, или точнее, за счет кого?

За счет стран, за счет людей, своим обнищанием расплачивающихся за обогащение американцев. В России и в большинстве стран Азии, а также в Африке и Латинской Америке имеется кадиллаков, мерседесов и тойот поменьше, а лесов побольше, вот в среднем ситуация и выправляется. Цивилизованным людям надо бы позаботиться о том, чтобы и в дальнейшем в этих недоразвитых странах, поставщиках кислорода, оставалось поменьше машин и побольше лесов, но у них от корыстолюбия совсем разум отшибло, вот они и стремятся вывозить отовсюду сырье, лес прежде всего, и завозить повсюду свои готовые товары, автомашины прежде всего. Сиюминутная прибыль им дороже своего же собственного будущего благополучия. Может, каждый из них в отдельности и внял бы голосу разума, не стал бы рубить сук, на котором сидят все, не исключая и американцев, но рыночная экономика, капитализм, не позволит никому предпринять никаких мер для спасения от всепожирающей самоубийственной алчности. Если ты хоть на мгновение переведешь дух в бесконечной гонке с выбыванием, тебя тотчас слопают конкуренты. Глобальная финансово-индустриальная система настроена только на расширенное самовоспроизводство. Для нее даже замедление в развитии равносильно смерти, остановка же и отступление просто немыслимы. И потому с выпученными от страха глазами, прекрасно отдавая себе отчет в том, что происходит, все цивилизованное человечество с ускорением катится под откос.

Да эта самая цивилизация вместо того, чтобы своими долларами провоцировать и принуждать нас к уничтожению природы, должна была бы платить нам только за то, чтобы мы не рубили!

Потому что лес может улучшить климат, очистить воду, поглотить вредные примеси в воздухе и наделить его полезными, только лес способен предохранить почву от разрушения и защитить поле от иссушающих ветров. У леса слишком много полезностей, и список их все увеличивается по мере того, как мы теряем одно за другим его неотъемлемые свойства, ранее вообще не замечавшиеся, и вдруг, на грани исчезновения, высвечивающиеся во всей своей значимости.

В засушливые годы урожай на защищенных лесом полях увеличивается в 2-4 раза. На открытых полях, несмотря на все усилия по снегозадержанию, 50-80% талой воды скатывается в балки и овраги, на защищенных же лесом она практически без потерь, медленно и неспешно впитывается в почву. Один гектар лесополос защищает 30-35 гектаров прилегающего поля.

А у нас на Дальнем Востоке главная помеха земледелию - мерзлота, она контролирует все процессы в приамурских землях. Весной ни влага, ни обилие гумуса растениям не впрок по вине почвенного холода; обледеневшая почвенная живность не может творить плодородие даже когда наверху уже вовсю припекает солнце. Почвенные микроорганизмы ждут оттаивания и тепла, чтобы приступить к делу. И вот те скромные десять-пятнадцать сантиметров раннего, декабрьско-январского снега, что лес не дает сдуть с полей ветрам, оказываются решающим фактором. Почти на месяц удлиняется сезон активного роста сельскохозяйственных культур в наших суровых краях, и урожаи под защитой леса возрастают в полтора-два, а то и в два с половиной раза. Подумать только, до чего чутко прислушивается лес к нуждам земли: если в засушливых районах он сохраняет влагу, то в холодных краях он сберегает почвенное тепло. Как добрый волшебник, он все знает и все умеет... [45].

Но ведь лесу и самому у нас нелегко, и ему нужна если не помощь, то хотя бы пощада.

Наш лес можно заносить в книгу рекордов Гиннеса, он доходит в России до семьдесят второго градуса северной широты, где земля оттаивает летом всего на 20-30 сантиметров. Да и на нашем "юге" совсем не от хорошей жизни так широко распространены лиственничники.

Лиственница - уникальное дерево. Она чрезвычайно морозоустойчива. Сбрасывая хвою, она предохраняет себя от вымерзания, при этом она в 150-300 раз уменьшает свою испаряющую поверхность, а следовательно, и затраты тепла. Она растет на любых бедных почвах, а богатых у нас почти нигде и нет, на болотах и марях. Ее корни разрастаются вширь под самой поверхностью, потому-то она и способна, единственная из древесных пород, произрастать на вечной мерзлоте даже при минимальном оттаивающем слое. Живет долго - четыреста-пятьсот лет. Нетребовательна ко всем условиям, кроме света. Устойчива к загрязнению воздуха и даже к кислотным дождям. Первой обживает гари. Не переносит она лишь затенения.

И еще у лиственницы много других достоинств. Под водой она приобретает особую прочность. Венеция уже пять веков стоит на сваях из сибирской лиственницы. Мосты, плотины, столбы, шпалы - и здесь лиственница незаменима как самый стойкий против гниения материал. Лиственничные саркофаги на Алтае пролежали под землей больше двадцати пяти веков, и смотрятся как новенькие. Запаха лиственницы боятся клопы, поэтому и делали наши предки кровати из пахучих смолистых досок. Лучший в мире велотрек в Крылатском построен в 1980 году тоже из сибирской лиственницы. И когда в Сиэттле после окончания Всемирного лесного конгресса создавался парк дружбы из национальных деревьев разных стран, от нашей страны там была высажена лиственница.

Таежные деревья - коллективисты. Ели поддерживают друг друга, срастаясь корнями, так же ведут себя и березняки, и осинники. И в теплых краях они не растут. Вечное лето не для них. Суровая зима им необходима так же, как и лето. Так же, как и нам, русским, как чукчам и нанайцам [32].

Лес регулирует круговорот воды в природе, предотвращает размыв грунта бурными потоками.

Во время дождя кроны деревьев задерживают воду, далее она капает на плотную лесную подстилку, задерживается переплетением корней в дернине, впитывается почвой и медленно, очень медленно продвигается вниз под уклон, давая по пути начало ключикам и родникам; и до реки подпочвенная вода доходит лишь жарким сухим летом, обеспечивая ей ровную надежную подпитку именно тогда, когда реке она нужнее всего. Если же леса нет, мутная волна скатывается в русло за несколько часов, размывая грунт и создавая паводок в то самое время, когда воды в реке и без того избыток; в летнюю же засуху речное русло остается на голодном пайке.

На пересеченной местности лес точно таким же образом обеспечивает равномерное распределение влаги между вершиной, склоном и подножьем; оголение поверхности приводит к иссушиванию вершин и склонов и к заболачиванию низин.

Мерзлотные почвы, не укрепленные множеством корней древесной и травянистой растительности, начинают медленно течь вниз по склону при оттаивании весной; они скользят по нижнему ледяному слою, образуя морщины, мелкие бугорки и впадины, напоминающие взволнованную водную поверхность, и вот так, весна за весной, год за годом, накапливаются в понижениях рельефа, обедняя гумусом и мелкоземом возвышенные места.

Только лес может предотвратить и остановить развитие оврагов, которые не только поглощают сельскохозяйственные площади, но и загрязняют реки сносимыми по дну и во взвешенном состоянии мелкими органическими и неорганическими частицами. Вырубка леса на Батарейной сопке около Читы при строительстве Забайкальской железной дороги обернулась огромными убытками, затраты на борьбу с оврагами за восемьдесят лет многократно превысили доходы от вырубленной древесины. И наоборот - лесонасаждение на склоне только одного оврага в Тульской области задержало за восемьдесят лет вынос четырех тысяч тонн грунта с каждого гектара пашни [32].

На вырубленных лесных площадях понижается уровень грунтовых вод, обсыхают колодцы в близлежащих деревнях. Мелеют реки, приходят в движение пески, расширяются пустыни. Заиливаются водохранилища, отравляются воды миллионами тонн смываемых с полей удобрений, пестицидов и гербицидов. По безлесным территориям разгуливают ветры, иссушивая почву и перенося на сотни километров огромные пылевые массы.

Чтобы восстановить выдыхаемый нами воздух, на каждого из нас работают в лесу два дерева. А сколько деревьев эксплуатирует каждый автомобиль?

Организму для дыхания нужен не просто кислород как химический элемент. Кислород должен быть отрицательно ионизированным - от одной до десяти тысяч ионов кислорода на кубометр воздуха. В противном случае наступает аэрогенное голодание. Человек, проводя в помещении абсолютно большую часть своей жизни, около половины всех попадающих в организм загрязнений получает из воздуха. Кондиционеры же, фильтруя воздух, не пропускают отрицательные ионы. Человек, придумавший кондиционер, забыл, что организм млекопитающих не приспособлен для жизни в воздухе, пропущенном даже через один слой ваты толщиной всего один сантиметр. Лабораторные мыши в таком воздухе погибали через 6-18 дней. К тому же в нездоровом воздухе жилых и производственных помещений кишмя кишат пылевые клещи, их число достигает там трех тысяч на один грамм пыли; попадая в дыхательные органы, эти вредители разрушают иммунную систему. Наш организм тратит до восьмидесяти процентов энергии на борьбу с токсинами, клещами и аллергенами, попавшими в организм при дыхании. Лес же выделяет преимущественно ионизированный кислород, и потому там так легко дышится. В городе степень ионизации воздуха в 5-10 раз ниже, чем в лесу. После прогулок в лесу сон становится более глубоким, улучшается аппетит, повышается физическая и умственная активность. Температура в лесу в жаркое время на десять-двенадцать градусов ниже, чем на открытом пространстве. Деревья повышают влажность воздуха на 15-30%, что воспринимается человеком также как понижение температуры [139].

Деревья выделяют в пространство вокруг себя массу летучих веществ, отпугивающих или уничтожающих болезнетворных микробов и насекомых-вредителей. Их привычно называют фитонцидами, то есть убивающими, хотя в основном их роль состоит в защите растения, а защита далеко не всегда - ответная агрессия.

Наиболее фитонцидными являются из хвойных сосна, пихта и можжевельник, из лиственных - дуб, липа, тополь, черемуха. Можжевельник на площади в 1 га выделяет за сутки около 30 кг летучих веществ, способных не только убивать микробов, но и отпугивать мух и других насекомых. Дубравы выделяют столько фитонцидов, что их можно летом назвать безмикробной зоной. Черемуха выделяет очень сильные фитонциды, мухи и слепни около нее падают замертво. Если раздавить всего два грамма зимних почек черемухи, положить их на дно двухведерного сосуда и бросить туда крысу, через двадцать минут она будет мертва, хотя воздуха ей хватило бы там на пять часов. В сосновом лесу воздух чист и свеж как в операционной. Поэтому туберкулезные санатории и размещают в сосновых лесах. Фитонциды березы и тополя убивают бактерии через 20-25 минут; сосны, кедра и ели вдвое быстрее, а пихты - всего за пять минут. Когда ветки пихты и багульника разбрасывали на полу в детском саду, в котором дети болели коклюшем, то количество микробов там уменьшалось в десять раз, дети переставали кашлять. Смола убивает любые бактерии, заживляет раны, почему ее и называют живицей. В городе же фитонцидов мало, поэтому там в каждом кубометре воздуха насчитывается больше тридцати тысяч микробов [32, с. 153-156].

Сейчас начинают все чаще говорить о биополе леса. Человек может получить подпитку энергией от дуба и березы, в меньшей степени от сосны и клена. Сосна способствует обмену веществ, липа дает мягкий заряд бодрости, береза избавляет от женских болезней, дуб укрепляет работу сердца. Наибольший оздоровляющий эффект дают старые могучие деревья.

Не меньшую роль играет лесная эстетика. Человечество зародилось среди лесов и полей, под голубым небом. Потому и так полезны нам зеленый и голубой цвета. Благотворно действуют на нас шум дождя, шорох листвы, журчание ручья. И как не сказать о невесомых сокровищах, вроде зеленой тени или соловьиной песни, которые умирают во времена лесных трагедий без стонов, без дыма и пепла! [94, с. 288].

Огромное значение сейчас начинают придавать рекреационной функции леса. Людей стало больше тянуть на природу: из-за шума двадцатилетние горожане слышат хуже шестидесятилетних сельских жителей. В лесу человек быстро восстанавливает силы, работает ли он, гуляет, собирает грибы или ягоды... На опушке есть отдых пахарю, и даже коровы увеличивают надои, если у них есть возможность полежать в тени деревьев.

Немцы подсчитали, что одна прогулка в лес экономит человеку две марки, то есть как бы дает доход за счет поправки здоровья. И тогда каждый гектар рекреационного леса дает доход в год на две тысячи марок. Это в двадцать раз больше того, что могла бы дать рубка леса и сбор грибов и ягод [32, с. 31-33].

Суммарная же социальная функция лесов, включая водорегулирование, очищающие и рекреационные функции леса, значительно выше. Так, для Германии она составляет 4880 марок на гектар, и это в 280 раз выше стоимости древесины, которую можно было бы вырубить на этой площади [129, с. 190].

Таков нынешний цивилизованный взгляд на полезности леса. А вот как смотрит на ту же проблему шабалинский леший, как он сам себя называет, - Доброслав (Александр Алексеевич Добровольский), поселившийся в дремучих вятских лесах Шабалинского района Кировской области, лидер борьбы за возрождение нашей древнейшей дохристианской языческой культуры.

Спешу предупредить - не выискивайте ошибок в тексте: для Доброслава нет слова "священный", высшие духовные категории жизни он производит от света, и бога он пишет с маленькой буквы, а Природу - с большой.

Русский лес глазами славянского просветителя

Лес, убежден Доброслав, обладает единым сверхсознанием, составленным из сознаний и чувствований всех его обитателей (на немощном языке науки это называется биополем леса). Отдельные деревья имеют свои обособленные души, одновременно неразрывно связанные с соборной душой.

Наш Леший - это совокупный Дух Леса, лесной хозяин и покровитель всего живого. Это ему обычно приписываются таинственные влияния, которые испытывает путник, блуждая по лесу. Наши пращуры пред ним не трепетали, но и встреч с ним не искали.

Явление есть воплощение сокровенного наяву. Единый Дух - Род проявляет себя во всех царствах Природы, отличаясь только видами проявления. Сонм духов, оживляющих Лес, по сути тот же Единый Дух, воплотившийся прежде всего в мире растений. "Кому еще не известны иные существа, населяющие леса, поля и болотца, ...тот должен учиться смотреть", - писал А. Блок.

Самая чистая радость - бескорыстное любование Природой. Высшие, сверхличные чувства обуревают тогда человека, и окрыленной душе уже тесно в одеждах времени и пространства. Состоянием, подобным шаманскому исступлению, является для всякого чуткого созерцателя Красы земной то таинственное творческое вдохновение, повинуясь которому он непроизвольно, как лунатик, создает свои произведения.

Он свой, родной этой Природе, плоть от ее плоти, связанный с ней сокровеннейшими узами, уходящими вглубь тысячелетий. Ведь березовые рощи и дубравы были самыми древними нашими светилищами. Здесь "обретает сердце пищу". Только на лоне родной Природы посещают художника те нетленные образы минувшего, которые и пытается он запечатлеть в словах, красках, звуках...

А "царя Природы", цивилизованного человека, сумеречный лес повергает в безотчетный и на вид неразумный страх, даже когда не грозит явной опасностью. Это заставляющий холодеть ужас перед неведомым, что притаилось за каждым деревом, ощущение чьего-то незримого присутствия, сознание того, что ты здесь не один, что против них ты и безоружен и бессилен.

А ведь когда-то они были доброжелательны к юному человечеству. Но "человек разумный" в своем невежестве, тщеславии и безумии порвал родственные узы с взлелеявшей его Природой, не только исключил себя из сообщества других живых существ, но и стал их смертельным врагом. И именно оттого - страшное одиночество человека, оказавшегося чужим на Земле, чужим в некогда родном ему Лесу. И вокруг него - подстерегающее безмолвие: неприязненные, нелюдимые, настороженные деревья, звери и птицы. И оттого нападает на изгоя панический страх во владениях Великого Пана-Лешего.

"Наивные дикари" достигли того, чего не достиг цивилизованный человек. А именно самого главного: лада, согласия с Природой; умения жить на своей Земле, беря от нее ровно столько, сколько необходимо, но не уничтожая ее.

В связи с переходом от охоты и сбора даров Природы к землепашеству и скотоводству отношение человека к Природе постепенно меняется. Жизнь в ладу с Природой завершается, и начинается жизнь в борьбе с нею.

Это время крупнейшего переворота в жизни и сознании человечества совпадает с возникновением культов средиземноморских и ближневосточных богов - богов земледельцев и животноводов. Изначальные воззрения на Природу искажаются.

Голословные заявления кабинетных "знатоков", будто первобытный человек всего боялся, будто за каждым явлением Природы ему чудились враждебные силы, не подтверждаются современной этнографией, достаточно изучившей религиозные представления так называемых "примитивных" народов. Заявления эти - всего лишь попытка горожанина, оказавшегося в тайге или тундре, оправдать собственные, подчас необъяснимые страхи. Разумеется, что он не будет чувствовать себя там, как дома. Но в том-то и дело, что для первобытного, еще не отчужденного от Природы человека, она была родным домом - храмом - школой - лечебницей, а не скопищем косных, непонятных и враждебных сил, которые требовалось как-то "объяснить" и задобрить.

Мир охотника был полон многоликих, жизнелюбивых, предостерегающих либо угрожающих, но никак не заведомо зловредных природных Духов. Духи эти и независимы от человеческой воли, и в чем-то ей уступчивы. На них могли оказать влияние те, кто знал, как к ним подступиться. Лесной Хозяин мог как бы разрешить разумно пользоваться и охотиться, не допуская заметного ущерба для какого-либо вида. Отсюда основная охотничья заповедь гласила: "Не повреди!" Не всегда исполнение этого правила приносило удачу, однако преступление его грозило недобрыми последствиями.

Почитание Духов-Хозяев присуще всем охотничьим народам. Властители, Хозяева местности - Духи, а не человек. Славяне - дети Леса, а потому наиболее близки их сердцу Духи Лесные. Наш Леший родственен античному Пану, Сильвану (из чьего имени уже явствует, что это лесное существо), Фавну и его женской ипостаси Фауне (нашей Лешачихе). Существа эти не "нежить": они - живые, не зря животный мир назван фауной.

В греческих мифах и русских волшебных сказках, в преданиях всех европейских народов Лесной Владыка подчас оборачивается мудрецом-наставником, обладателем сокровенных знаний. Достойному герою он дарит могущественных зверей-помощников и посвещает его в таинства Природы.

Духи охотничьих племен в жертвах не нуждались. Приходя в лес, то есть в гости к Хозяину Леса, человек объяснял ему вынужденную необходимость своего поступка, просил об удачной охоте и не забывал угостить, оставить подарок. Приношение могло быть любым: горсть ягод, причудливый речной камешек, костяной гребешок или кожаный ремешок. Понимая, что "незваный гость хуже татарина", так же поступают и нынешние коренные таежники.

Постепенно раннее, чистое природопочитание замутняется, оскверняется жертвенной кровью. Оскудевает осознание человеком своего родства со всем живущим, притупляется прирожденное сочувствование. По мере развития искусственных, изощренных животноводческих и земледельческих религий, пытающихся приручить вольные стихии, все более ослабевает, теряется доверительная связь с созидательными Силами Природы.

Какова же та изначальная грань, преступя которую, человек нарушил заповедь Природы? Во-первых: вместо честного поединка со зверем - противоестественное, безнравственное выращивание домашних животных на убой. Скот становится первой частной собственностью, причиной раздора, войн и грабежей (даже Геракл похищает коров у Гериона), предметом купли-продажи, обмана и плутовства. Воцаряется бог богатства - Плутос.

Во-вторых: производство металла, олицетворяющего насилие над Природой. Огнем и мечом завоевал человек у нее пахотные земли и пастбища. Сначала выжигал леса, а затем железным лезвием плуга вспарывал чрево Земли, рвал материнские груди железными зубьями бороны.

Обычно человек не ощущает присутствия древесных Душ, лесных духов. Но заповедный лес потому и называется дремучим, что он навевает дрему - завораживающее полузабытье, самое подходящее состояние для восприятия неосознаваемых влияний. Тогда, в дремучем как медвежий мех дурмане, чувствуется обаятельная сила пахучих растений и душистых трав. Именно так лунатики - травознаи познавали тайные свойства целебных растений.

Внутреннее пробуждение, расцвет души прямо соответствует глубине забытья. "Чем ночь темней, тем ярче звезды". Медея в Овидиевых "Превращениях" собирает колдовские травы в жутком исступлении. Плиний пишет, что сбор друидами целебных и почитавшихся свещенными растений сопровождался особыми обрядами, преследующими цель введения человека в полубессознательное состояние.

Современная наука не может объяснить изумительных прозрений народного врачевания. Довольно неуклюже выглядят все попытки представить дело так, будто поиски лекарственных растений и составление снадобий велись вслепую, методом проб и ошибок, перебором всех возможных вариантов в надежде хотя бы случайно найти желаемое сочетание. Тем более, что в народной медицине иногда применяются такие сложные травяные смеси, отдельные составные части которых оказывают на человека прямо противоположное действие. Признавая благотворность этих смесей, наука бессильна понять способ их воздействия.

Разгадка же в ином отношении к Природе. Человек благоговейно чтил Природу не только потому, что от нее зависел, но и потому, что брал от нее неизмеримо больше, чем давал; почитание было основано еще и на ответном чувстве благодарности. Отношение к Природе покоилось не на страхе, раболепстве и подчинении; то было доверие детей к своей участливой Матери. Наши славянские предки, срывая целительные растения, повторяли: "Земля-мать, благослови Твои травы взять; не ради хитрости, не ради мудрости, но на доброе дело". Какой замечательный урок торжественного и строгого отношения к Жизни уже в который раз преподносят нам древние!

Всех неподдельных мистиков роднит ощущение своей вины перед малейшей загубленной былинкой. Это чувство вины и есть достояние человека, проявление его духовной сути и единственное отличие человека от зверя. Только ведун, умудренный высокой печалью, причащается вещему знанию. Только он готов к посвещению в таинства Природы.

На заре нашей истории то душевное состояние, что ныне именуется мистическим, было естественно присуще человеку. Изначальный лад Человека и Природы имел духовное основание. И то, что современное худосочное человечество называет восторгом (экзальтацией), то дети Леса переживали как воодушевление, вдохновение, одухотворение. Природа - волшебный источник духовных даров, живое общение с ней утончает чувства и пробуждает скрытые возможности человека. Всем своим существом наши предки ощущали веяние незримых сил. Естественное в их глазах стало чудом для позднейших поколений, живущих противоестественной жизнью в искусственном мире.

Марийцы, например, испокон веков почитали деревья. Раненый, ослабевший марийский воин всегда шел к дубу, чтобы вновь обрести силы. Женщина, чтобы были благополучными роды, шла к липе. Девушка, чтобы избавиться от всяческих напастей, - к березе. Биофизики подтвердили: действительно, дуб более сопереживает мужчине, липа - женщине, береза - девушке.

Дерево общается с человеком на уровне так называемого подсознания. Душевные глубины - именно та область, посредством которой только и возможно сочувствие человека и иных духовных сущностей.

Исследования показали, что растение вернее всего откликается на сильные душевные переживания, потрясения человека. Человек, находящийся в трансовом состоянии (в дреме), оказывается способным более прямо и непосредственно воздействовать на растение, а также воспринять ответную волну возбуждения.

Дровосек, рубя дерево, делал это не с легким сердцем, а с сознанием совершения убийства, и всегда просил у дерева прощения: "Мои дети мерзнут от холода, и у нас нет дров, чтобы сварить горячую пищу".

Генри Торо пишет: "Хорошо бы нашим фермерам ощущать при рубке леса хоть часть того страха, который испытывали древние римляне, когда им приходилось прореживать свещенную рощу, чтобы впустить в нее свет".

Особо почитались могучие, вековечные деревья - покровители. Они могли наделить здоровьем, долголетием, отогнать враждебные помыслы. У них и испрашивали помощи и благословения перед всякими начинаниями. Полагали, что они являются временным обиталищем душ умерших предков. Славяне были уверены, что повредивший такое дерево сходит с ума и обрекает себя на гибель. А само повреждение уже могло навлечь тяжкие бедствия на весь Род.

Индейские старейшины утверждали, что своими несчастьями индейцы обязаны тому, что под влиянием белых ослабло почитание гигантских тополей, срубаемых без крайней надобности. Раньше индейцы, когда у них появлялась нужда в толстых бревнах, употребляли только деревья, упавшие сами собой.

У жителей Камчатки считалось, что повредивший пихту погибнет неестественной смертью. "Оный лес у камчадалов как заповедный хранится, так что никто из них не токмо рубить его, но и прикоснуться не смеет", - писал С.П. Крашенинников.

Вплоть до самого недавнего времени дубы играли важнейшую роль в народных обрядах. Деревенский свадебный поезд после венчания трижды объезжал вокруг могучего одинокого дуба.

И неизменно в волхование вовлекалось еще одно свещенное дерево - Береза. Древние славянские предания повествуют о волшебной Солнечной Березе, "всем березам старшой сестре, растущей где-то на заморском острове Березани".

Селяне никогда не строили дом на том месте, где прежде росли березы, поскольку их корчевка считалась недопустимой. Былая неприкосновенность березы подтверждается и песнями северных славян, где нередко упоминается береза, оставленная на поляне при расчистке леса под пашню.

Славяне - самая мощная ветвь индоевропейского древа народов. Корни славяно-русского язычества уходят в сорокатысячелетнюю толщу общего для праиндоевропейцев миросозерцания. Славяне - обитатели северных лесов - сравнительно поздно занялись скотоводством и земледелием, а потому долго сохраняли чистоту первобытного природопочитания. Ведь именно охотник наиболее близок Природе; ему присуще свежее, пронзительное, предельно обостренное видение мира. Он не утерял еще дар живого общения с Природой, и явственно ощущает ее тайную жизнь.

Родина - это прежде всего Родная Природа. Обряды были действенны лишь в заповедных дубравах и рощах, где воздвигались могильные холмы (Красные Горы) над останками сожженных костей праотцов, то есть на родной, в буквальном смысле, почве.

В самобытных древнеславянских празднествах-русалиях сливалось воедино поминовение Славных Предков с чествованием Всесветлого Солнца и возрождающихся весенне-летних Сил Природы. Русалии справлялись в заповедной зеленой роще, где водились хороводы вокруг берез. Оттого праздники эти назывались еще Зеленым Светом (зелеными святками; "свят" - это искаженный христианами "свет", светлый - значит жизненный, солнечный; цветок - от Солнца-Светила).

В языческой Европе также всюду почитались девственные первозданные леса. На основании изучения тевтонских слов, обозначающих храм, знаменитый мыслитель Яков Гримм сделал вывод, что древнейшими светилищами германцев были естественные леса; слово "храм" первоначально значило "свещенная роща".

У славян слово "храм" происходит от "хором". Хоромы же восходят к понятию круга: "хоро" - "коло" - солнечный круг. Отсюда: коловорот, кольцо, коляда, колесо... Свещенный Дуб окружался валом либо каменной оградой. Кругообразная насыпь и дала название светилищу - хоромы. Для славян, чтивших свою солнечную родословную, круг как образ Светила имел волшебное значение оберега - защиты. Отсюда: хорошо - значит солнечно. Отсюда хор - обрядовое славление Духов-Покровителей вокруг светилища. Отсюда же и хоровод - плясовая круговая порука - круговерть посолонь (то есть по ходу Солнца, слева направо).

Еще Овидий донес до своих современников предание о свещенном Дубе в роще Цереры, под которым "дриады водили свои праздничные хороводы и, взявшись за руки, окружали исполинский ствол".

Безнравственное отношение к Матери-Земле было порождено вошедшим в христианство ветхозаветным утверждением Человека как Царя Природы; сама Земля и все сущее на ней созданы исключительно на потребу Адаму. Единственный смысл и назначение живой Природы - жертвенное служение человеку. Ни один мудрец древности не проповедывал столь своекорыстный взгляд на мир.

Природа непобедима, а церковь вечно силится ее победить... ""Я победил мир"... Пока в мире есть зерно, хотя бы одно зернышко, невидимое, маленькое - на самом деле ты не победил мира... Солнце загорелось раньше христианства. И Солнце не потухнет, если христианство и кончится. Попробуйте распять Солнце, и вы увидите, который - Бог...", - писал В.В. Розанов.

Сотворение Природы из ничего (!?) всевышним, надмировым Иеговой уже подчеркивало несовместимость, противоположность божественного (духовного, первичного, творящего) и природного (неодухотворенного, вторичного, тварного). Природа отныне рассматривается как нечто низшее, бессмысленное, лишенное самобытной сущности. Христианство усвоило иудейское отвращение к дикой, вольной Природе. Иудео-христианская установка на закабаление (от слова "каббала") Природы легла в основание западной цивилизации и завела ее в тупик.

Развенчанная и лишенная обожания Природа была объявлена подлой рабой. Церковь утверждала враждебность к заповедной, дикой Природе, как к силе якобы чуждой, опасной и даже нечистой. Природа стала богопротивна и, следовательно, должна была быть покорена, укрощена подобно дикому зверю. С тех пор, как Природа оказалась олицетворением слепых, косных стихий, противостоящих "разумному" человеку, успехи техники поощрялись церковью, как средство достижения полной власти над Природой. Ведь библия утверждает законность такой власти.

С воцарением христианства в Европе началась новая историческая эпоха беспощадной войны с Природой и, прежде всего, с Лесом: Дух Пустыни против Духа Леса.

Славяне - дети Леса. Они Природе-Матушке радели - радовались, прозревая духовное присутствие во всех ее проявлениях. Волхвы стяжали Светлого Славного Духа в родных лесах. Наше мирочувствование было солнечным, жизнеутверждающим, и в этом его коренное отличие от иудео-христианского мракобесия.

У славян дерево всегда было знаком Жизни. В нашей азбуке сама буква Ж, означающая заклинательное повеление "живите!", есть начертание Древа Жизни; мощный ствол с пятью листьями-ветвями (Б.А. Рыбаков. Язычество древней Руси).

Фауст в трагедии Гете умирает тогда, когда он пытается побороть Природу, свершить свой высший "подвиг" - осушить прибрежные земли, чтобы воздвигнуть новый город. "Мне портит власть над миром целым одна та кучка лип чужих", "мне запах лип давно не мил", - говорит он Мефистофелю, и тот, чтобы очистить местность, сжигает липовую рощу вместе с избушкой Филемона и Бавкиды. "Пусть пеплом станут липы те, я скоро башню там построю", - и тут возмездие настигает Фауста.

Жизнь дерева полна такой сложности и совершенства, что все человеческие ухищрения по сравнению с ней - жалкое подражательство. Растения совершенны, значит, они живут в согласии с Волей Природы. Они - самые чистые, самые светлые создания, единственные на Земле питающиеся не чужой жизнью, а непосредственно улавливающие благодатные излучения нашего Светила. Оттого они и благоухают.

Мыслителей и поэтов всегда волновала чарующая тайна пахучих цветов. Мистическое чутье подсказывало, что благоухание их есть нечто большее, чем просто запах. Это - откровение, исходящее из самой души цветка прямо в душу человека. Недаром слово "душистый" и "душа" - родственны.

Чудодейственные волны источает дикая медоносная зелень нашего Леса. Они то истомно-сладостные, то щемящие сердце, то дурманящие и хмельные. Для биологов роль ароматов в жизни самого растения и всей Природы далеко не ясна, она даже более неоднозначна, чем роль окраски и нектара. Ботаники признают, что назначение запаха нельзя сводить к привлечению насекомых. Часто смысл запаха остается для человека загадкой, связанной с какой-то неизвестной ему стороной жизни растения.

Цветок излучает духовную силу. И душа человека расцветает навстречу цветку. Вдохнуть в себя душистое дуновение - значит воодушевиться, вдохновиться, укрепить свою духовность. Не случайно слово "дыхание" и "дух" - однокоренные.

Аромат купавы ощутим, реален и, следовательно, принадлежит нашему земному, наглядному миру. Но одновременно он бесплотен, невидим, летуч и потому проникает в сверхчувственный мир духов. Благодаря своей двойственной сути аромат является как бы посредником, связующим эти миры. Недаром сильно пахнущие растения издревле считались магическими, и подход к ним требовал особой осторожности, ведь за каждым из них стоит леший.

Целительство всегда было волшебством. Что может быть мощнее и вместе с тем нежнее чудодейственной силы живых цветов?! В поверьях европейских народов запахами цветущих деревьев и трав питаются вечноюные феи.

Там, где спелые заросли таволги источают сладкий нектар, где солнечный воздух настоен на ароматах, там зайди по грудь в медовое приволье. Исцеляйся целомудренными воздушными поцелуями соцветий, погружайся в ласковую стихию, млей, причащайся изливающейся благодатью, упивайся ею...

Важно не просто дышать, а насыщаться полным дыханием и задерживать его. Еще Чингисхан требовал, чтобы даосы - китайские мудрецы-отшельники - научили его дыхательным упражнениям, приносящим здоровье, ярую силу и долголетие. Но сами по себе упражнения, не облагороженные отважным подвижничеством во имя светлой сверхличной идеи, а направленные лишь на овладение так называемыми сверхъестественными силами, не имеют никакой духовной ценности, как и эти сомнительные силы. Все это - духовная сивуха. Ибо для чего воину нужна сила, если не для защиты слабых и бесправных? Природа сама одаривает своего подвижника тем, чего безуспешно домогается колдун.

Просто и по-детски доверчиво обратись за помощью к Матери-Земле, посылай от души добрые пожелания всему живущему, и ощутишь небывалую отдачу.

Горячие токи будут струиться сквозь тебя от Земли к Солнцу и от Солнца к Земле, заряжая силой в самом прямом смысле слова. Блаженная дрожь пройдет по телу и отзовется в каждой жилке; твое естество настраивается в лад биению могучего сердца Мироздания.

И вот, наконец, в потрясающем душу и тело восторге ты выходишь за пределы сознания, - сливаешься со всяким живущим вокруг тебя дыханием: с ветром, деревьями, травами, шмелями, с породившей тебя Природой в Единое Целое. Ты черпаешь в нем силы. Ты исцеляешься. Никак не можешь пресытиться, хочется вдыхать еще и еще, глубже и глубже, пока не захватит дух, и ты не опрокинешься навзничь от избытка сил... "Придя в себя", ты не забудешь этого ни с чем не сравнимого, невыразимого переживания. Ведь подобные мгновенья, когда мы постигаем причастность нашей души Всеобъятному Духу - Роду, служат вернейшим, неопровержимым залогом нашего Истинного Бессмертия.

...И еще одна мысль современного славянского просветителя:

Самопроизвольные лесные пожары, вызванные естественными причинами, являются составляющей частью общеприродного круговорота жизни, так как дают новую жизнь старым лесам. Долгосрочные выгоды для леса огромны - огонь подчищает буреломы, хвойные завалы и отмирающую древесину, вследствие чего все зеленое царство обновляется и для Леса открываются цветущие жизненные возможности. Наблюдается тридцатикратный прирост светолюбивых пород, погибавших в сумраке перестойного леса. Жизнь возрождается из пепла, подобно Фениксу.

Это изложение духовного учения Доброслава я извлек из трех его книг, подаренных мне автором - Язычество: закат и рассвет [40], Светославие (очерки языческого мирочувствования) [39], Дерево-целитель. Мысли, навеянные Доброславу шабалинским лешим [38]. Автограф на последней книге: "Дальневосточному Лешему от Лешего Шабалинского на добрую память".

Сколько осталось леса на планете Земля

И все-таки рубят. И те, кто Доброслава не читал, и даже те, кто читал. Для выгоды, для выживания, для вымирания. Большинство не ведают, что творят, иные ведают, и тем не менее творят. Такого натворили, что поставили мир на последнюю грань.

Хотя... Рубить - вымереть завтра, не рубить - вымереть сегодня. И это касается в первую очередь России. Поэтому ... Сегодня мы уж точно живем, а до завтра еще дожить надо. Как говорят хохлы: и пыты - вмерты, и не пыты - вмерты, так будем, хлопцы, пыты!

Как же в таком случае надо рубить с умом, не стремясь хотя бы к скорейшему уничтожению природы? Как хотя бы оттянуть тот самый миг, когда будет выловлена последняя рыбина, отравлена последняя река, срублено последнее дерево?

Первое правило, - вырубка не должна превышать прирастающего за год количества древесины... Приблизительно так же ведется дело в животноводстве, где ежегодный забой скота соразмеряется с годовым привесом... И если уж сама природа пускает раз в сто-двести лет очистительные палы, заботясь об осветлении, прореживании, уничтожении гнилья и сухостоя - расссадников болезней и вредителей, то можно провести эту санобработку леса топором, не дожидаясь, пока она будет выполнена огнем. Правда, чтобы эта замена огня на топор была эквивалентной, необходимо устранить огненную потерю, уберечь лес от естественных, самопроизвольных возгораний и выгораний. То есть пожаров в хорошо устроенном лесном хозяйстве должно быть меньше, чем в первозданном лесу, а вернее сказать - их вообще не должно быть. Увы, на самом деле получается наоборот, и вблизи от цивилизации лес несет двойную потерю - и от топора, и от природного огня, а в общем-то, даже и тройную, ибо к первым двум причинам лесоистребления присоединяется третья, - ущерб от палов, пущенных человеком.

Кроме того, урожай спелой древесины надо снимать с деляны равномерно, так как лесу будет мало радости, если урожай убран именно в том объеме, как было рассчитано исходя из предположения о неистощительности лесопользования, однако недорубы в отдаленных местах перекрывались перерубами на удобных для эксплуатации участках, вблизи городов и дорог.

Так сколько у нас леса, и на какой урожай мы можем рассчитывать?

Вот какой расклад приводит Георгий Граубин, поэт, выросший в дальневосточной тайге [32].

Если биомасса тропической растительности на одном квадратном километре весит шестьдесят тысяч тонн, то под Иркутском прирост древесины - всего три кубометра на гектар за год, а на Камчатке 0,3-0,5 кубометра [81, с. 145]. В районе Якутска прирост на гектаре в год - четверть кубометра, то есть не поленница даже, а вязанка. В лесотундре растительность в два раза легче, чем в сопредельной тайге, но в пять раз тяжелее, чем в тундре. Насколько скудна северная природа, становится ясно, стоит лишь задуматься над одной цифрой, - в тундре Корякского автономного округа оленю, чтобы прокормиться, нужно сто гектаров угодий, то есть именно квадратный километр. При этом следует учесть, что олень - самое неприхотливое животное, он находит себе корм там, где другие жить не могут [80, с. 412].

И самое распространенная у нас древесная порода, наша национальное дерево, лиственница, стоит по скорости роста сразу за тополем и осокорем. Запасы древесины в лиственничниках достигают и шестисот, и семисот кубометров на гектаре, а бывает, и вдвое больше, если почвы подходящие.

Нецелесообразно рубить дерево ранее достижения им возраста технической спелости. На Дальнем Востоке это 50-60 лет для березы и осины, для ели и пихты 80-100 лет, для дуба, каменной березы, ясеня и других твердолиственных пород 100-120 лет, для лиственницы 120-140 лет, для кедра - 200-280 лет [146, с. 60].

Ученые разработали много правил, таких хороших, что рубка леса с их соблюдением становится, если верить науке, синонимом лесовозобновления, - именно такое высказывание Г.Ф. Морозова цитирует А.С. Шейнгауз [146, с. 59]. И правила все улучшаются, контроль за их выполнением все ужесточается...

А значение древесины по мере развития цивилизации не уменьшается, - даже увеличивается. Расширяется ассортимент продуктов лесохимического производства - целлюлоза, пластики, кинопленка, лаки, клеи, эмали. Бумага, картон, кормовые дрожжи, фурфурол, спирт. Смолы, канифоль, терпентин, скипидар; многочисленные производные перечисленных продуктов используются в электротехнической промышленности, медицине, парфюмерии... В строительстве и мебельной промышленности все шире применяются древесно-стружечные и древесно-волокнистые плиты, фанера, шпон... Древесина стала универсальным сырьем [139, с. 106].

"С развитием цивилизации количество потребляемой древесины, приходящейся на душу населения, все время увеличивается" [146, с. 59]. В 50-х годах заготавливалось 1,5 миллиардов кубометров древесины в год, в 60-х годах - 1,9, в 70-х годах - 2,2, в 80-х годах - 2,7, в 90-х годах - 3,3 миллиарда кубометров. Глядя на эти цифры, можно от всей души порадоваться, - сколько же леса возобновилось благодаря этим вырубкам! Однако...

В последние годы наиболее интенсивно истребляются леса в Африке, Латинской Америке и особенно сельва в бассейне Амазонки. До 50% срубленных деревьев не вывозится из леса, остается гнить на месте. При этом деловая древесина составляет 25-29% от заготовленной, остальное идет на дрова [139, с. 114]. Запасы древесины в мире из года в год сокращаются. "Чем культурнее, чем развитее народ, тем больше он потребляет древесины" [146, с. 31].

Ну хорошо, не будем спорить, допустим, и в самом деле чем больше рубят лес, тем пышнее он нарастает. Это как с бритьем бороды, или с выкашиванием луговых трав. В этих случаях действительно интенсивность процессов роста только подхлестывается процедурой срезания.

Но вот эквивалентно ли то, что вырублено и то, что после вырубки выросло?

А.С. Шейнгауз цитирует американского лесовода Э. Ростлунда: "Лесные пираты взялись за охрану лесов только после того, как они, истребляя лес, прошли через весь континент до океана и им уже некуда было дальше двигаться" [146, с. 136]. В Северной Америке леса занимают ныне примерно треть территории, в Азии - около 20% территории. Первичные хвойные леса в Европе сохранились только в Скандинавии. Полностью уничтожен естественный лес в Великобритании, Ирландии, Нидерландах, здесь нынче можно увидеть только искусственные леса - лесопосадки [139]. Вот, скажем, чем могут гордиться рачительные и трудолюбивые англичане - раньше на британских островах не рос дуб, а теперь там шумят листвой роскошные дубравы. И американцы на лесопосадках выращивают столько леса, что по производству товарной древесины у них нет конкурентов даже на весьма почтительном отдалении. США рубят лес в объеме около 500 миллионов кубометров, СССР в самые лучшие времена едва дотягивал до 300 миллионов, нынче Россия остановилась на рубеже примерно ста миллионов.

Но ведь искусственный лес, - это же очень похоже на искусственное детское питание, которое никогда не заменит материнского молока, на искусственную кожу, синтетические ткани и т.д. и т.п. На фаллоимитатор, в конце концов. Монопородные сообщества неустойчивы против любых - как природных, так и технических - катаклизмов, они высыхают от кислотных дождей и от загрязнений воздуха, падают наземь под напором смерчей и ураганов, они подвержены порче от болезнетворных микробов и насекомых, гибнут от засухи, зимней стужи и весенних заморозков...

Да и вообще это не Лес. Согласятся ли прятаться там неведомые духи, будут ли целебными травы, выросшие под искусственными деревьями, захотят ли там петь соловьи, и можно ли будет, припав к высокотоварному стволу, слиться с ним душой в сладкой полудреме? Посетит ли художника вдохновение после соприкосновения с прекрасно распланированным лесным огородом? Обретет ли здесь сердце пищу? И повернется ли язык назвать родной лесопосадку?

Тоска зеленая это, а не лес. Не поселится Домовой в городской квартире, сбежит Леший с цивилизованной сосновой плантации. Вот только куда?

К нам, в Сибирь, где раки зимуют, и куда Макар телят не гонял.

Колыбель русского народа

Есть на планете народы более "лесные", чем мы. Это эвенки, ханты, тофалары, это готтентоты в Африке, различные индейские племена в Северной и Южной Америке. Но все они не слишком многочисленны. Среди больших народов самый заметный отпечаток наложил лес именно на нас, русских. Все прочие гораздо раньше нас порвали связи с первородиной человеческой.

Вот как пишет о русском лесе русский писатель Леонид Леонов в своем, сделавшем эпоху в научном лесоведении, литературном произведении, за которое он, между прочим, был удостоен избрания в действительные члены Академии Наук СССР: "Точно так же как степь воспитала в наших дедах тягу к вольности и богатырским утехам в поединках, лес научил их осторожности, наблюдательности, трудолюбию и той тяжкой, упорной поступи, какою русские всегда шли к поставленной цели. Мы выросли в лесу, и, пожалуй, ни одна из стихий родной природы не сказалась в такой степени на бытовом укладе наших предков. ... Лес встречал русского человека при появлении на свет и безотлучно провожал его через все возрастные этапы: зыбка младенца и первая обувка, орех и земляника, кубарь, банный веник и балалайка, лучина на девичьих посиделках и расписная свадебная дуга, даровые пасеки и бобровые гоны, рыбацкая шняка или воинский струг, гриб и ладан, посох странника, долбленая колода мертвеца и, наконец, крест на устланной ельником могиле. Вот перечень изначальных же русских товаров, изнанка тогдашней цивилизации: луб и лес, брус и желоб, ободье и мочало, уголь и лыко, смола и поташ. Но из того же леса текли и побарышнее дары: пахучие валдайские рогожи, цветастые рязанские санки и холмогорские сундуки на тюленевой подкладке, мед и воск, соболь и черная лисица для византийских щеголей" [94, с. 272].

И вспомнил я деда, Кузьму Степановича Чайничкова со станции Партизанские сопки Комсомольской железной дороги. "Почему осину назвали осиной?" - задал он мне однажды каверзный вопрос. Потому же, почему и кошку назвали кошкой, а тучку назвали тучкой, ни на секунду не задумавшись, с легкостью и с претензией ответил я. Знай наших, мы тоже не лаптем щи хлебаем! А вот и не потому же! - вздохнул Кузьма Степанович. - Потому что из нее оси делали тележные!

Ну загнул мужик! Ну кто же не знает, что не бывает древесины хуже, - рыхлая, вечно сырая... Верно же говорят: "А дрова - одна осина, не горят без керосина!" Только на спички она и идет, потому что легко поддается пропитке.

Эх ты, - покачал головой дед, - не разбираешься ты в дереве. А ты попробуй ее, молодую, длинную и стройную, толщиной чтобы как раз по осевому отверстию колеса, сруби, ошкури сразу, да так, чтобы не нарушить целостность, не резануть невзначай ножом по древесине, и поставь на сушку, чтобы ни к чему не прикасалась, и вот когда высохнет, тогда и поймешь, какая она рыхлая. Да она же как железная становится!

Русский лес спасал мужика во все времена. В лесу переживали русские не только нашествие Батыя, но и нашествие Гитлера. Лес спасал мужика от голодной смерти и после грабительских поборов властей и помещиков. Грибы, ягоды, съедобные и целебные травы, лыко для обуви, хворост для отопления, ивовые прутья для корзинок и поделок...

У нас за плечами и древнейший степной опыт, когда славяне, как и предки германцев, готы, населяли степи Прикаспия и Закаспия, оттуда и наша склонность к безбрежной шири и воле: "Ой ты степь широкая...". В нашем активе и пятивековой горский опыт, когда жили мы на Карпатах до переселения в Киев и на окружающую равнину, ставшую с тех пор Русской равниной. А после татарского нашествия переехали мы в лесные края. И именно тогда окончательно превратились дреговичи, радимичи, поляне и вятичи в единый русский народ. Так что русскими стали мы в лесу.

И вот откуда наша безбрежная приспособляемость к любым ландшафтам и жизненным условиям. Мы везде дома - и в степи, и в горах, и в лесу. И понятно, что наибольший отпечаток наложила на нас лесная наша жизнь, последний этап нашего национального развития. И в тысячелетнем противостоянии леса и степи лесом были именно мы, а степью многочисленные племена от гуннов до монголов.

Но гораздо раньше, чем русский оборонительно-наступательный вал выкатился в пределы вражеской территории, в зону безраздельного тысячелетнего господства кочевых народов, мы обошли врага по левому флангу, где конница не могла обеспечить ему превосходства, по тайге, и наступательный клин русского проникновения пронзил всю Азию до охотского побережья и мыса Дежнева, но не остановился на этом промежуточном рубеже, а с разгону вторгся на Аляску и распространился до Калифорнии.

Конечно, в нашем народном культурном достоянии самые свежие лесные воспоминания сохранились о верхневолжской нашей жизни, когда лад и согласие с природой были уже основательно порастрачены, когда русский мужик корчевал и выжигал лес, и когда за околицей вырастал на пустошах лес вторичный.

Именно это и подметил Леонид Леонов: "Нет у нас такой песни о лесе, как, скажем, про степь или Волгу, которые, нет, не дарили нас соболями на вывоз, не кормили медовым пряником, не служили нам бессменными фуражирами от колыбели до нынешних пятилеток... Правда, доныне склонны мы на вечеринках подтягивать сконфуженными голосами про ивушку и калинушку, березоньку и рябинку, но песни эти, всегда о второстепенных породах и преимущественно с участием топора, более окрашены каким-то леденящим восхищеньем перед их злосчастной участью, нежели признанием вековой верности и мощи величайшего в мире русского леса, чья деловая слава еще в прошлом веке докатилась до мыса Доброй Надежды.

Возможное объяснение следует искать в народной памяти о поломанных сошниках да об изнурительном труде, потраченном на раскорчевку лесной нивы" [94, с. 275].

Наши миллионы кубометров в динамике лесопользования

Когда-то этих миллионов на территории, заключенной в границах нашей нынешней страны, было больше, чем где бы то ни было на свете. Вся великая Русская равнина от Черного моря до Белого была покрыта лесами. А уж про Урал и то, что восточнее, и говорить нечего. И Киев, мать городов русских, располагался посреди дубрав, и даже в степном причерноморском Херсоне в иле речного дна до сих пор лежат могучие почерневшие от времени столетние дубы, и путь от среднеднепровской Руси до Руси верхневолжской пролегал глухими лесами, где путника подстерегал Соловей-разбойник, богатырь языческих русских лешачьих племен, не поддавшихся насильственной христианизации.

Зачем же понадобилось огород городить, от кого пришлось прятаться за неприступными оградами? С юга и востока, со стороны дикого поля ежегодно на Русь обрушивалась волна за волной страшная степная напасть. Неисчислимая рать закаленных джигитов, владеющих саблей не хуже, чем русский мужик топором, и превосходящих маневренностью любого реального противника еще больше, чем нынешняя авиация превосходит пехоту, она была непобедимой в открытом бою. От нее можно было только отсидеться за крепкими стенами городища. Да и то не всегда, как показала история.

И нашим прадедам пришлось сооружать эти стены, башни, бойницы, надолбы, на что пошли дубрава за дубравой. И оборону потребовалось делать глубоко эшелонированной, для чего на далеко выдвинутых передовых рубежах устраивались многосоткилометровые засеки - завалы из поверженных могучих дубов. В жестоких сечах все это предавалось огню и мечу, в очередной раз сравнивалось с землей, и в очередной же раз воздвигалось снова. И редели леса, отступали к северу, и вместе с ними отступали за спасительную кромку леса наши славянские предки.

Чем дальше уходили они на север, тем скуднее становились почвы. Вместо метровых черноземов пропитание им теперь едва обеспечивал тощий суглинок, который только по целине еще давал урожай, хорошо если сам-пять. А когда на третий год сбор понижался до сам-три, а на пятый-шестой год и до сам-друг, нужно было искать новую пашню. В глухих лесах не было уже ни полей, ни даже полян, и потому приходилось расчищать землю - подсекать деревья, чтобы на следующий год, когда подсохнут, сжечь их и получить таким образом хоть какое-то удобрение в виде золы; и через очередные пять-семь лет, за которые иссякало естественное плодородие почвы, неизбежно надо было перелагать центр тяжести своего земледелия на новое поприще. Таким было наше изначальное подсечно-огневое, переложное земледелие. Да и на городища, кремли, крепости и засеки шло лесу в неубывающем количестве. И деревни ведь тоже строились из деревьев!

И в конце концов сельский пахарь Микула Селянинович да христианский воин Илья Муромец со товарищем своим Алешей Поповичем выжили-таки с Русской равнины лешего нехристя Соловья-разбойника.

"Наступит день, когда Петр будет рвать ноздри и гнать на каторгу за губительство заповедных рощ, а пока леса в России так много, что в награду за расчистку дается освобождение от податей и пошлин на пятнадцать лет, а чуть севернее - и на все сорок" [94, с. 277].

Если годные для культуры пространства остаются под лесом, то это первый признак низкого уровня сельского хозяйства в стране, - доказывает и А.Н. Энгельгардт в 70-х годах девятнадцатого века. - Леса должны оставаться только на тех местах, которые негодны для культуры, и лишь в таком размере, чтобы у населения не было большого недостатка в топливе. Знаменитый профессор и сельский хозяин излагает не только свое мнение, он уверяет, что и крестьянин любоваться лесом не будет, он при первой же возможности вырубит его и распашет [148, с. 264].

И все же верхневолжская пашня давала мужику крайне недостаточный минимум продуктов.

И чтобы закрыть брешь между уровнем вымирания и уровнем выживания, неудовлетворенную потребность мужик добирал в лесу. В оставшемся пока что лесу. Кроме всего того, что он потреблял лично, крестьянин в отхожих промыслах готовил товар на продажу.

Вот что пишет об этом Леонид Леонов: "Выжигали поташ, тонна которого обходилась в тысячу кубометров ивы, вяза, липы. Гнали смолу и деготь, выпуская ценнейшие отходы в воздух, причем бересту покупали по пятиалтынному с пуда. В тысяча восемьсот пятьдесят пятом году на Нижегородской ярмарке продано восемьсот тысяч пудов мочального товара, кроме лаптей - исконной обувки дореволюционного крестьянства. На каждую пару их уходило по три деревца, или двенадцать трехаршинных лык, а срок службы их редко превышал две недели. В тысяча восемьсот семьдесят седьмом одна Вятская губерния произвела тринадцать с половиной миллионов пар лаптей, и вот повывелась липка в этой области почти начисто..." [94, с. 289]. Вспоминает писатель, как по одной только реке сплывали "караваны в десятки громадных счаленных плотов, - дощаники, беляны и баржи, состоявшие из трехсот бревен каждая. Так вот, в прошлом веке (XIX - Ю.С.) ежегодно десять тысяч таких судов, груженных лесным товаром, безвозвратно уходили в малолесные районы страны. Введение железных судов, казалось бы, сократило потребление корабельной древесины, зато явился новый ее потребитель в виде железных дорог..." [94, с. 289]. Пожирала лес и новорожденная металлургия - по две тонны древесного угля, то есть восемнадцать кубометров древесины, на каждую тонну плавки. А вслед за ней появилась и сразу заняла место в списке лесоистребителей под номером первым целлюлозно-бумажная промышленность. В 1893 году только на дрова ушло 150 миллионов кубометров леса. "Лесопилки стучат даже в степи... и вот к концу прошлого века (XIX - Ю.С.) потребление леса достигает двухсот семидесяти миллионов кубометров" [94, с. 283].

Итак, лес был нужен мужику - для удовлетворения своих убогих жизненных потребностей, лес был нужен государству - для развития промышленности, для обеспечения обороноспособности. За всё в наших бесплодных краях приходилось платить лесом. Но то были необходимые траты. А вот стоило ли мириться с напрасными расходами, когда и по самому скромному минимуму концы с концами не сходились?

Императрица Анна дарит Э. Бирону прибалтийские леса, Елизавета предоставляет графу И.И. Шувалову исключительное право лесного экспорта с севера России, щедрой рукой раздает Екатерина II многочисленным фаворитам единственное, что пока есть в стране в избытке - лес на корню. И вот уже

Всё, чем для прихоти обильной

Торгует Лондон щепетильной

И по балтическим волнам

За лес и сало возит нам,

Всё, что в Париже вкус голодной,

Полезный промысел избрав,

Изобретает для забав,

Для роскоши, для неги модной, -

Всё украшало кабинет

Философа в осьмнадцать лет [113, с. 18].

Очень сомнительно, чтобы обильная прихоть, изысканная роскошь и модная нега юных философов сильно подняли благосостояние народа или же обороноспособность государства. Тем более что дурные деньги никто и беречь не станет. И сиятельный Шувалов переуступает свою монополию английскому купцу Гому, который по причинам якобы внезапного своего разорения бросил на гибель необозримые штабеля первоклассного леса, заготовленного русским топором на занятые в русской же казне деньги (300 тысяч рублей за первый только раз), протяженностью на версту, по берегу Онеги, и в полтораста сажен шириной, без проходов, высотою в три человеческих роста [99, с. 282].

Двадцать лет потребовалось, чтобы все это сгнило дотла. Обмелела Онега и ее притоки, деградировал лес, многие деляны превратились в пустыню. Примечательно, что уже тогда русские патриоты подозревали в этих деяниях сознательное стремление дальнего зарубежья нанести лесоистреблением ущерб нашей стране.

Англичане сумели получить привилегию на вырубку наилучшей сосны толщиной в шесть вершков в верхнем отрубе. Только комлевое бревно, дважды клейменое британской короной - у шейки пня и на три топорища выше, - подлежало вывозу; остальное сгнивало на месте, заражая здоровый лес, расстроенный бессистемной валкой великанов. И такие рубки на отбор велись вплоть до 1930 года, пока концессии не были вышвырнуты из страны, не оставив после себя ни дорог, ни рабочих поселков, ни доброй памяти... [94, с. 281].

Конечно, не хлебом единым жив человек, конечно, культура требует жертв, однако... Лесоторговцы дошли даже до выдвижения требования "не возбранять временно усиленную рубку, ибо лесоистребление есть дитя нужды. Неизвестно, что подразумевалось под этим жалостным словцом, но в тысяча восемьсот шестьдесят девятом году одних трюфелей было вывезено из Франции семь тысяч пятьсот пудов, на два миллиона тогдашних рублей по тогдашним оптовым ценам..." [94, с. 287]. А это составляло ни много ни мало как сумму, втрое превышающую общий лесной доход в России, правда, за тридцать лет до того, в 1837 году. Увы, не за каждый год и не по любой статье расходов можно найти статистические данные.

А вот пример лесоистребления, несомненно возникшего как дитя нужды: в большинстве губерний крестьяне вовсе не получили лесных наделов (равно как и лугов и выгонов) по освободительной реформе 1861 года, а получившие распродавали их обычно барышникам на покрытие недоимок и на прокорм семьи в неурожайный год, и потому за метлой и охапкой хвороста приходилось мужику плестись на поклон к барину; и повернется ли язык винить его в том, что старался он посещать барскую рощу темной ночью и не слишком пунктуально соблюдал при этом правила рационального лесопользования? Тем более что если уж даже пахотные земли мужик не соглашался считать частной собственностью, то лес вообще в его представлении был ничьим, божьим, общим, и потому только присвоенным кем-то по кривде. На участившиеся самовольные порубки, которыми русское крестьянство регулировало несправедливое распределение природных богатств, правительство ответило учреждением скорых на руку мировых судов, где порубщик обычно приговаривался к телесному наказанию; все чаще случались кровавые стычки помещичьей охраны с населением. Количество порубочных дел с одиннадцати тысяч в 1866 году достигает к концу столетия ста семнадцати тысяч в год. Понятно по-человечески, что мужик не упускал возможности и красного петуха подпустить в господский лес. "Никогда не были прочны законы, мешающие нищему согреть и накормить своего ребенка..." [94, с. 288].

И когда помещик после отмены крепостного права оказался без дармовой рабочей силы, а мужик даже за большие деньги не соглашался выходить на ненавистные господские поля, барин не нашел лучшего решения своих финансовых проблем, как пустить под топор и на продажу полученные им лесные угодья.

И по всем этим причинам лесные площади на Руси от века к веку все сокращались и сокращались. Первыми, с исчезновением опасности от кочевых вторжений с юга, поступают в рубку на казенные нужды священные засечные леса. Степь начала свое победное продвижение на север... А чуть позже тундра принялась наступать на юг.

Черноморское адмиралтейство добирает последнее из киевских, полтавских, херсонских и казанских дубрав, где еще попадаются островки по десятку тысяч исполинов... Пали под топорами немецких колонистов указанные в документе 1763 года леса под Саратовом, которыми Пугачев незаметно пробирался к городу. Близ 1877 года лесная летопись оплакивает расстроенные древостои на Вытегре. А кому известно, что в бывшем Новомосковском, где теперь бесплодные пески, сравнительно недавно травили лисиц, а куропаток ловили сетями? И кто поверит, что еще в шестидесятых годах XIX века Днепр от Днепропетровска до Запорожья утопал в дубовых зарослях? Былинные леса под Муромом, пожалованные здешнему русскому заводовладельцу, вскорости перешли к иностранцам, успешно применившим там свои колониальные навыки. Еще один концессионер сводит на средней Волге вековые джунгли осокоря. На рубеже столетий падают васильсурские корабельные рощи с дубами, помнившими Ивана Грозного, и навечно смолкают там пересохшие роднички. Лысеют малые Жигули, вот уж показались пески на Десне у Новгород-Северского. В начале XX века облысел Валдайский водораздел, откуда растекаются шесть первостепенных русских рек, не считая Днепра, который начинается тоже неподалеку [94, с. 286]. Пустыня Гоби вклинилась в Забайкалье после того, как там на нужды заводов по выплавке серебра и свинца были сожжены в топках густые тенистые боры.

Нельзя сказать, что власти не замечали того, как леса неотвратимо приходят в умаление. И в бездействии их тоже не обвинишь. Когда строительство флота в Азове стало поглощать вековые дубравы по реке Воронежу, дуб был принят под личную защиту Петра как неприкосновенный фонд адмиралтейства. Вместе с дубом заповедными породами были объявлены ясень и клен, вяз и лиственница, а впоследствии и корабельная сосна. В горнозаводских районах велено было беречь свилеватую березу для ружейных лож и запрещено потребление на топливо древесины, годной для жилищного строительства. Не дозволялась валка леса ближе тридцати двух верст от реки, равно как и раскладка костров ближе двух саженей от дерева. За нарушение были назначены суровые кары - кнут, каторга, виселица [94, с. 279]. Николай I принимает решение о создании особого корпуса лесничих с военным устройством и армейскими чинами [94, с. 283].

Но разве "силовые решения" могут принести хоть какие-то результаты, если экономические границы распахнуты настежь? Нам, гражданам демократической Российской Федерации, это слишком напоминает "борьбу" с воровством цветных металлов в обстановке сохранения вполне легального частнопредпринимательского экспорта этих самых металлов. Сколько ни издавай указов и законов, сколько ни усиливай МВД и ФСБ, хоть всю страну преврати в УБОПы, СОБРы и спецназы, - если экономические возможности рыночно активной части населения будут стимулировать их экономические потребности, то экономический процесс пойдет, и дойдет он до своего логического конца, то есть до полного исчерпания всего цветного металла в демократической России, или до полного исчерпания доступного леса - в России императорской.

Понимая это, император Павел нашел единственное эффективное средство против лесоистребления - запретил экспорт леса. Чем сразу же посадил на голодный паек всю экономику страны. Нет, не в состоянии хозяйство нашей скудной северной державы держаться вровень с могущественными европейскими партнерами, не истощая собственную природу. И уже Александр Павлович, для поправки обескровленного казначейства, отменяет этот запрет. Дело здесь, конечно, не в противодействии развитию внешнеэкономических связей. Будет экспорт сырья обогащать страну, служить общественным нуждам, или же он будет служить наживе спекулянтов и паразитов в ущерб народу и государству, - вот в чем вопрос.

Интересно сравнить аргументацию советского писателя Леонида Леонова, живописующего дореволюционный частнособственнический беспредел, и позицию демократических авторов книги "Природопользование", не нашедших ни единого слова для осуждения истребления леса в России до 1917 года, как будто такового и вовсе не бывало, но очень детально и эмоционально расписавших, как леса уничтожались в СССР:

"В Подмосковье уже к 1923 году, за 5 лет после революции, было вырублено лесов значительно больше, чем за предыдущее столетие. Но в полной мере уничтожение лесов в европейско-уральской зоне России началось в 1937 году, когда стартовал большой сталинский террор и возникла необходимость сплошных концентрированных рубок коренных разновозрастных хвойных пород лесосеками размером 1 на 2 км. В этот период на лесоповал направлялся неиссякаемый поток дармовой рабочей силы в лице узников ГУЛАГа.

...В конце 50-х - начале 60-х годов лесозаготовители основательно врубились в нетронутые хвойные массивы Костромской, Кировской, Пермской и Свердловской областей, были дорублены хвойники в Марийской республике и Удмуртии, дубравы Татарии и Чувашии. На Среднем и Южном Урале, в Челябинской, Оренбургской областях и Башкирии были сведены горные леса и в первую очередь - сосняки, сосно-листвяги и листвяги" [139, с. 117].

Да, леса вырубались, но куда все это шло? Давайте вернемся еще раз к очень короткому списку, куда бы это могло пойти: непосредственно для народа, для государственных и оборонных нужд, или же для удовлетворения потребностей отдельных лиц в роскоши и излишествах.

Вот каким видит лесопотребление в сталинские времена советский патриот:

"Магнитогорск и Караганда, Турксиб и Днепрогэс; тракторные заводы четырех городов, черная металлургия и тяжелое машиностроение требуют немедленных поставок свайного кряжа и бетоноопалубки, крупномерного столба и теса для строительских жилищ. Все первенцы нашей индустрии лежали в деревянных пеленках, и горе было бы нам теперь, под напором фашизма (написано в 1942 году - Ю.С.), если бы народ наш в свое время не пошел напрямки через горные перевалы века. ... В той спешке мы рубили все, без различия возраста, пород и бонитетов, втягивая в поток леса севера и востока, но основную тяжесть возлагая на прежние лесоистощенные края.

Каждый дом в городе требует два кубометра дерева на квадратный метр жилой площади. Каждый километр железной дороги берет по четыреста кубометров дерева на подсобные постройки, телеграфную связь и шпалы..., так что не верней ли было назвать их деревянными дорогами с железным покрытием? Каждые сутки десятки длиннейших эшелонов крепежного леса уходят под землю одного Донбасса" [94, с. 299].

Страна строилась, причем строилась форсированными, ударными темпами, потому что было ясно, что в противном случае нам не выстоять, что Россия будет уничтожена.

Но если вся страна в сталинские времена была одной гигантской стройкой, то ведь этой стройке нужны были стройматериалы! И не только на нужды обороны шла срубленная древесина! Сколько жилья было построено, производственных помещений, учебных заведений, научных лабораторий и институтов, культурных и спортивных сооружений!

Вот куда пошли все лесные массивы, сведенные за годы НЭПа, коллективизации, предвоенной индустриализации, войны и послевоенного всеобщего восстановления!

Ну, а третий пункт из списка лесопотребления - роскошь и излишества "высшего света"?

Кто из сталинских приближенных строил себе виллы на Лазурном берегу, платил десятки миллионов долларов налогов в Гибралтаре со своих банковских счетов? Покупал английские и бразильские футбольные суперклубы стоимостью в миллиарды долларов? Какой член политбюро ЦК КПСС стал самым богатым человеком во всей Англии, - богаче палаты лордов, вместе взятых, богаче всей царствующей британской династии? Или же в самой России на средства, добытые от грабежа лесных угодий, приобретал в частную собственность "Уралмаш" или авиационный завод в Комсомольске-на-Амуре, и доходы от них перекачивал в зарубежные банки? Ни один самый непримиримый борец со сталинизмом таких обвинений предъявить не может.

И потому окончательно - эта похищенная у природы древесина, если Сталин не съел ее и не спрятал, - была употреблена вся без исключения на нужды народа или государства. Да и государственные нужды - те же самые народные нужды, это либо защита жизни граждан государства, либо обеспечение народу его будущего - общественного прогресса, промышленного, сельскохозяйственного, культурного и научного развития, так как все это в свою очередь используется либо для повышения благосостояния, либо для укрепления безопасности народа.

Ну а теперь - что в итоге?

Несмотря ни на что, именно в России сохранился крупнейший на планете массив естественных биосистем (8 млн. кв. км.) который служит резервом устойчивости биосферы. Леса России составляют по площади около 1/5 лесного фонда мира, а по запасам древесины (80,7 млрд. м3) даже больше 1/5 мировых запасов.

Нынешняя лесистость России - 44,7%, площадь лесов 0,77 млрд. га. Хвойные породы занимают 79,6% общей лесной площади, лесов же с преобладанием твердолиственных пород у нас 2,7%. Средний ежегодный прирост запаса древесины на 1 га в европейской части России колеблется от 1 м3 на севере и 2 м3 на юге до 4 м3 в средней полосе. Понятно, почему прирост такой низкий и на севере, и на юге - в первом случае мало тепла, а во втором - мало влаги. В средней же полосе соотношение влаги и тепла оптимальное. В азиатской части России прирост составляет от 2 м3 на юге до 0,5 м3 на севере. Общий ежегодный прирост древесины в лесах России составляет 830 млн. м3 [139].

Лес - наше главное богатство, доказывал М.И. Леденев. Можно было бы сказать - как и любой другой страны, но это не так. Главным богатством Венгрии или, скажем, Франции является их почва, накопившиеся за тысячелетия запасы органики. Один квадратный метр почвы стоит больше, чем все то, что размещается под ней, будь то золото, нефть или какое угодно другое полезное, полезнейшее ископаемое. По В.В. Докучаеву, русский чернозем дороже золота.

Но в наших черноземных регионах не хватает влаги. И потому лес там вырастить труднее, чем хлеб. И сколько М.И. Леденев ни пытался вырастить деревья в воронежской глуши, получалось очень плохо. А на Дальнем Востоке стоит только прикопать на даче привезенный из тайги саженец, бросить семечко - и лес вырастает сам. Как на дрожжах. И даже на голой земле, где нет совсем никакой почвы, ни малейшего признака гумуса, на самой бесплодной глине, на песке, на камне, в расщелине скалы - тянется к солнцу жизнерадостный лесной подрост. И просто поражает воображение необычное поначалу зрелище - лужайки однолетних листвяночек на поверхности, не покрытой травяным войлоком.

Лесу нужно солнце и влага. А этого у нас, особенно на Востоке России, да и в Сибири, равно как и на всем нашем европейском Нечерноземье и на Севере, в избытке. И если по причине удаленности от зоны влияния теплого течения или, наоборот, приближенности к холодной океанской струе либо на территории, подвластной холодным ветрам, у нас не хватает тепла, то ведь дефицита солнца не наблюдается. Почему же хлебу не достаточно этих условий? Так ведь и хлеб и любые другие сельхозпродукты - уроженцы теплых стран. Среди культурных растений нет ни одного аборигена.

А лес - везде аборигенный, ему никаких других условий, кроме тех, что господствуют на данной территории, и не надо! А потому лес и будет расти у нас везде. Конечно, так же, как и в богатых сельскохозяйственных странах. Но там лес был уничтожен человеком ради более выгодных для Homo oiconomicus товарных культур. И так как хлебных мест у нас маловато, то мы просто обречены быть лесной державой.

Лес везде - в состоянии вечного контрнаступления. Стоит лишь хозяйству утратить бдительность, - он тотчас отвоюет потерянные территории. Не только под натиском джунглей могут быть погребены исчезнувшие цивилизации. У нас любой брошенный дачный участок за пару лет будет насквозь прошит переплетением корней березки, ивы, осины, ольхи. Ну а дальше под пологом вторичного, "сорного" леса приживутся хвойные, постепенно поднимут свои кроны выше березовых и осиновых верхушек, - и тайга, тот самый наш суровый хвойный лес, вернет свои законные права на здешнюю землю.

У нас, в лесной державе, главная природная сила - это сила леса.

Что в остатке на Дальнем Востоке?

Дальний Восток - регион горный, четыре пятых его территории занято горами. Здесь представлены полярная тундра, лесотундра, тайга (хвойные леса), хвойно-широколиственные леса, лесостепь. На южных равнинах, по археологическим данным, лесистость раньше была выше, чем сейчас, но не превышала 20-25%. Для леса там не хватало влаги. Лиственничники занимают 40% площади лесов Дальнего Востока, ель и пихта 13%, а кедрово-широколиственные леса, знаменитая "уссурийская тайга" - всего 3% площади. В уссурийской тайге древесина набирает наибольшая массу - до 700 и более кубометров с гектара [146].

В середине первого тысячелетия до нашей эры на каждого человека в год использовалось около 3 кубометров древесины, в конце первого тысячелетия потребление увеличилось до 4 кубометров на душу. Бохайцы и чжурчжени потребляли уже до 5 кубометров в год. Видимо, тогда и возникли дубняки юга - обедненные кедрово-широколиственные леса [146].

В истории лесов Дальнего Востока повторяются, со смещением во времени, практически те же события, что происходили и в Центральной России, в Западной Европе, в Америке... Наш регион был освоен технической цивилизацией позже всех остальных.

В пределах Зее-Буреинской и Приханкайской равнин земледельцы еще с чжурчженьской эпохи выжигали лес под пашню, использовали его при строительстве и для отопления. Затем на Дальний Восток пришли русские, сначала на север, и главным опорным пунктом русской колонизации стал Охотск. Уже к концу XVIII века в радиусе 70-80 километров от порта леса не стало. После открытий Г.И. Невельского и активной деятельности генерал-губернатора Н.Н. Муравьева-Амурского по присоединению южных земель Дальнего Востока к Российской империи главной ареной действия стало Приамурье. Заселение резко ускорилось с началом сплавов из старообжитых районов Забайкалья.

Библиотекарь из села Казакевичева, что при слиянии Амура и Уссури, Наталья Федоровна Милушова восстановила историю освоения родных мест. Она собрала живые свидетельства ветеранов, обобщила все хранящиеся в памяти односельчан семейные предания о событиях тех времен.

Казачью станицу строили, расчищая от тайги место для домов и улиц. Стройматериал в избытке находили здесь же, рядом. Под пашню сначала использовали обширные луга на островах Амура, но потом пришли к неизбежному решению о переносе основных сельскохозяйственных усилий на прибрежные возвышенности, - почва на островах оказалась скуднее, чем на берегу, и под затопление пойменная пашня попадала с устрашающей регулярностью. Начали казаки корчевать тайгу у подножья Хехцира. Лесные угодья сокращались по мере расширения сельскохозяйственных угодий, а также территорий, занятых поселками, городами, дорогами, линиями связи.

Казаки и местные крестьяне заготовляли в большом количестве дрова и продавали на пароходы, на которых в те годы еще почти не использовался уголь.

Казаки и крестьяне не только сами вырубали лес. Они продавали его также на корню. После того как в Амурской и Приморской областях были израсходованы пахотнопригодные площади, переселенцам стали выделять лесные участки, и новые владельцы, попавшие в тяжелые материальные условия, решали финансовые проблемы продажей своих делян лесопромышленникам. Бывало и так, что некоторые из переселенцев составляли себе из этой временной меры источник постоянного дохода. В вырубке леса и в заготовке дров крестьяне Приморья играли меньшую роль, чем крестьяне и казаки Амурской области, - отмечает С.Д. Меркулов [101, с. 81].

По мере освоения территории возникали одна отрасль хозяйства за другой. И все они нуждались в лесе.

Чтобы добыть килограмм золота, требовалось израсходовать двадцать кубометров древесины, намолоть тонну муки - кубометр, надавить тонну растительного масла - больше шести кубометров, сварить тонну пива или перетопить тонну животного сала - восемь-девять кубометров. Строительство Уссурийской железной дороги и КВЖД потребовало по триста кубометров леса на каждый километр [146].

Знаток нашей природы и истории Владимир Федорович Ковтун, написавший очень поэтичную книгу о грибах, в главе "Набеги гурманов из Поднебесной" сообщает: "Первые русские ботаники, отдавшие много сил изучению растительного мира Приамурья, с удивлением обнаруживали в уссурийской тайге непонятные, бессмысленные, а точнее сказать - варварские рубки" [74, с. 304]. А местные жители объяснили ученым, что дубовые стволы валят наземь китайские грибники, проникающие из-за границы, - они выращивают на дубах деликатесные и очень дорогие грибы, древесные ушки, напоминающие живой студень. Сильно поредели наши дубравы от этого массового грибного промысла.

Антиприродная деятельность южных соседей на наших территориях продолжалась еще долго.

Мой друг Борис Григорьевич Апанасенко, пасечник с Вандана, рассказывает, что его род пустил корни сначала на озере Катар напротив Хабаровска, и я обнаружил даже географические подтверждения его генеалогии - на карте до сих пор значится залив Апанасенкин в северо-восточном углу озера. До войны, вспоминает Борис, в окрестностях Катара можно было случайно набрести на китайские плантации мака, выращиваемого для изготовления опиума. Место под плантации китайцы отвоевывали у тайги надежным дедовским способом, - выжигали ее дотла. Об этом же пишет и Г.И. Сухомиров [130, с. 27].

И все же главный урон лесу наносили сами хозяева. В 1880-е годы объем заготовок на Дальнем Востоке достиг 1,5 млн. кубометров, к началу XX века он составил около 4 миллионов кубометров, к концу первой мировой войны превысил 9 миллионов кубометров. Перед Великой Отечественной войной заготовка древесины достигла 32 миллионов кубометров, т. е. того же объема, который выполнялся и в последние доперестроечные годы. Потери леса оказались очень масштабными. Когда в начале 30-х годов на Колыме было открыто золото, леса здесь покрывали 28% территории, а к концу восьмидесятых - только 15%. К 60-м годам в регионе насчитывалось 42 миллиона гектаров безлесных территорий, на которых раньше рос лес [146].

На юге Дальнего Востока о многих бывших лесных площадях напоминают мари - заболоченные территории с отдельными могучими пнями. Когда-то на этих площадях росли лиственницы, они играли роль насосов, выкачивающих и испаряющих избыточную влагу. И стоило им лишь прекратить свою водорегулирующую деятельность, как вода затопила низменные участки, и на них образовались моховые или кочковатые болота.

Не только вырубки должны учитывать мы в расходных статьях нашего лесного баланса. Вот только один факт, который приводит А.С. Шейнгауз, - в 1917 году в Амурской области вырублено 3 миллиона кубометров, а сгорели 10 миллионов.

"Какими бы бесхозяйственными способами ни велась рубка, если не уничтожается почва, можно быть уверенным, что после нее лес достаточно быстро восстановится. Под покровом сохранившихся кустарников появится поросль лиственных древесных пород, прорастут семена, покоившиеся в почве, налетят новые "зародыши жизни", и лес поднимется, ибо никакая рубка не уничтожает полностью лесную среду, а пока среда жива, в нашей зоне всегда будет расти лес.

Иное дело пожар. Даже самый беглый проход огня уничтожает подрост, кустарники, напочвенный покров. Почва оголяется, отмирают скрепляющие ее корешки, и возможность эрозии во много раз вероятнее, чем после рубки. Если горячий шквал проходит после рубки, то он уничтожает те зачатки восстановления лесов, которые здесь есть, и надолго растягивает сроки восстановления. Очевиден ущерб, который наносит верховой пожар, сжигающий деревья. Менее очевиден, но очень серьезен урон от низового пожара, уничтожающего подрост. А если нет подроста, то низовик все равно приносит ущерб, обжигая камбий - тот живой слой под корой деревьев, который наращивает древесину. В таких древостоях потери могут проявляться в течение нескольких лет: снижается прирост, частично усыхают деревья" [146, с. 123].

Бывают, однако, и такие страшные пожары, при которых выгорает даже почва. Когда долгое время стоит сухая погода и вдруг занимается сразу на большой территории огненный самум, он становится самоподдерживающимся и самоускоряющимся. Гигантские восходящие перегретые потоки не дают влагонесущим облакам подойти к очагу пожара, столб огня закручивается смерчем, и в вихре раскаленного воздуха выгорает все способное гореть, как в кузнечном горне под дутьем, когда горит даже железо. Высушенная земля, содержащая хоть какую-то долю органики, мгновенно превращается в пепел. Почва выжигается до глины, до камня, до абсолютно безжизненного минерального основания.

...Эта уютная сопочка будет стоять у меня перед глазами до конца дней моих. Среди долины ровныя, окруженная болотами и марями, она возвышалась над низинами, и с нее открывался прекрасный вид на все зеленые окрестности. А главное, в западинах и на полянах между дубравами там поднимался стеной такой густой папоротник, что я сразу прозвал его одноногим. Как с ходу выломился я из чащи, наступил одной ногой на изумрудные озими, так и застыл от восторга. Сочные всходы папоротника стояли так плотно, что некуда было поставить вторую ногу, - настолько немыслимо было топтать такую красоту. Долго не мог я пошевелиться, выискивая глазами, куда бы сделать следующий шаг. Но так и не нашел, счел за лучшее отступить назад и обойти эту уникальную деляну по опушке.

Зеленые, иногда чуть фиолетовые стебли папоротника стояли один к одному, слегка просвечивая на солнце, только-только осветившем склон горы. Под ласковым прохладным ветерком они дружно покачивали головками в сверкающих, переливающихся всеми цветами радуги росинках. Совсем скоро, возможно, уже через считанные часы, они раскроют свои первые нежные листики, чтобы раскинуть их через несколько дней пышными, как у пальмы, широкими опахалами. А в этот рассветный час они были в той самой поре, когда и срывать их жалко, и ждать нельзя, потому что станут они иначе волокнистыми, жесткими, несъедобными.

Эта сопка стала нашей, моим личным, по праву первооткрывателя, промысловым угодьем. Никто не ходил на нее весной - зачем тащиться три километра по болоту, когда его, этого папоротника, и гораздо ближе - целое море, бери не хочу! А мы ходили - любоваться, радоваться. Со станции выходили ночью, до сопки добирались затемно, рассвет встречали на вершине, и прохладные влажные упругие побеги собирали по первым проблескам света. И когда просыхала трава, начинала шелестеть листва, все уже оказывались полностью затаренными - у кого короб, у кого рюкзачок, у кого сумка, ведь груз надо было еще нести до станции сначала через топкое болото, а потом еще четыре километра по дороге. Времени хватало, и мы раскладывали костер, кипятили чай, завтракали. И над просторами тайги звучали женские голоса:

Природа, я иду в тебя,

Природа, я иду в тебя,

Душой и телом обнаженной.

Прими, пожалуйста, любя,

Прими, пожалуйста любя,

Хочу быть заново рожденной.

Вот и в этот раз я бежал к знакомым местам как на свидание. И не узнал свою любимую сопку. В том, что низовой пожар прошел по сухой траве и кустарнику далеко окрест, ни у кого не было сомнения уже в пути. Ну подумаешь, чего страшного, слегка опалит огонек старьё, дружнее поднимутся всходы, ведь пламя обычно не обжигает, не повреждает то, что под землей, а целы корневища - будут сильны и всходы.

Но в 99-м все оказалось не так. Прошлым летом стояла страшная жара, и не только трава, не только лиственный и хвойный опад, даже земля превратилась в сухой порох, готовый вспыхнуть от малейшей искры. И как же ей было не промельнуть, случайной искре? Огненный вал не пощадил ничего. В знакомом распадке на незнакомой вязкой глине едва пробивались из-под земли какие-то редкие чахлые щетинки. Изменилось все. Только отдельные могучие дубы с их несгораемой броней, толстой грубой корой, стояли посреди какого-то лунного ландшафта. У подножья сопки вповалку лежали стволы лиственниц, а выворотни, переплетения корней, высотой на несколько метров от комля, с огарками земли и с остроугольными камнями, торчали вертикально вверх. Огненный ураган не только выжигал все до предельной глубины, но и валил наземь ослабевшие деревья с подгоревшими корневыми пластинами.

Сам вид опустошенной этой деляны обжигал душу. Никогда в жизни не пойду я больше на свою любимую сопку, потому что жизни моей не хватит, чтобы дождаться, пока она возродится во всей красе. Для этого и ста лет мало. Новая почва сможет восстановиться только через тысячелетия.

Конечно, такие природные катаклизмы случаются не часто, и все же если раньше они уничтожали лесные биоценозы раз в сто-двести лет, то теперь... Новейшая история хранит воспоминания о великих пожарах 1954-го, 1976-го и 1998-го годов. В последний раз выгоревшая площадь составила 2,5 миллиона гектаров, это была катастрофа планетарного масштаба, огонь был виден и из космоса, и трагические последствия для природы и лесного хозяйства, для состояния малых рек и нерестилищ, для здоровья людей будут сказываться еще долго-долго.

Наибольшее число загораний леса наблюдается вблизи от поселений, наибольшая выгоревшая площадь - вдали от населенных мест. Причина проста - туда трудно добраться со средствами пожаротушения.

Кроме борьбы с пожарами, нужна профилактика - устройство минерализованных полос, противопожарных разрывов, дорог, водоемов, складов инвентаря... [146, с. 132].

Что же у нас в итоге, после всех понесенных убытков?

Площадь лесов Дальнего Востока по последнему учету лесного фонда, проведенному в 1983 году, составила 118,9 миллионов гектаров. На Дальнем Востоке числятся в спелых и перестойных почти две трети лесов. В целом площадь лесов до учета 1983 года уменьшалась, а по учету 1983 года несколько возросла. И это общее увеличение площади к 1983 году можно расценить как начавшуюся отдачу того полумиллиарда рублей, который был вложен за послевоенные годы в лесное хозяйство региона. Конечно, за это время изменилась структура запасов - возросла доля мягколиственных пород, уменьшилась доля хвойных, особенно кедра. Но гидролизно-дрожжевое, целлюлозно-бумажное производство, изготовление деревоплит требуют скорее количества, чем качества, древесной массы, и тут скороспелые мягколиственные породы предпочтительнее. Сегодня (1987 г.) на Дальнем Востоке можно рубить 75 миллионов кубометров в год, а изымается около 30 миллионов [146].

В одном только Хабаровском крае, крупнейшем в стране лесосырьевом районе, сосредоточено 5,1 млрд. м3 древесины, что составляет 6,4% запаса России. Расчетная лесосека (то есть объем древесного урожая) в лесах, доступных для хозяйственного освоения - 13 млн. м3 в 1994 г. Искусственные леса, лесопосадки, составляют 0,2% лесопокрытой территории. Наиболее продуктивные и легкодоступные кедрово-широколиственные и елово-пихтовые леса сильно нарушены и истощены. За последние тридцать лет площадь кедровых лесов сократилась в два раза. Большой урон кедровникам принесли пожары 1976 года, когда в один миг сгорела сырьевая база Оборского леспромхоза, значительно пострадали леса в Мухенском, Гурском, Сукпайском и Нанайском лесхозах. Много кедра повалил ветровал в Комсомольском и Амурском районах осенью 1996 г. Наибольшие по площади безлесные территории сосредоточены в Верхнебуреинском, Комсомольском, Солнечном, Советско-Гаванском районах, то есть в наиболее лесоистощенных районах [139, с. 206].

В нашем регионе гораздо успешнее идут процессы естественного самовозобновления, чем искусственного лесовосстановления.

Первой приходит на вырубки и гари березка, но под ее пологом, защищенные от ветра, хорошо принимаются тенелюбивые ели. Они бурно растут в нижнем ярусе леса и в конце концов пробиваются к солнцу, затеняют березки, и лес становится хвойным. Береза оттесняется на опушку, где тоже играет свою благородную роль, защищая ели от ветровала. И еще - березняки забивают траву, багульник и мох, среди которых не могут укорениться семена хвойных деревьев. А вот на опаде из прелых слежавшихся березовых листьев прекрасно приживаются любые таежные аборигены.

На месте кедровников, вырубленных 40-50 лет тому назад вокруг поселка Славянка Нанайского района Хабаровского края, под пологом белоберезника, черноберезника и дубняка успешно растут 20-40-летние кедры, и если им не мешать, то они восстановят прежний лес [52, с. 76].

Как отмечает А.С. Шейнгауз, в Хасан-Ханкайской лесохозяйственной области лесное хозяйство достигло такого уровня, что при любых существующих воздействиях на лес динамика лесов все время положительна. Правда, предшествующие поколения сильно изменили и ухудшили здесь леса, но сейчас (1987 г.) идет расширение площади лесов, улучшение их качества [146, с. 149].

На Сахалине страшные потери принес знаменитый пожар 1954 года. В 1958-1959 году был проведен учет лесного фонда, по его результатам были разработаны рекомендации и приняты меры. "Совместными усилиями лесного хозяйства и нефтяной промышленности, - пишет А.С. Шейнгауз, - горимость лесов Северного Сахалина в шестидесятых - семидесятых годах была резко снижена. В 1981 году, через 23 года, проводилось новое лесоустройство. Мне довелось участвовать и в нем. Теперь уже взгляд отмечал привычные зеленые тона. Пусть это не был еще полноценный лес, но он побеждал, затягивал огненосные раны. Вдвое сократились гари и вся не покрытая лесом площадь. В 1,6 раза - на 309 тысяч гектаров расширилась площадь лесов. А ведь лесхоз смог посадить за это время только 2 тысячи гектаров лесных культур. Пример Охинского лесхоза - лучший аргумент в пользу противопожарных работ как основы лесовосстановления на Дальнем Востоке" [146, с. 163].

Лесной беспредел

"Настоящее время, - пишет А.Г. Измоденов в своей статье "К лесному сельскому хозяйству", - сложный период. Лесному хозяйству вроде бы вернули самостоятельность, но поставили его в зависимость от финансового покровительства" [51, с. 176].

Увы, основоположник науки о лесном сельском хозяйстве недооценил сложность настоящего времени. И в зависимость поставили, и самостоятельность не вернули, даже с оговоркой "вроде бы". В мае 2000 года одним президентским указом были ликвидированы три Государственных комитета, имеющих дело непосредственно, напрямую, с природой, - по Северу, экологии, лесному хозяйству [1, с. 12]. И не просто был ликвидирован Госкомлес как управленческая структура, и не просто поставлено ныне в зависимость от финансового покровительства лесное хозяйство как социальный институт, как хозяйство все же, дело рук человеческих, - сам лес, это неповторимое творение природы, попал в капкан капитала, причем капитала криминального, которому даже и общекапиталистические нормы поведения не указ, который готов не только при тысяче процентов прибыли совершить любое преступление, а и при жалком одном проценте мать родную не пожалеет.

"Такого количества преступлений, как в торговле лесом, не совершается больше нигде", - пишет Н. Ветеркова в статье "Лесные бароны". Китайцы, заполонившие приморскую тайгу, действуют нагло и эффективно: за наличные доллары скупают незаконно вырубленный лес по ценам, которые диктуют сами. Такие операции запрещены нашим законодательством, но китайцам на это плевать. Демпингуя, они отбивают покупателей у российских лесопромышленников, действующих в рамках закона, оставляют их без заработка и без перспектив. В каждой деревеньке в окрестностях Дальнереченска есть "свой" китаец, и любой русский работяга может в любое время суток получить у него за ствол первоклассного дуба или ясеня 50-60 долларов. В самом же Китае действует постановление правительства о сокращении лесозаготовок с 16 до 4 млн. кубометров в год. И вот к чему это привело: в 1998 году по сравнению с 1997-м экспорт леса в Китай из дальневосточного региона увеличился в 16 раз! В 1999 году темпы роста экспорта стали еще выше. И 80 процентов уходящего в Китай российского леса - ворованные [20, с. 134].

Воровайками зовут в Приморье тех, кто крадет лес. Работают они по ночам и быстро. Местных мужиков толкает на это нужда, лесных баронов - нажива. Любой малец из деревни в районе Лесозаводска "по секрету" скажет вам, что через таможню вагон ворованного леса можно вывезти в Китай за 250 долларов. В ответ на загадку "Зимой и летом одним цветом" местные детки ответят: "Ясень!" Продать краденые ясень и кедр не составляет особого труда. Природоохранным органам, получающим скудное финансирование из бюджета, нелегко проконтролировать даже официальных лесопользователей, которых только в Лесозаводске насчитывается почти три десятка. А как прикажете бороться с "воровайками", не имея ни техники, ни бензина для поездок? Тайга, исчезающая на глазах, пока еще кормит народ, причем некоторых очень сытно: самые красивые коттеджи в Лесозаводске строят "лесные бароны". Но надолго ли хватит ее богатств? [49].

Пиломатериалы ясеня стоят за рубежом 500-700 долларов за куб. Коммерческие структуры, не отягощенные социосферой, получают по тысяче процентов прибыли. При любых видах рубок берут только ясень, и из этой породы - только экспортный пиловочник. Остальная древесина даже не вывозится с лесосеки, деляны превращаются в захламленные территории. "Вывоз ясеня зачастую происходил по "липовым" документам, ночью; под прикрытием одной организации на делянах работали совсем другие, переруб ясеня достигал 100%, нередки были угрозы в адрес лесничих, склонения к взятке, воровство уже заготовленной древесины на чужих делянах и даже убийства. По словам начальника управления по экономическим преступлениям Хабаровского УВД подполковника Андрея Кучменко: "Сфера, которую в нашем крае сегодня больше всего предпочитает преступный бизнес, - внешняя торговля. И в первую очередь экспорт продуктов нефтепереработки и лесоматериалов"" [139, с. 210].

Специалисты отрасли всерьез обеспокоены нарастающей деградацией особо ценных лесных массивов под криминальным давлением китайского рынка. В Чугуевском районе из 17 участков, выставленных на торги, 10 были скуплены китайцами [92].

И вот какой баланс по стране в целом подводят авторы книги "Природопользование": на 1997-2000 годы расчетная лесосека определена в объеме 542, 65 млн. м3, из них доступно для освоения 504,6 млн. м3. По сравнению с 1993 годом она уменьшилась на 37,65 млн. м3, или на 7,1%, а по хвойному хозяйству - на 31,63 млн. м3 (9,9%). В последнее время заготовка древесины из года в год снижается. В 1993 г. фактическая заготовка по главному пользованию составила 174 млн. м3, в 1994 - 112,4 млн. м3, в 1995 - 124,9 млн. м3 и в 1996 - 102,5 млн. м3. По сравнению с 1988 г. объем заготовок древесины снизился в 2,6 раза, что связано с общим спадом производства за последние годы.

За период 1988-1993 площадь дубовых лесов в европейско-уральской части России сократилась на 182,4 тыс. га или на 4,7%, а площадь кедровых лесов на 1,1 млн. га.

Более 80 процентов предприятий убыточны, большая их часть находится вообще на грани банкротства. И цены на наш круглый лес в 2,5 раза ниже, чем на американскую древесину, и снижаются от года к году.

Доля России в мировой торговле лесом не превышает 2-3%. Мы утрачиваем свои позиции на многих рынках. Финляндия, например, импортирует 6,6 млн. м3 , из них 6 млн. м3 из России, в основном это березовые балансы, в Швецию мы вывозим 1,5 млн. м3. Если же оценить внешнеторговые операции с обработанным лесом, то ситуация выглядит противоположным образом. Экспорт пиломатериалов из России 4,8 млн. м3, а из Финляндии 7,1 млн. м3.

В Хабаровском крае отмечено снижение объема лесозаготовок с 16,8 млн. м3 в 1979 году до 10,4 млн. м3 в 1992 году. В более выгодном положении оказываются леспромхозы поблизости от Амура или дорог и портов.

Катастрофическое положение сложилось на начало 1998 г. в лесной отрасли Комсомольского района. Себестоимость экспортного пиловочника достигла здесь 193 доллара за куб при продажной цене 150 долларов. Основным экспортером нашей древесины в Дальневосточном регионе является Япония: около 34% круглой древесины и 12,5% пиломатериалов от общего экспорта России потребляется этой страной. Спрос японской промышленности на круглый лес удовлетворяется российскими поставщиками на 34,7%. Однако основное поступление в Японию в объеме 7,4 млн. м3 приходится на североамериканские и европейские (1,2 млн. м3) пиломатериалы. Из-за резкого спада спроса на древесину на японском рынке практически стали пять леспромхозов и 15 малых предприятий, которые 100% продукции поставляли на экспорт в Японию. В тупиковой ситуации оказался Комсомольский леспромхоз, который занимался заготовкой лиственницы, когда японцы перестали ее покупать [139].

Спрашиваю у водителей лесовозов, возмущенных отказом японцев принимать листвянку, - чего же им надо? "Курилы нужны!" - категорически заявили мужики.

К тому же из-за финансового кризиса 1998 года в странах АТР резко снизился вывоз леса, и отрасль в целом из прибыльной перешла в убыточную. Соответственно в 5-7 раз уменьшился объем традиционно закупаемой лесозаготовителями новой техники. В 1996 году в АО "Быстринский леспромхоз" лесорубы месяцами не получали зарплату, а заготовленная продукция бесследно исчезала. Когда же представитель предприятия выехал в Хабаровск, чтобы выяснить, куда деваются деньги за проданный лес, он был задержан милицией, после чего дал себе зарок никогда больше не заниматься этим делом. Все иностранные инвестиции выделяются только под круглый лес. Закупая же на иностранные кредиты иностранную технику, мы развиваем не свое, а зарубежное машиностроение [139, с. 221-223].

Главный вектор нашей нынешней лесодобычи - голое бревно! Вот только как это соотносится с казенными заявлениями "как во всем цивилизованном мире", если в этом самом мире-то дело обстоит совсем по-другому? "В ряде экономически развитых стран существуют жесткие ограничения на экспорт круглых лесоматериалов. Например в США для этого требуется разрешение конгресса" [139, с. 123].

Производство пиломатериалов в крае снижается гораздо быстрее, чем заготовки кругляка: 1990 г. - 1312 тыс. м3, 1991 г. - 830 тыс. м3, 1992 г. - 790 тыс. м3, 1993 г. - 447 тыс. м3, 1994 г. - 233,7 тыс. м3, 1995 г. - 212,9 тыс. м3. Одной из причин названо усиление экологических требований. И это тоже вполне соответствует действительности, - у нас при соблюдении тех же экологических требований производство станет нерентабельным гораздо быстрее, чем в более теплых странах.

За период 1985-1995 гг. в Хабаровском крае в два раза сократилось производство древесностружечных плит, в 4 раза древесноволокнистых плит, в 5 раз - целлюлозы, в 17 раз - фанеры, в 24 раза - картона. "Практически полностью в крае свернута целлюлозно-бумажная промышленность, и АО "Амурскбумпром" объявлено банкротом, практически прекратился выпуск фанеры на Литовском фанерном заводе и кормовых дрожжей на Хорском биохимическом заводе" [139, с. 226]. А вот у китайцев бизнес на нашем лесе процветает и развивается.

Переработка ясеня у нас то и дело останавливается из-за нехватки электроэнергии, и все снова сводится на вывоз кругляка. И вот закономерный финал: "Сегодня лесозаготовителям выгоднее продать необработанный круглый лес на экспорт, чем местным лесопильным предприятиям, которые не могут покупать его по такой высокой цене. Дороговизна сырья практически привела к остановке многих лесозаводов и цехов лесопиления" [139, с. 224].

В течение последних пяти лет, когда в Приморье на законных основаниях к лесному пирогу были допущены все желающие, переруб увеличился в 4-5 раз. Месячное потребление ценных пород рынком Японии составляет 20 тыс. кубометров. Наши поставщики доводят объем предложения до 50-60 тыс. кубометров и тем самым сбивают цены. Материал, имеющий цену 300 долларов за кубометр, скупается китайскими фирмами в Приморье за 50-80 долларов, и потом перепродается в страны АТР, прежде всего в Японию. За 1997 год на рынок Японии было поставлено 280 тыс. кубометров твердолиственных пород, в 98-м - 340 тыс., за более чем половину 99-го - 450 тыс. [89].

При норме отпуска твердолиственных пород по Приморскому краю на текущий год в размере 260 тысяч кубометров, - пишет и А. Лебедев, - уполномоченный Минторга РФ по краю только в первом полугодии выдал лицензий на экспорт таких пород в объеме более миллиона кубометров, то есть в 4 раза больше допустимого [91, с. 191].

В Хабаровском крае официально зарегистрированы 520 лесопользователей, со всеми вытекающими отсюда последствиями. И вот какие предлагаются оргвыводы: нужно усиление государственного регулирования [110].

Иначе... Заготовка и экспорт леса грозят экономической и экологической безопасности Приморья. Объем древесины, вырубаемой в Уссурийской тайге, в несколько раз больше, чем проходит по документам. Возросла доля заготовки ценных лиственных пород - ясеня, дуба, ильма. Различные дочерние фирмы предприятий лесного хозяйства быстро обогащаются за счет сокрытия прибыли от налогообложения и перекачки валютных средств за границу. Урон лесному хозяйству Приморья наносят и так называемые "санитарные рубки". Под их видом ведется крупная заготовка деловой древесины с дальнейшей ее реализацией коммерческим структурам [139, с. 122].

"Истощительное лесопользование привело к изменению состояния лесного фонда, ухудшению породного состава леса. Появилось много поврежденных и зараженных деревьев, имеет место старение насаждений, усиление древесного отпада и захламленности лесов, их горимости, снижение древесного прироста, кислородопродуктивности, их устойчивости к вредным выбросам в атмосферу, ухудшение водоохранных свойств насаждений и другое. Все это влияет на выход деловой древесины с каждого кубометра вырубленного леса. В 1985 году он составлял 82%, в 1990 году 78,9%, в 1994 году - 76,8%" [139, с. 208].

Есть, правда, и достижения - площадь, занятая лесами и кустарниками, на территории РФ увеличилась на 70,5 млн. га. Однако обязано это отрадное явление не естественному лесовозобновлению или искусственному лесовосстановлению, а зарастанию сельхозугодий мелколесьем и кустарником [139, с. 97]. И для установления этого факта не требуется специального исследования, он очевиден для любого пассажира автобуса, поезда, автомобиля, стоит лишь выглянуть в окошко - сначала бывшие поля накрывает сплошной ковер бурьяна, вскоре из-под него пробивается березка и ива, и через несколько лет выбывание земель из сельхозоборота становится необратимым; чтобы вернуть эти угодья, нужна крайне дорогостоящая мелиорация, которая потребовала таких чрезвычайных усилий в советские времена.

А вот еще один канал для махинаций: "В настоящее время в крае большие массивы лесов определены и частично переданы представителям малочисленных народов Севера для традиционного природопользования. В них разрешается проведение лесозаготовительных работ только при согласовании с местными общинами" [139, с. 207]. Вот уж где подтверждается старая как мир истина, - закон что телеграфный столб, его не перепрыгнешь, а обойти всегда можно. Как проводится согласование с местными общинами, мне рассказали студенты-аборигены: бабушке дом пообещали отремонтировать, и дело кончилось выделением пары банок краски, студентке оплатили поступление в ВУЗ; кое-что еще по мелочам, - и нужная бумага получена.

Нет уж, если возникает и ширится нищета, то все законы, указы и согласования - чистейшая фикция, "права" местных общин будут распроданы в первый же черный день, а о чем же говорить, когда все они - черные, и других просто нет? Стоит вспомнить категорический вывод председателя конференции Рио-92 бразильского президента Фернандо Коллора де Мелло: "Мы не можем обеспечить экологическую безопасность планеты в социально несправедливом мире" [78, с. 12]. Ни о какой экологии не может быть и речи, пока будут бедные беднеть, богатеи богатеть.

И когда среди населения удэгейской общины в Гвасюгах никак не может закончиться передел, то за этим тоже стоят чьи-то солидные финансовые интересы: "Будь их воля, удэгейцы не раздумывая вернулись бы во времена, когда входили в систему государственного промыслового хозяйства" [142, с. 120].

Теряем лес мы не только от рубок, но и от пожаров. И тут снова приходится говорить о социальных причинах. А чтобы не было обвинений в разжигании страстей, давайте разберемся.

В физике известен и неограниченно применим принцип независимости действия сил. Почему снаряд, выпущенный из пушки, не облетает вокруг земного шара? Притяжение земли виновато или пороху не хватило? Нет уж, результат определяется взаимоналожением причин - и сила взрыва действует сама по себе, и сила тяжести сама по себе, и они, накладываясь друг на друга, в данном конкретном случае приводят к данному конкретному результату. То же происходит и с горимостью, возгораниями и выгораниями.

Действуют ли природные причины пожаров - засухи, молнии? Да как же они могут не действовать, если возникают они независимо ни от капитализма, ни от социализма? И региональные факторы отменить невозможно - далеко от населенных пунктов меньше загораний, потому что меньше поджигают, но больше площади выгорания, потому что затруднено пожаротушение.

Но есть и социальный фактор, который накладывается на все природные, региональные, локальные и случайные.

Очагов пожара стало больше, и иначе просто быть не могло. Бичи всегда выжигали деляны папоротника от старой травы и ботвы, чтобы быстрее прогрелась почва, быстрее появились молодые всходы, и чтобы в конечном итоге можно было быстрее доставить на рынок самый ранний, самый дорогой папоротник. Нынешняя же эпоха рыночных реформ во всевозрастающем количестве плодит бичей, безработных, отчаявшихся, голодных, униженных и оскорбленных, и все это совершенно автоматически отражается на масштабах таежных трагедий.

Меньше стало возможностей и для борьбы с пожарами, - ни у кого, кроме олигархов, нет денег, и потому не хватает горючего, нет самолетов и вертолетов, бульдозеров и тракторов, на платят зарплату пожарникам.

На социальный фактор накладывается психологический - раньше тайга в леспромхозовских поселках кормила всех, и все от мала до велика выходили спасать ее от огня. Нынче же лес не обеспечивает честных людей даже куском хлеба, зато приносит сверхдоходы самому наглому жулью и ворью. И что же, нормальные люди пойдут рисковать своей жизнью ради выгоды лесных баронов? А эти барыги сами и палец о палец не ударят для спасения источника своих будущих доходов, они лучше перенесут центр приложения своей предпринимательской активности в иные сферы, есть же, кроме леса, еще и наркотики, паленая водка, контрабанда... Хочешь жить, - умей вертеться!

Все бьют тревогу, только некоторые официальные деятели выражают оптимизм: "И наконец, в последнем десятилетии двадцатого века мы наблюдаем возвращение на позиции "правильного лесного хозяйства"..." [111, с. 7]. Ну это уж, как говорится, с какой стороны посмотреть... Возможны и варианты. Гораздо ближе к действительности осторожная формулировка А.Г. Измоденова, - лесному хозяйству вроде бы вернули самостоятельность, но поставили в зависимость от финансового покровительства, и в этом случае - безо всяких оговорок.

"В обстановке, когда на администрации и лесников то и дело "наезжают" свои или заокеанские денежные мешки вроде хабаровско-малайзийского "Римбунана Хиджау", риск остаться вскоре вообще без лесов слишком велик" [92, с. 61].

Чего же нам не хватает, чтобы не остаться вообще без лесов? Правового поля, решительности действий по защите природы?

В аналогичной ситуации на вопрос властителя царства Лу, как покончить с воровством, Конфуций высказался предельно откровенно: "Избавьтесь сами от жадности, и тогда никто не будет воровать, даже если бы воров ждали награды".

А насчет законов стоит вспомнить еще раз и даоса Лао-цзы: чем больше будут издавать законов и распоряжений, тем больше будет в стране воров и разбойников. И в самом деле, перед лицом писаных норм все равны, и разве это справедливо, ставит вопрос А. Лебедев: "Система лицензий и платы за них, уравнивающая заезжего вандала с коренным таежником, абсурдна и порочна" [90, с. 71].

Если уж вся рыночная идеология ориентирует человека на стремление к прибыли, на жажду наживы, то законы и силовые органы помогут не больше, чем в случае с гораздо более известным органом - дверца.

Один из моих студентов-заочников, работник районной администрации Николай Робертович Гейзлер, рассказывал, что местные власти, обеспокоенные судьбой своих лесов, многократно пытались задерживать лесовозы с ворованным ясенем, ставили их на арест-площадку, но... Ни разу не бывало, чтобы они простояли там хотя бы неделю. Всегда из Москвы приходила телеграмма, - в связи с тем-то и тем-то... В общем, бумага все вытерпит, как и совесть рыночных идеологов. Машины вскорости уходили по назначению.

И наконец, когда объединившиеся "зеленые", наши и зарубежные, выследив контрабандистов, задержали в открытом море целый пароход с незаконно вырубленным ясенем, они и в этом случае не добились ничего. Еще более обоснованная и аргументированная бумага из того же города еще более однозначно констатировала, что учитывая вышеизложенное и принимая во внимание нижеследующее... Короче говоря, корабль отправился далее по намеченному ранее курсу. Рыночному курсу.

Уплывает из нашей страны не только древесина. В самом деле, если уж разрешено воровать всё, не бросать же в тайге пушнину, икру, женьшень! Если что-то может приносить прибыль, то оно должно приносить прибыль!

Китайцев, покупателей незаконно выкопанного женьшеня, в городах Приморья не надо и искать: подъехал кто-нибудь к гостинице в Уссурийске, они сами заглядывают в машину, спрашивают: "Женьшеня есть?" В пятидесятые годы в тайге было очень много китайцев, они выкапывали корень подчистую, без разбора, кондиционный он или нет, и все вывозили, нанося тяжелый урон нашей природе. В шестидесятые-семидесятые годы корневали уже русские, они сдавали женьшень зверопромхозам и потому ресурсную базу не подрывали, так как мелкий корень все равно приемщики не брали, его и не трогали. Нынче же, не посягая на свободу внешнеэкономической деятельности, власти борются с добытчиками. "Женьшеневая политика должна быть другой: государство вместо того, чтобы заниматься женьшеневым "рэкетом" и ловить своих же граждан, не знающих как свести концы с концами, ловило бы лучше китайских контрабандистов" [88, с. 56]. А еще лучше было бы восстановить государственную внешнеэкономическую монополию, тогда перестали бы утекать от нас за границу не только женьшень и ясень, но и цветной металлолом, нефть, золото, платина, икра, рыба, пушнина...

Распределение прибыли за женьшень производится следующим образом: одна часть - корневщику, десять частей - перекупщику-китайцу, сто - тому, кто обеспечит корню товарный вид. Совхоз "Женьшень" в Анучинском районе Приморья, основной производитель культурного корня в крае, выращивает его ныне в пятьдесят раз меньше, чем десять лет назад. Нет сбыта. Хабаровскому фармзаводу, основному переработчику на Дальнем Востоке, выгоднее работать с китайским женьшенем. Он дешевле [76, с. 59]. Не выдерживает наш женьшень конкуренции на нашем рынке с китайским женьшенем, как и воркутинский уголь в Воркуте - с польским углем, кубанская птица на Кубани - с ножками Буша-старшего и т. д. и т. п.

И еще одно неизбежное последствие экономической реформы, - в девяностые годы в связи с "либерализацией" торговли покупатели сбили цены на соболя в два раза, на медвежью желчь, струю кабарги - в три раза [130, с. 63].

И еще одно, и тоже не последнее, - в тайгу ходит за поживой всякий, кому не лень, когда ни еды, ни одежды уже не осталось. Да и кому лень - тоже ходит. Потому как жить и ленивому тоже охота [90, с. 67].

За деревьями можно не увидеть леса, за локальными, региональными, национальными проблемами можно не разглядеть глобальных причин. Но если постараться вникнуть в суть, то станет очевидным, что корни наших бед - именно в глобализации экономики. Этому и было посвящено исследование приморского эколога А.В. Лебедева, руководителя организации БРОК (Бюро региональных общественных кампаний), принявшего участие в двух семинарах в защиту лесов, состоявшихся в Эквадоре и Коста-Рике. Вот что он пишет:

Духовные корни лесных народов, живут ли они в сибирской тайге или в тропических лесах Гайаны, оказались на удивление схожими. Наш доклад (совместно с лидером Иманской группы удэгейцев Иваном Кялунзигой) был посвящен анализу причин разорения лесов центрального Сихотэ-Алиня многочисленными криминальными группами, работающими преимущественно на китайский и, отчасти, японский рынок.

В мире появляется все больше людей, пытающихся остановить превращение планеты в пустыню, оплаченное бессмысленной роскошью и богатством горстки миллиардеров. Всемирная Торговая Организация, в которую вот-вот вступит и Россия, защищает прежде всего интересы транснационального капитала и свободного рынка. ВТО не позволяет странам-участницам вводить в одностороннем порядке какие-то торговые ограничения, в частности - запрет на экспорт круглого леса, который так стараются пробить в Российском правительстве администрации Приморья и Хабаровского края.

В Сиэтле, в день торжественного открытия плановой сессии ВТО, вместо собственно церемонии открытия был объявлен... комендантский час. Тем самым сытый американский истеблишмент признал, что горячие точки существуют не только на Кавказе и Ближнем Востоке. Мир нынче управляется не столько правительствами и межправительственными структурами, сколько транснациональными корпорациями, контролирующими основные потоки ресурсов и капитала. Над такими корпорациями, и особенно над их объединениями, никакой цивилизованной власти нет. В принципе, мы сегодня имеем дело с тем, что десятилетиями изучали в советских вузах под объединяющим понятием "империализм" - суперконцентрация капитала и власти в руках горстки мировых олигархов. Об этом уже написаны тома и каскады аналитических статей. Примечательно, что ведущими противниками стремительной глобализации экономики и капитала выступают активисты экологического движения всего мира и в первую очередь США, озабоченные сохранением лесов. И главным объектом их масштабной кампании в последнее время становится вполне конкретная структура - ВТО.

Правительства стран-членов ВТО под давлением корпораций готовят пакет соглашений, предусматривающих отмену целого ряда тарифных, экологических и социальных ограничений в сфере так называемой свободной торговли. Если они будут приняты, страны-участницы утратят право вводить экспортные и импортные пошлины на природные ресурсы, фактически украденные или скупленные за бесценок у местного населения слаборазвитых стран, включая Россию и ее Дальний Восток. Поставщики ресурсов потеряют (или так и не обретут) право на получение доли прибыли местными бюджетами и общинами от использования ресурсов, принадлежащих им в соответствии с общепринятыми принципами международного права.

Среди этих соглашений, готовящихся втайне от народов, против которых они направлены, ключевых два: Многостороннее соглашение об инвестициях и Глобальное соглашение о свободе лесозаготовок. Первое, на что они направлены в сфере лесного комплекса - всестороннее стимулирование заготовок и вывоза круглого леса из слаборазвитых в ведущие страны, прежде всего в США и Японию, для поддержки их перерабатывающей индустрии. И как следствие, для дальнейшего углубления разрыва между уровнем жизни стран-поставщиков леса и стран-потребителей. Еще нигде и никогда корпорации не стимулировали создание перерабатывающих цехов с рабочими местами для местного населения в районах заготовки. Вырубить и уйти, оставив разоренные земли и обездоленных людей - такова традиционная манера поведения крупнейших лесозаготовителей мира на лесных территориях.

Поставщикам уготована незавидная роль - застыть в роли сырьевого придатка, продающего свои трудовые и природные ресурсы за жалкую долларовую подачку. Эти подачки разрушают все - природную среду, экономику, финансовые системы, культуру. В такой ситуации находятся сегодня крупнейшие поставщики древесины на мировой рынок - Чили, Индонезия, Малайзия, Мексика, Канада и Россия. Против такого положения дел на мировом рынке лесных продуктов выступает растущее число демократических организаций мира. Их обращения и письма в защиту лесов нарастающим потоком поступают в аппарат ВТО.

Одной из главных скрытых задач ВТО остается не просто отмена импортных тарифов на ввоз древесных продуктов и блокирование нетарифных ограничений, таких как экологическая сертификация древесины, но устойчивость экономики США. По убеждению американских экспертов, ВТО - карманный механизм в руках американского капитала, контролирующего мировую экономику. Если кто и пытается войти в число активных участников жесткого лесного рынка наряду с США, как это делает быстро крепнущий Китай, то успех его попыток будет зависеть от того, насколько он уже сумел завоевать независимую позицию на этом рынке. Китайцы сумели, за счет наших ресурсов и нашей же безработицы, и теперь спешат войти в ВТО вперед России, чтобы сохранить контроль над приграничной торговлей. Прежде всего, над торговлей лесом.

Россия пока не принята в ВТО, хотя давно старается потрафить мировой спарке ВТО-МВФ. Не иначе как на потребу МВФ были отменены у нас экспортные пошлины на древесину в 1996 году вместе с институтом спецэкспортеров. По мнению руководителя "Гродекововнештранса" Валерия Сукова, потери России от их отмены ради получения давно разворованных чиновниками кредитов МВФ несопоставимы с самими кредитами [90; 91].

Как нам хозяйствовать в лесу

На внешнем рынке наш круглый лес не выдерживает конкуренции с американским, индонезийским, филиппинским, европейским лесом. Это и понятно - скудная природа не позволяет нам выращивать что-то хотя бы отдаленно подобное тому, что вырастает в теплых странах. Древесина у нас уже на корню оказывается в проигрышном положении - суровые условия ослабляют дерево, много в нашем лесу фаутной древесины, она поражена гнилью, паразитами, вредителями. Где тонко, там и рвется.

Да и чтобы обеспечить качество спиленной, деловой древесины, нужно вложить много труда, а труд у нас многократно дороже, и его оплата ложится тяжелым грузом на себестоимость. И потому торговля даже кругляком идет у нас на грани рентабельности, и все это даже пока валим лес поблизости от дорог, то есть там, где в предшествующие периоды были сделаны огромные затраты. А ведь в дальнейшем мы будем вынуждены идти за кругляком все дальше и дальше вглубь тайги и прокладывать новые дороги, тем самым все ухудшая и ухудшая соотношения между затратами и доходами.

Русский лес сможет выдержать конкуренцию, только если будет продаваться за бесценок, по бросовым ценам, как оно и происходит. Но тогда нам придется рубить все под ноль, и вскорости мы останемся вообще без леса, и все возвращается на круги своя, когда лес ввозился к нам из Японии, Америки и Маньчжурии. Но уж они-то, можно не сомневаться, продавать свой лес по бросовым ценам не будут, они потребуют за свой товар полновесную звонкую монету.

Получается, что лесом мы не очень-то и богаты. Так чем же торговать, потому что без внешней торговли, без экспорта, мы еще долгое время прожить не сможем?

По продуктивности любого хозяйства, индустриального ли, сельского, даже лесного, мы их никогда не переплюнем, увы, не те затраты, не тот климат, у нас и солнца не хватает, и тепла маловато, и растет у нас все не так, и сами мы растем не так, не только каждый сантиметр, каждый килограмм нашего индивидуального физического развития, но даже каждый килобайт, или какие там еще имеются показатели в ментальной сфере, нашего индивидуального интеллектуального развития обходится нам, вернее, нашей природе, намного дороже. То есть по доходности наша экономика будет всегда в таком же отношении к "общечеловеческой" экономике, как и наша природа по сумме солнечного тепла, по скорости прироста биомассы к природе натовских стран. Неконкурентоспособны мы, и чтобы это изменить, нам придется всего-навсего сместить земную ось. Так что закроем проблему.

Чем же мы богаты?

Чистотой. Как-то раз я слушал доклад целителя-травника А.К. Пехтерева. Алексей Кириллович только что вернулся с международных конференций, которые проходили на Кипре и в Японии, и очень эмоционально возмущался, - до чего же наивным надо быть, чтобы покупать Гербалайф, Биттнер-бальзам и прочие патентованные снадобья и лекарства! Из чистых альпийских трав, видите ли, они изготовляются! Какие на Западе могут быть экологически чистые продукты? Да там, откуда ветер ни подует, он несет грязь всей цивилизации - выхлопные газы десятков миллионов автомобилей, выбросы энергетики и химического производства, дымы от мусоросжигательных заводов, огромный ассортимент загрязнений сельхозиндустрии и коммунального хозяйства...

Нет уж, по чистоте, по девственности природы мы вне конкуренции. Конечно, речь идет не о чистоте наших городов и поселков. Мы отстаем и здесь, и не отставать не можем, по той же самой причине. Затраты на очистку у нас так же избыточны, как и во всем другом.

Но они несколько превосходят нас но материальному уровню жизни, я думаю, не в разы даже, а в десятки раз. А ведь за все на свете приходится платить. Вот они и платят, и платят давно. Платят не бумажками, хотя бы даже и зелеными. Природой платят. И потому естественных биоценозов на территории Северной Америки сохранилось всего пять процентов (и то в основном за счет Аляски и севера Канады), а на территории Европы и того меньше - четыре процента, и тоже, в основном, за счет севера - Скандинавии и Исландии.

А у нас сохранилась одна пятая часть всего земного леса и крупнейший на планете массив естественных биосистем, еще не деформированных давлением цивилизации. И древесины у нас хватает, но только там, где ее добыча нерентабельна. Пока нерентабельна, но мы подождем, уж чем-чем, а терпением нас господь не обидел. А самое главное - у нас огромное количество недревесных продуктов леса. И используются они не более чем на 1% [31, с. 45].

Но ведь сказано же: рубить - вымереть завтра, не рубить - вымереть сегодня, а чтобы вымереть завтра, надо сначала до этого завтра дожить. И потому рубить придется. Конечно, от сплошных вырубок придется отказаться, проводить в тайге надо будет лишь выборочные рубки. Но и они одни, без прочего лесного хозяйства, не могут стать рентабельными. Нужно вовлекать в использование и все прочие, кроме древесины, продукты леса.

Разберемся в проблеме полезности леса немножко подробнее.

Прежде всего, в лесу надо различать активную, живую, с одной стороны, и пассивную, отжившую биомассу, с другой стороны.

Живая биомасса - это молодые, однолетние побеги растений. Это ветки и вершинки, выросшие в этом году, с почками и листиками, это мягкая, насыщенная проводящими сосудами древесина, наросшая в этом году, то есть заболонь. Все это - еще не одревесневшая биомасса. Она съедобна для высших животных. Именно ее поедают весной и летом олени, они отщипывают с ивы, березки и ольхи молодые побеги с листьями. Зимой она служит основной пищей зайцам и лосям, которые объедают молодую кору и заболонь, а также молодые стебли. Интересно бывает видеть в лесу прутики толщиной с карандаш, будто срезанные ножичком. Это поработали острые зубы лося или зайца. Это и есть веточный, как его называют, почти дровяной, можно сказать, корм. Самая грубая биомасса, доступная млекопитающим.

Ее могут есть и люди, потому что и они ведь тоже некоторым образом млекопитающие. Я хорошо помню, как в военные годы чего только ни находили мы в лесу! Никто из взрослых не учил нас этому, срабатывали наши спасительные природные инстинкты. По-видимому, так оно и должно происходить в природе, и все животные детеныши до сих пор осваивают мир тем же самым древнейшим способом проб и ошибок, - захотел есть, подошел, понюхал, попробовал на зубок, оценил, откусил, пожевал, подождал немножко, ага, вроде никаких опасных последствий, опять подошел, съел побольше. Так она и осваивается, кормовая база. Ну а как иначе смогли бы выжить, не вымереть от голода акклиматизированные, завезенные из дальних краев животные? Допустим, кролики в Австралии, американская норка или ондатра на нашем Дальнем Востоке?

Камчатский медведь работает точно так же.

Когда во время экспедиции возвращаешься на свои старые, заброшенные лагеря, около кострища иногда находишь пустые консервные банки, смятые могучими медвежьими челюстями. Сначала Миша вылизывал их изнутри, насколько достанет язык, а язык-то у него не маленький, как и он сам, а потом, чтобы вернее извлечь до капельки, до молекулы оставшуюся вкуснятину - тушенку, сгущенку, он разжевывал всю жестянку, как жует кедровую шишку целиком, не вылущивая из нее, понятное дело, отдельные орешки. Есть, правда, и разница: размолоченную шишку он заглатывает всю без разбора, что сразу же подтверждает экспресс-анализ мишкиных отходов жизнедеятельности - могучие кучки в сезон созревания кедра почти нацело состоят из сухих чешуек и скорлупок, и похожи скорее не на кучки в собственном смысле этого слова, а на вороха сухой мякины, - под каблуком они не размазываются, а хрустят. А вот разжеванной жести в медвежьих кучках я ни разу не встретил.

И когда мы с Игорем пришли однажды после двухнедельного дальнего маршрута на лагерь возле озера Илир-Гытхын, мой юный напарник обнаружил в своей палатке огромную дыру. Посреди живописного беспорядка, вперемешку со следами когтистых лап, располагались запасные портянки, рубашка, оставленная на возвращение в город... Мыло Игоря медведь попробовал на зубок, оставив отпечаток своей челюсти, хоть сейчас неси слепок к дантисту и заказывай протез. Этот драгоценный обмылок четырнадцатилетний таежник привез домой, демонстрировал подругам, рассказывал, как оно все было, и на неизбежные вопросы: "Ну скажи честно, ведь врешь?" - отвечал возмущенным отказом, из-за чего и заслужил славу неисправимого выдумщика.

Это и есть великий исследовательский инстинкт жизни (я имею в виду не игоревы рассказы, а мишкины дегустации тушенки и мыла). Не так давно пришлось мне использовать его напрямую, как в детстве, в одном из маршрутов. На севере Камчатки, переваливая гребень хребта, я обнаружил обломки самолета. Это был АН-2 местной авиации; катастрофа явно произошла зимой, потому что вперемешку с искореженными клочьями фюзеляжа я находил в радиусе нескольких сотен метров и фрагменты самолетных лыж. Посреди места трагедии сохранился аккуратный настил из толстых досок, - видимо, расследование чрезвычайного происшествия вела здесь компетентная комиссия. Вокруг я находил разбросанные бутылки: похоже, члены комиссии отогревались на леденящем ветру не только жаром костра. И вдруг под ноги мне попалась тяжелая, полная банка. Нагнулся, поднял. Сгущенка. В желудке сразу заурчало, всем своим существом я тотчас осознал, сколько за плечами осталось километров по горам и непроходимым зарослям, как давно и скромно я перекусил, и сколько мне еще предстоит идти и терпеть до ужина... А тут - целая банка сгущенного молока! Но сколько ей исполнилось лет со времени авиационной катастрофы?

Я проткнул крышку острием ножа, - из дырочки, как и положено, вытекла густая слегка голубоватая сладкая масса. Понюхал. Вроде ничего подозрительного. Дотронулся кончиком языка, лизнул. Постоял, подумал. Съел половину чайной ложечки. Походил, проанализировал ощущения. Нормальные, как будто, ощущения... Потом высосал из дырочки уже полную столовую ложку. Сел записывать в дневник геологические наблюдения, потом удовлетворил свою естественную, первейшую человеческую потребность, то есть потребность в познании, изучил место трагедии, восстановил по сохранившимся свидетельствам все подробности случившегося, - а сам боковым зрением потихоньку наблюдаю за тем, что происходит в желудке и что вообще со мной творится. ... Да нет, пожалуй, и внутри меня все в порядке, и снаружи я весь пока что вполне живой. Махнул рукой на все страхи - где наше ни пропадало! - и доел все до донышка, а потом отрезал крышку и тщательно, как медведь, вылизал всю банку изнутри, насколько доставал язык. И после такой подпитки последующие хребты я преодолевал не хуже самолета. По крайней мере, того самолета.

...Коллега и приятель, ровесник А.С. Катин-Ярцев рассказывает о своем военном и послевоенном детстве на Красной речке под Хабаровском. Пас он деревенских коров по полянам и перелескам. Уходил мальчишка на работу рано утром без куска хлеба, и вечером возвращался домой сытым. Зато сколько он мог порассказать потом молодежи о таежных деликатесах! Ни разу не пробовал я, до совместного с Сашей похода на озеро Чукчагир, такого роскошного, ароматного и вкусного, прямо персикового компота из желтых лепестков саранки, которых кругом было - топтать не перетоптать! А чем только ни заваривали мы чай в те июньские дни 1999-го года!

Не многим отличалось и меню французского крестьянина весной 1789 года после прошлогоднего неурожая. "Трава уже выросла - ступайте, ешьте ее!" - такие пищевые рекомендации давал многотысячным оголодавшим толпам комендант Дижона [85, с. 22]. Правда, П.А. Кропоткин выдвинул гипотезу, что именно эти добрые советы роскошествующей аристократии крестьянам и послужили причиной Великой Французской революции 1789 года. Не меньшую роль в подготовке предреволюционной ситуации и 1905 года, и 1917 года послужили такие же контрасты в меню русского мужика и русского барина.

"Якут может селиться, - совершенно категорично утверждает Р.К. Маак, - только внутри границы распространения сосны, заболонь которой служит ему суррогатом муки, и он примешивает ее к ежедневной пище из молока и рыбы" [97, с. 43]. И когда проводник экспедиции впервые за все время путешествия по безлюдным краям увидел сосну, он обрадовался, - до сосны дошли, значит, недалеко и якуты!

Сейчас умение находить пищу в обстановке, когда по всем привычным понятиям, ее нет и не может быть, стало гораздо более необходимым, чем в любую прошлую эпоху. Потому что мы и в самом деле не можем ждать милости от природы после всего, что мы с ней натворили, потому что вот-вот она наотрез откажется кормить свихнувшееся от алчности "цивилизованное" человечество, и все горожане окажутся в том же положении, в каком находились и французские крестьяне в 1789 году, и русские мужики в первой половине XIX века, и я в Подмосковье и Саша Катин-Ярцев под Хабаровском в конце 40-х годов XX века... Вот только приспособленность "человека" (да какой там человек - бройлер, мутант!) к скудной жизни будет несравненно меньшей, а аппетиты несоизмеримо большими, и природа станет неимоверно менее продуктивной и стократно более вредной "благодаря" химической, радиационной пропитке, насыщенности разной прочей цивилизованной мерзостью, а люди окажутся гораздо менее способными к поиску пищи...

Нынешние дети, выросшие на асфальте, и уж тем более взрослые, утратили свой исследовательский инстинкт, они не в состоянии отличить съедобное от несъедобного, и многое безусловно пригодное в пищу стало для них недоступным; усваивать нежную и питательную растительную биомассу они не смогут, и как два генерала на необитаемом острове, они окажутся обреченными на голодную смерть посреди изобилия пищи.

Ну, а вот чукчи, которых белые считают питавшимися одним оленьим мясом, летом вели практически вегетарианский образ жизни. Любого олешку они берегли на черный день, да и жалко было живую душу губить, когда кругом - зеленое буйство вкуснейшей пищи! Они и сами пытались есть то, что ел олень, и многое оказывалось вполне пригодным и для человеческого питания. Например, самые нежные молодые побеги ивы и полураспустившиеся ивовые листочки. И я тоже их попробовал, глядя на оленя, и признал продукт вполне съедобным, более того, по возвращении в город испытал это открытие на всем своем семействе. Общее заключение было такое: годится; вкуса особого, правда, нет, скорее безвкусно, но ведь когда вопрос встанет ребром, вымирать с голоду или питаться ивой, - да ведь ее тут вокруг не только на весь Хабаровск хватит, полтора миллиарда китайцев можно прокормить!

И ведь не только первичный растительный продукт может использовать человек, но и полуфабрикат! Допустим, напрямую человек усвоить ягель не может, но полупереваренная зеленая масса из оленьего желудка, когда бедного олешку все-таки приходилось пускать под нож, оказывалась съедобной уже и для человека. Да и жалко - два ведра ароматных противоцинготных витаминов, не пропадать же добру, когда кругом трескучий мороз посреди белого безмолвия!

И другую пищевую технологию использовали кочевники. Они квасили молодую зелень, примерно как европейцы квасят капусту, с одним, впрочем, отличием, - перемешивая ее с оленьей кровью и набивая получившейся массой вместо бочек и банок оленьи кишки и желудок. Некоторое время они выдерживали продукт в тепле, а потом замораживали его и готовили запасы на зиму, благо в стране вечной мерзлоты не требовалось холодильников для длительного хранения.

А разве не та же химическая специфика у современных биотехнологий, когда из растительной массы готовят на гидролизных заводах кормовые дрожжи? Их в дальнейшем скармливают скоту, и таким образом первичная биомасса, переработанная животными, становится пригодной для человеческого потребления.

Окончательный вывод - пробуй все, что растет, и многое окажется вполне съедобным, а несъедобное для человека пропускай через желудок животного.

В общем, примерно та же метода и у А.Г. Измоденова, основателя науки о пищевых продуктах леса. Основоположник делал свои открытия, проводя эксперименты над самим собой, или скорее, над своим желудком, то есть шел проторенным медвежьим путем. И после того, как эксперимент приводил к удовлетворительному результату, естествоиспытатель давал окончательное заключение. Бесспорное достоинство этого научного подхода, - выносимый вердикт мог быть только положительным. Отрицательный некому было бы выносить, за отсутствием (в живых) выносящего.

Таким образом А.Г. Измоденов установил съедобность ягод дерена, арктоуса, ландыша, свидины, толокнянки, аралии, элеутерококка, можжевельника... Вот как деликатно выражается профессор: "Аралия маньчжурская и высокая. Считается, что пищевые свойства у ягоды отсутствуют напрочь. Но в то же время их применяют по три-четыре штуки подобно пище (перорально) для снятия изжоги. Пригодны в порошке в качестве добавок при приготовлении противоизжоговых хлебцев и других пищевых изделий. Временами медведь активно поедает ягоды - видимо, в противоборство какой-то болезни" [52, с. 292].

Что ж, медведь - это наш общий с Анатолием Григорьевичем коллега по полевым исследованиям. Правда, я не могу особенно доверять авторитетности медвежьего свидетельства, ибо основываясь на мишкиных показаниях, я должен был бы сделать вывод о съедобности и мыла.

А вот словечко "перорально"... Где же я его слышал еще? Ах, да, конечно! Нынче все кругом говорят про анальный и оральный секс. А вообще-то, - это идея... Нельзя ли несъедобную ягоду вводить в организм перанально? И ведь когда ягоды много, про нее так и говорят, - да ее там... хоть перанально вводи!

Откуда в дереве съедобные запасы? Та древесина, ради которой рубят лес, это, вряд ли правильно будет сказать - отмершая, лучше - неактивная биомасса, это отвердевшая органика, отслужившая свой срок и уже не участвующая в процессах созидания новой растительной жизни, в обмене веществами между листвой и корнями, переставшая проводить соки и уже не служащая хранилищем запасов. Для чего же она тогда нужна? Как и в нашем человеческом хозяйстве, она играет роль стройматериала, вещественной основы для строительства опоры, удерживающей крону, роль несущей конструкции, воздымающей листву поближе к солнцу.

А запасы питательных веществ дереву необходимы. Вот весной начинают распускаться почки. Откуда они берут все необходимое для роста и развития? Ведь в стволе и голых ветках питания нет, а корневая система отрезана от потребителя замерзшим грунтом. И непредвиденные ситуации в органической жизни случаются. Вот, обманутые ранним теплом, распустились нежные листочки, но вдруг вернулся мороз, уничтожил беззащитную жизнь, не оставаться же дереву голым на все лето?

Для страховки от всех этих непредвиденных напастей под корой дерева, в тонком, всего в несколько сантиметров или даже миллиметров, слое биомассы, образовавшейся в последний год или в последние годы, есть много каналов, капилляров для обеспечения доставки нужных веществ, и много клеток, в которых эти питательные вещества хранятся, как в клетках арбуза или картофеля.

Представления о биохимической динамике формирования и преобразования пищевых запасов в дереве я изложу в том виде, в котором нашел в книге Г.Р. Граубина.

Весной почкам и листочкам для развития нужен сахар; в клетках-хранилищах запасы откладываются в виде крахмала, более пригодного для долговременного, хоть на десятки лет, сбережения. Но в этом случае весной должна включиться процедура превращения крахмала в сахар. Вот эти-то процессы и начинаются по первому сигналу солнца в самом близповерхностном живом слое, называемом заболонью. А в "сухих", одревесневших слоях ближе к центру, этот крахмал так бы и остался крахмалом, потому растение и не откладывает там свои пищевые запасы. Все, что отложилось в стволе под корой в последний год, все побеги и стебли, образовавшиеся минувшим летом - все это представляет хранилище пищи для самого растения. И все это - прекрасный, нежный и питательный корм для любых животных. Вот сколько пропитания в тайге! Воистину неисчерпаемые запасы. И в чем состояла мудрость человека разумного, Homo sapiens, отказавшегося от услуг великого кулинара - Природы, и возжелавшего приготовить себе пищу по собственному разумению, принявшегося ничтоже сумняшеся уничтожать естественную фабрику пищи, лес, чтобы создать искусственную фабрику, пашню, сконструировать неведомые до того сельхозкультуры и придти в конечном итоге к облысению планеты ради гамбургеров, сниккерсов и тампаксов?

Листвянка весной начинает питать хвоинки из запасов, не дожидаясь оттаивания почвы и снабжения ветвей корнями, и потому иногда, если лето запоздает, порастратившаяся листвянка начинает засыхать.

Многие таежные деревья откладывают свои запасы не только в виде крахмала, но и в виде масла. Ведь масло на морозе не застывает. Поэтому чем севернее растут деревья, тем больше в них масла. Зимой в березе и ели накапливается до двух процентов жира, а в сосне в три с половиной раза больше: столетняя сосна запасает пятьдесят-семьдесят килограммов масла! Чем больше дерево накопит питательных веществ, тем лучше перезимует. А чем суровее условия, тем больше надо ему заботиться о запасах. И получается - в наших краях с самым суровым и самым непредсказуемым климатом запасов нужно откладывать больше всего, то есть именно у нас должны произрастать самые питательные растения. Хлебное дерево растет не в тропиках, настоящее хлебное дерево это якутская сосна, это русская сосна! Что и выявили совершенно безошибочно русские мужики и якутские мужики.

И не летом заболонь и ветки питательны, а зимой, когда с осени в них запасен корм для будущего весеннего развития. Что и оценили лоси и зайцы [32].

Настоятельный императив нынешней эпохи - суметь использовать для выживания в условиях глобального экологического кризиса научные открытия, сделанные русским и якутским мужиком, лосем и зайцем. В советские времена очень популярна была детская радио- и телепередача КОАПП - комитет охраны авторских прав природы. Природа и народ не охраняют своих авторских прав, они дарят их всем и каждому, но нужно же еще и суметь их взять! А до того - хотя бы увидеть самое простое и несокрытое. Ну до чего же справедлива формула: истина ничем не укрыта, покровы на ваших глазах! Во времена квантово-механического и астрофизического психоза - очарованные кварки, видите ли, и разбегающиеся вселенные суть главные проблемы человечества - так психологически трудно повернуться лицом к жизни!

Однако не все были сломлены суперкомпьютерами и гиперпространствами. Вот рекомендации А.Г. Измоденова: "Использовать лес в качестве источника кормов для животноводства. За счет лесного резерва освободить пашни от кормовых культур для более разумного предназначения - выращивание продуктов питания. Листья и хвоя деревьев (береза, ива, осина, ель) по кормовым качествам не уступают хорошему луговому сену, но богаче белком. По сравнению, скажем, с вейником они содержат в 2-3 раза больше протеина, в 4-12 раз больше каротина" [52, с. 124].

Кроме молодых побегов и заболони дерева, в лесу можно найти еще очень много съедобной продукции.

Вот, скажем, орехи. Никак нельзя относиться к этому продукту несерьезно. Еще во времена Ивана Грозного кедровый орех большими партиями экспортировали в Англию. Заслуженный лесовод РСФСР Н.В. Усенко называл кедровник курицей, несущей золотые яйца. Орехи приносят пользу человеку даже когда они не идут ему в пищу. Много орехов - много мышей, других грызунов, а это значит много соболя и других пушных хищников. Орехами питаются белки, другие зверьки, птицы...

На начало 60-х годов кедр корейский занимал на Дальнем Востоке площадь 3931 тысячу гектаров. На этой территории были выделены специальные орехопромысловые зоны (991 тысяча гектаров), среди которых крупнейшая - Гассинская, 55,5 тысяч гектаров, выделена А.Г. Измоденовым [129].

Очень велики на Дальнем Востоке запасы съедобного папоротника-орляка. И вот еще, к слову сказать, пример все той же проблемы - съедобно, но неизвестно. Уж как ни бедствовали в военные годы дальневосточники, а папоротник не ели. Не знали. Только в шестидесятые годы стараниями И.В. Далина этот ценнейший и вкуснейший продукт стал завоевывать сначала внешний рынок, его заготавливали по первости только для экспорта в Японию, а потом распробовали и сами, стали уплетать так, что за ушами трещало. А в Сибири и тем более в России до сих пор его не собирают.

Уже много позже своей промысловой практики, когда летом работал я в сопках Вандана на заготовке папоротника для сдачи в госпромхоз, я приехал в родные края в Подмосковье, с удивлением обнаружил знакомые сочные всходы в том самом лесу, где мы топтали когда-то этот папоротник в поисках чего-нибудь хотя бы самой сомнительной съедобности. Конечно, я сразу же набрал несколько пучков лесного деликатеса и дома приготовил такое сногсшибательное блюдо, что гости, пока не съели папоротник, ни на что другое на столе не обращали внимания.

Оправдания ради следует все же внести ясность. Простым методом проб и ошибок съедобность папоротника не установишь. И потому даже тот медведь, который не побрезгует куском хозяйственного мыла, есть его не будет. В свежем, сушеном или вареном виде папоротник горький, ядовитый, и раньше в народной культуре у аборигенов Дальнего Востока он использовался только как возбуждающий препарат наряду с мухомором и золотистым рододендроном [120, с. 79].

Технология подготовки папоротника для пищевого использования довольно сложна, но тем не менее овчинка выделки стоит, что сразу же стало ясно по бурному росту популярности этого лесного продукта. В лучшие годы (середина восьмидесятых) заготовка орляка на Дальнем Востоке достигала объема 4,8 тысяч тонн [50, с. 64]. Особенно успешным был промысел на юге Камчатки, где природа как нельзя лучше подходила для роста этого вида, где много было огромных делян с кучными всходами, и где за сезон сбора можно было на машину заработать.

Очень хорошо был организован промысел в госпромхозах и коопзверопромхозах в шестидесятых-восьмидесятых годах. С 1993 года объем заготовок резко снизился. Увы, реформы. И сразу уродливыми стали перекосы в лесопользовании: на близких, доступных угодьях - перепромысел, а на далеких - крайнее недоосвоение запасов. Как и с грибами, как и с ягодой [130, с. 27].

А мистеры очень интересуются нашей лесной продукцией. Мои студенты из Института иностранных языков, сотрудничающие с иностранными бизнесменами, рассказывали о таких разовых коммерческих проектах: "Куплю десять тонн сушеного папоротника!" Вряд ли сейчас во всем Хабаровском крае заготавливается столько, - ведь папоротник при сушке теряет в весе гораздо больше, чем грибы, а вы только представьте, какую гору свежих грибов нужно собрать для получения только одной тонны сушеных!

А уж грибы известны были населению всегда, и если не спасали от голода, то служили очень весомым приварком к хлебу и прочей сельхозпродукции. И пищевая их полезность во все времена оценивалась очень высоко.

В белых грибах содержится калорий в два раза больше, чем в яйцах или в колбасе. В дореволюционный период сумма, получаемая крестьянами за грибы, превышала стоимость всей экспортируемой тогда древесины. В Японии ежегодная стоимость недревесных лесных заготовок ныне превышает 1 миллиард долларов, из которых 65% приходится на грибы [139]. Среднегодовой размер заготовок грибов на Дальнем Востоке составляет тысячу тонн [129].

Кроме папоротника и грибов, на слуху у каждого дальневосточника такой экзотический продукт как черемша. Я помню, как в первые годы перестройки, когда азербайджанцы начали завоевывать наш рынок поставками своей бормотухи, крепленого вина, мы с Игорем с полными рюкзаками черемши ждали поезда на станции Вандан. Остановился состав железнодорожных потрвейноналивных цистерн, на лужайку вышли поразмяться, познакомиться с неведомой им до перестройки природой усатые джигиты из самой рыночной советской республики. Что вы там насобирали? - спросил один из них. Черемшу, ответил Игорь. "Че-рем-ча?" - удивленно переспросил небритый завоеватель дальневосточных рынков. "На, возьми, попробуй", - предложил Игорь. Азербайджанец взял в рот один зеленый стебель, и на физиономии его отразилось удивление: "Чеснок!"

Ценность черемши состоит в том, что это первый в сезоне, майский продукт, он поспевает, когда организму особенно нужны витамины, и потому он используется как приправа к любым мясным блюдам, хорош он и с картошкой, а особенно идет под сто грамм, да и в засолку, сушку, на маринование вполне пригоден.

Общий размер сбора оценивается в две тысячи тонн. Централизованная заготовка почти не проводится, продукт используется населением сразу [129].

И все-таки самый первый лесной витамин приносит нам березовый сок. Открывать его ученым не потребовалось, он был известен всегда и всем в тех краях, где есть береза.

Когда при социализме нас отправляли из Хабаровска на "шефские работы" в колхозы, я старался попасть в первую смену. Подготовка полей и семенного фонда, погрузка и выгрузка, строительство и ремонт, - мы не отказывались ни от чего. А в общежитии держали у себя на почетном месте 38-литровую молочную флягу, которая у нас никогда не простаивала. В ближайшей березовой роще мы нацеживали соку сколько надо, заполняли емкость, бросали туда соответствующее количество сахару и дрожжей, и... Скучно нам никогда не было, от первого дня смены до последнего.

В 1944 году только официально зарегистрированные заготовки березового сока составили по РСФСР (в основном - Урал) 4,5 тысячи тонн. Полезность этого сока определяется не его съедобностью, а скорее живительностью. В военные годы его ждали в госпиталях, детских садах. Из березового сока делают квас, сироп, оригинальные полезнейшие напитки. В нем содержатся многие биоактивные вещества, самые разнообразные соли в слабой концентрации, виноградный сахар, фруктовый сахар. Березовый сок оказывает сильнейшее мочегонное, легкое слабительное, обеззараживающее, очищающее действие, показан при лечении многих болезней. Это настоящая живая вода с пониженным содержанием тяжелой фракции [50; 52].

А по продуктивности при подсочке дальневосточные березы - вне всякой конкуренции. Выход сока с одного дерева - до 2 тонн в сезон, в отдельных случаях даже до 2,5 тонн. Некоторые экземпляры устойчиво давали в течение 10-15 дней в среднем по 100 литров, а в иные дни отмечалась продуктивность до 150-230 литров в день [52].

С одного гектара березняка можно получить за 5 лет подсочки в пять раз больший доход, чем от рубки древесины [129].

Большие доходы приносило ранее и пчеловодство. В 1965-1967 среднегодовой сбор меда на Дальнем Востоке составлял 9,7 тыс. тонн, в 1968 - 18,4 тыс. тонн [129].

На большей части территории Дальнего Востока (кроме Приморья и Амурской области) сборы дикой ягоды больше, чем культурной [129, с. 40].

Мой младший сын Никола вообще не помнит такого времени, чтобы рос он без брусники, и пил он всю жизнь не воду, а только разбавленный брусничный сок; старшие дети жили в том же режиме со дня переезда на Дальний Восток; и пироги с брусникой у нас - фирменное блюдо, и к чаю, гостям к столу протертая брусника с сахаром... А садовой или, боже упаси, покупной ягоды мы вообще не признаем. Что же касается бананов, то пусть ими Чубайс питается!

За брусникой я езжу из Хабаровска вот уже четверть века. Вплоть до начала перестройки что творилось на железнодорожном вокзале в первое и второе воскресенье сентября! Почти весь город выходил на перрон как на фестиваль. А в общем-то, это и был фестиваль народного технического творчества. Каких только коробов там не было, легких транспортных приспособлений, совков для сбора, изобретений для очистки сырой ягоды, палаток, пологов и тентов...

Более полезной ягоды я не могу себе и представить, да и более технологичной, то есть как будто специально предназначенной для сбора и транспортировки, для переработки и хранения, равно как и более урожайной, быть не может.

Урожайность брусники научные источники определяют в 5-8 центнеров с гектара в среднем, а максимальные из фигурирующих в литературе цифр - до 15-30 ц/га. Не знаю, возможно, это и так. А вот мои личные оценки: при хорошем урожае на богатой деляне ягода покрывает все пространство так плотно, что не найдешь, где ступить, потому что топтать эту полыхающую красоту просто в голову не придет даже самому толстокожему варвару. Бочком проберешься до удобного места, и - не знаешь, куда короб поставить, держишь его на весу в одной руке, а другой подчищаешь место на земле, и лишь когда очистишь от ягоды четверть квадратного метра, ставишь на это место емкость для сбора. Брусника часто покрывает землю не то что сплошным слоем, а гораздо гуще, то есть если рассыпать обратно всю собранную ягоду, она покроет землю не в один слой.

Нормы сбора при среднем урожае А.Г. Измоденов и Г.И. Сухомиров указывают до 35-45 килограммов на сборщика в день. Мои личные наблюдения дают иной результат.

Я работал на промысле десять лет. Заранее мы собирали бригаду: все как на подбор, мордовороты восемь на семь, лихие первопроходимцы - всю Европу за три перекура, и чтобы друг друга в тайге без слов понимали... Каждый планировал себе на работе отпуск на сентябрь. За пару дней до начала сбора мы обустраивали лагерь; обычно сезон укладывался в пятнадцать-двадцать дней, после чего, как правило, ягода кончалась в сфере досягаемости для пешего возвращения с полным коробом.

При дневной норме выработки меньше двух коробов на брата мы прекращали свою трудовую деятельность. Тара у всех была стандартной вместимости - по шесть ведер. Меньше - слишком часто надо было бы бегать, больше - тяжело таскать. Если ведро ягоды оценить в семь килограмм, то получалось килограмм по восемьдесят в день. Но это, конечно, сырой ягоды, со всякими листиками, веточками, шишечками, кузнечиками, улитками и гусеницами; чистой оставалось меньше, ну все равно килограмм по семьдесят в день это уж как минимум.

Мой личный рекорд - 25 ведер в день, а друг Вениамин Гилев установил рекорд, который ни один из лично мне знакомых таежных коллег так и не смог побить - 42 ведра. Ясное дело, день на день не приходится, да еще на промысле были и другие траты времени - очистка ягоды, затаривание, вывозка, сдача. В общем, в хороший сезон мы собирали по тонне ягоды на человека. А бывало, и по полторы.

Максимальный заработок в сезон, если перевести все на конвертируемую валюту - до полутора тысяч долларов. Для некоторых членов бригады это было равно их более чем полугодовому окладу по основному месту работы. За двадцать дней промысла! Конечно, это был не легкий заработок. Побродите-ка по тайге с полуцентнеровым грузом за спиной по багульнику, по кочкам и крутым склонам, проламываясь через заросли, завалы и бурелом. И выражение - целый день - было бы неверным. Светлого времени всегда не хватало, прихватывали и ночь. А комары, мошка, иногда заморозки до минус десяти... Нет, это была работа на выкладку, настоящий спорт для настоящего мужчины.

Вербовщик приметил нас еще когда мы приезжали в промысловый район, чтобы собирать, как говорится, для дома, для семьи. Мужики, сказал он, жду вас на следующий год. Тушенку, хлеб и водку гарантирую на каждый день...

Размер среднегодового фактического сбора брусники в восьмидесятых годах составлял примерно 5,4 тысяч тонн [129, с. 62].

Урожайность другой очень популярной, массовой дальневосточной ягоды, голубицы, наука устанавливает в 11-14 ц/га, имеются отдельные указания на урожай до 16-27,5 ц/га. У меня, да и у всех моих таежных коллег, отношение к голубице диаметрально противоположное, чем к бруснике. И растет она неправильно, неудобно для сбора, и переносить ее - одна морока, мнется она в коробе, слишком нежна, и хранить ее невозможно, киснет на второй день, и на зимнюю заготовку требует вагон сахара, иначе бродить начнет. Нет, больше двух-трех ведер этой капризной ягоды я никогда не собирал...

В общем ягодном сборе Дальнего Востока 70% приходится на бруснику и голубицу, хотя собирают много и другой ягоды. "Сопоставление объемов заготовок с эксплуатационными ресурсами показывает, что в крае имеются еще большие резервы для их развития. Например, по бруснике заготовки в среднем составляют около 18%, по голубике - 5%, лимоннику - 27%, шиповнику - 1%, грибам - 20%, элеутерококку - 4%, аралии - 6% и только папоротнику - почти 100%. То есть биологические возможности позволяют увеличить сбор лесных ягод без всякого ущерба как минимум в 5 раз" [139, с. 240].

Менее известны такие съедобные таежные растения как камыш, корневища которого содержат весной много сахара и муки, бадан, который можно использовать для заварки вместо чая, чага.

А еще наши леса богаты всевозможными лекарственными растениями, и перспективы их эксплуатации просто безграничны и, конечно, будут неизбежно реализованы, когда нужда заставит. Наши хвойные деревья дают смолу-живицу, которая, как явствует из ее названия, способна заживлять раны, и не только самого дерева, но и человека. Из пихтовых веток изготавливают целебные чудодейственные препараты - пихтовое масло и пихтовую воду, полезные не только в медицине, но и в парфюмерии, в сельском хозяйстве, в самых разнообразных ситуациях в домашнем обиходе...

А наши болотные воды - это же столетние настои на тысяче трав, причем каких трав, это же не в Европе, не в Альпах или Рудных горах! А что за грязи у нас! Бурно клокотал эмоциями А.К. Пехтерев: зачем везти детей в Израиль лечиться грязями Мертвого моря, когда в наших таежных озерах столько сапропеля - ила, насыщенного органикой, совершенно несравнимого по своей целительности, экологической чистоте ни с какими разрекламированными аналогами. Один наш Чукчагир чего стоит!

У этого необитаемого таежного озера воистину золотое дно, и сам Чукчагир золотое дно, да а весь наш Дальний Восток - золотое дно, это хранилище чистоты и девственности, такой дефицитной уже сейчас; и по мере неотвратимого приближения глобального экологического кризиса это наше национальное достояние будет все подниматься и подниматься в цене. Хотя по-настоящему - цены ему нет, потому что невозможно измерить в деньгах вечные ценности жизни.

Нигде в мире нет таких жирных моржей и таких пушистых соболей, как в России. Потому что нет на планете другой такой же холодной страны, как Россия.

Славу России создала ее пушнина. И если русичи и дреговичи впервые интегрировались в мировое экономическое пространство со своим медом и воском, тоже, кстати, лесным товаром, то государство Российское заявило о себе на мировой арене именно "мягким золотом". Даже зверям у нас приходится кутаться в пышные шубы. Сибирские меха всегда будут самыми дорогими!

Доходы государства от торговли "мягкой рухлядью" были огромными, они составляли когда-то треть общего государственного дохода. Соболь ускорил включение огромных сибирских территорий в состав Российского государства [129].

Исторически первым продуктом лесопользования, за которым и шли "встречь солнца" русские землепроходцы, была пушнина. И относительно этого продукта и у сибирского мужика, и у государя московского (и тут возникает каверзный вопрос, как правильно писать - у мужика и Государя или Мужика и государя?) разногласий не было. Соболь был нужен и царю, ибо многие государственные трудности легко разрешались на дипломатических переговорах парой сотен сороков соболей, и для решения личных крестьянских проблем достаточно было дюжины соболей - за них можно было выручить сумму, достаточную, чтобы купить и лошадь, и корову, и построить дом.

И в первые годы Советской власти, когда нужно было все, а не было ничего, а за так или в долг зарубежные наши торговые контрагенты нам своих товаров не отдавали, пушнина обеспечила нам и паровозы, и станки и прочие машины и оборудование.

Однако долгое истощительное использование пушных богатств привело к неизбежному оскудению тайги.

Если в семнадцатом веке во всей России добывали по двести тысяч соболей в год, в середине восемнадцатого - по шестьдесят тысяч, то в 1912 году добыли уже только шесть тысяч [32, с. 222].

"В настоящее время, - пишет Р.К. Маак в своей книге "Вилюйский край" о путешествии 1854 года, - охота на соболей прекратилась, потому что соболи совершенно истреблены и встречаются весьма редко в горах между реками Вилюем и Нижней Тунгуской" [97, с. 39].

Хищническое истребление соболя достигло своего максимума в первой четверти XX века, пишет Г.И. Сухомиров [129, с. 66]. За причинами далеко ходить не надо - меновая торговля окончательно была заменена денежной, а деньги это непревзойденный по своей эффективности инструмент уничтожения природы, и, самое главное, на арене военных действий впервые появились, кроме допотопных рублей, цивилизованные доллары, иены и юани. С 1915 по 1934 годы ареал соболя на Дальнем Востоке сократился в десятки раз, в некоторых районах драгоценный зверек был полностью истреблен. И потому, после окончательного освобождения от долларовой и иеновой оккупации, в 1935 году был принят всесоюзный пятилетний запрет на добычу соболя. Результаты не заставили себя ждать. По подсчетам Г.И. Сухомирова, к 1962 году его ареал увеличился в угодьях Кур-Урмийского района в 12 раз, а численность в 14 раз [129, с. 67]. Удельный вес соболя в общем объеме пушных заготовок Хабаровского края увеличился с 3,7% в 40-е годы до 87% в 90-е годы [129, с. 69].

Восстановлению численности соболя сильно помогли работы по его воспроизводству и расселению.

В леса Забайкалья ежегодно уходило по сто пятьдесят соболей из клеток, в южных районах Якутии их было выпущено за восемь лет почти полторы тысячи особей. По всей тайге в 311 местах было выпущено 20 тысяч зверьков, из них на Дальнем Востоке 10 тысяч. Уже к началу шестидесятых годов поголовье соболя было полностью восстановлено. В 1962 году было добыто 205 тысяч шкурок! [32, с. 225, 295].

Аналогичная история произошла и с изюбрем. Если в 20-е годы, во времена нашей безграничной либерализации интернациональных обменно-денежных отношений, за одну пару пантов можно было купить двенадцать коров, то понятное дело, численность "золотого оленя" сразу же упала настолько, что уже к 30-м годам даже обнаружение следов пантача считалось большой удачей.

Особо ценная биологическая продукция, имеющая широкое применение в восточной медицине, заготавливались в ту эпоху рыночных свобод в таком количестве: панты - 200 штук, медвежья желчь - 500 штук, струя кабарги - 600 штук. Затем, как из-за снижения численности поголовья, так и из-за ужесточения пограничного режима, эти показатели резко сократились и составили соответственно 58, 15 и 450 штук. В конце 80 - начале 90-х годов снова наблюдается бум нелегальной заготовки - сотни штук медвежьей желчи и струи кабарги.

"В мае 1927 г. бюро Далькрайкома партии приняло постановление о закреплении охотничьих угодий за коренными малочисленными народами Севера. Были начаты работы по охотустройству, которые преследовали цель обеспечить действенную охрану экономических интересов этих народов. В результате аборигены получили много отторгнутых у них до революции угодий, а места их поселения были очищены от самовольных переселенцев, скупщиков, торговцев спиртом и опиумом. Эти меры имели большое значение для уничтожения тяжелого наследия прошлого. Подобные мероприятия напрашиваются и сейчас, 70 лет спустя", - делает вывод из сравнения разрухи начала XX века и разгрома конца XX века хабаровский исследователь-охотовед Г.И. Сухомиров [130, с. 29].

Одновременно с восстановлением численности соболя в Советском Союзе были проведены грандиозные работы по акклиматизации новых пушных зверей - норки и ондатры.

Согласно инициативе В.П. Сысоева - "все подходящие реки Дальнего Востока должны быть заселены норкой" - с 1948 по 1965 годы почти во всех районах Хабаровского края было проведено 37 выпусков неведомого у нас зверя, а всего было выпущено на волю из клеток 2679 норок [130, с. 71]. А на всем Дальнем Востоке было расселено 7,5 тысяч норок. И нынче (то есть в последние доперестроечные годы - Ю.С.), сообщает Г.И. Сухомиров, добывается около 22 тысяч штук [129, с. 99-100].

Кроме того, в водоемы СССР было выпущено, начиная с тридцатых годов, триста тысяч ондатр. А собран урожай больше чем в сто в миллионов шкурок, за каждую из которых в годы войны страна могла купить по мешку пшеницы. "Много людей в те голодные годы накормила ондатра!" - писал Г.Р. Граубин [32, с. 301].

К началу перестройки дальневосточный регион поставлял 38 процентов российской охотничьей пушнины [129, с. 10]. Если звероводческая пушнина производится и за рубежом, то по пушнине охотничьей Россия занимает монопольную позицию.

Кроме пушных зверей, много в нашей тайге и таких зверей, которые дают добытчику очень хорошее мясо. Полезность мяса диких животных объясняется тем, что они выбирают себе в пищу полезные растения. И если, как утверждают кришнаиты, человек есть то, что он ест, то ведь это остается справедливым и для кабана, и для оленя, и для утки. Ну неужели дикую утятину можно сравнить с ножками Буша-старшего, а мясо кабана - со свининой "Великая стена"?

Наибольший выход охотничьей продукции и дикоросов с 1000 гектаров угодий - в Приморье и на Сахалине, немного меньший - в Хабаровском крае и Амурской области, низкий в Якутии и на Камчатке, очень низкий - в Магаданской области [129, с. 165]. Что ж, это вполне вписывается в общую картину климатической зональности.

Недоосвоение охотничьих ресурсов, как и перепромысел, приводит к нежелательным последствиям. Например, если не добывать соболя, он бурно размножается, и потому падает численность белки, а слабое освоение ондатровых водоемов приводит к быстрому истощению растительности, отрицательно сказывается на пищевой базе рыбы, водоплавающей дичи и даже лося [130, с. 108].

Конечно, не только недревесные ресурсы вообще, но и охотничьи ресурсы отдельно, могут и должны давать нам больший доход. И Г.И. Сухомиров намекает, что если даже в США оборот капитала в охотничьем бизнесе составляет 61 миллиард долларов, то уж у нас... [130, с. 95]. Вряд ли, однако, аргумент "как в Америке" в данном случае правомерен. Допустим, в игорном бизнесе у них еще больший оборот капитала, - один Лас-Вегас превзойдет весь российский Дальний Восток со всеми нашими алмазами, икрой, пушниной, нефтью и лесом. С жиру бесятся янки, и им в их азарте все равно, попасть в живую мишень или на выигрышный сектор рулетки. А нам бы только от цивилизованных друзей и рекомендаций избавиться, а уж с врагами и проблемами мы справимся и сами.

"В условиях Дальнего Востока эффективность производства продукции охоты и дикорастущих выше, чем продукции животноводства и растениеводства, - доказывал в 1986 году Г.И. Сухомиров. - Если сельскохозяйственные совхозы в целом убыточны, то промхозы рентабельны" [129, с. 167]. Конечно, уровень рентабельности подвержен широтным изменениям, он понижается с юга на север: в Приморье - 15,7 процента, по Хабаровскому краю 10 процентов, Амурской области 6,8 процентов, а в хозяйствах Якутии, Камчатской и Магаданской областей производство продукции охоты и дикоросов убыточно [129, с. 168].

В целом за последние десятилетия в мире отмечается тенденция к повышению цен на все виды таежной продукции. В 70-х годах в США и Канаде цены на большинство видов пушнины повысились в 3-5, а по некоторым видам в 8-10 раз. В странах Западной Европы мясо диких зверей, как дефицитный и более ценный в пищевом отношении продукт, стоит в несколько раз дороже мяса домашних животных [129, с. 170]. Там же, с. 170.

"Использование недревесных растительных ресурсов в крае складывается далеко не лучшим образом, хотя спрос на них неизменно растет. Это неудивительно. Продукты дальневосточного леса, не подвергавшиеся воздействию человека и промышленных средств, являются биологически чистыми. Ученые-гигиенисты называют их "родником здоровья", "музыкой питания" и утверждают, что человек может продлить свою жизнь по меньшей мере на одну треть, если будет систематически их потреблять. Как ни странно, но на только что прошедшей в Лондоне конференции по вопросам питания и здоровья было отмечено, что в древние времена, когда человек занимался охотой и собирательством, в его рацион входило более 3000 разновидностей продуктов, в том числе травы, корнеплоды, овощи, фрукты, а когда люди стали заниматься скотоводством, разнообразие сократилось с 3000 до 120 наименований. Сегодня же мы существуем на 20 основных видах продуктов, причем и это число постоянно сокращается. Выращенные искусственно фрукты и овощи на почвах, обогащенных пестицидами и поддерживаемых минеральными удобрениями, напитываются минералами в других пропорциях по сравнению с природными. В результате этого человек не получает из них целого ряда важнейших минералов и питательных веществ, которые защищают организм от заболеваний" [139, с. 238].

Лесной же продукт имеет принципиально иные свойства, - доказывает А.Г. Измоденов: "Продукт леса обладает свойством первозданного качества. Первозданность означает, что продукт филогенетически чист, под его свойствами эволюционировал пищефизиологический аппарат человека. Продукт этот не изменен воздействиями, не отягощен промышленными примесями, поэтому он имеет особые достоинства и преимущества по сравнению с продуктами короткой качественной истории, имеющими недавнее происхождение под воздействием искусственных удобрений и защитных средств. Продукты леса - самые чистые и полезные" [51, с. 194].

"Не принимайте пищу нечистую, привезенную из дальних стран, - призывал Иисус в Евангелии мира от ессеев, - но ешьте всегда то, что дают вам ваши деревья. Ибо Бог ваш хорошо знает, что вам необходимо, где и когда. И он дает обитателям всех царств ту пищу, которая самая лучшая для них". И дело не только в том, что бананы, даже если они экологически абсолютно чисты, полезны лишь жителям банановых республик. "Щи да каша - пища наша", - это еще я успел услышать от своей мамы; а картошка - пища не наша, не русская, и даже не потому, что она привезена из Америки, а и потому еще, что слишком усердно поработали над исходным природным продуктом селекционеры и генетики, и в нынешнем высокоурожайном, стойком к болезням, пригодном для длительного хранения, ... и еще семь верст до небес, - в этом совершеннейшем продукте уже и молекулярная структура изменена настолько, что ни одно живое существо, даже земляк картофеля, индеец, уже не в состоянии его переварить, потому что за миллионы лет эволюции (начиная с дочеловеческого этапа) его желудок, да и весь организм, приспособился к совершенно иному продукту. И это касается любого другого сельхозпродукта. И единственно, чего это не касается - лесного продукта.

А главное - в конечном итоге все происходит от природных биоценозов, в нашем случае - от леса: "Почти миллионнолетняя история людей доказывает, что другого продовольственного фонда для человека не будет" [52, с. 111], - и потому надо крайне бережно относиться к этому фонду.

Ресурсы недревесных продуктов леса осваиваются на Дальнем Востоке крайне слабо и крайне неравномерно в основном из-за того, что 4/5 территории практически недоступны для населения. Ранее действовавшие в лесных поселках заготовительные предприятия (госпромхозы, коопзверопромхозы, национальные колхозы и т. п.), которые специализировались на заготовках недревесных продуктов леса и широко привлекали для этого местное население, пришли в упадок или перестали существовать [139, с. 238]. В среднем освоенность недревесных продуктов составляет около 1-2% [52, с. 41].

А их освоение чрезвычайно выгодно и настоятельно необходимо. По Гассинской орехопромысловой зоне, выделенной А.Г. Измоденовым, проведены подсчеты - реализационная стоимость только десяти продуктов леса (орехи, мед, лимонник, виноград, актинидия, голубица, элеутерококк, березовый сок, папоротник орляк, корни аралии), а также охотничьей пушнины и спелой древесины, превосходит стоимость древесины при сплошной единовременной рубке в 7,8 раза. Вовлечение в производство других продуктов еще более увеличивает превосходство. Список пригодных для хозяйственного использования растений насчитывает около 1750 видов [51, с. 185].

Исследования в Гассинском модельном лесу показали, что на площади в 400 тыс. га возможный промышленный сбор в год может составить более 1000 тонн различных ягод, 470 тонн орехов, 290 тонн папоротника, 5 тонн лекарственного сырья, 22,5 тонны меда. Однако фактически сбор ведется только населением для собственных нужд и не превышает 2 - 5% возможного сбора [139, с. 239].

Целью нашего хозяйствования в лесной зоне Дальнего Востока должно быть, считает А.Г. Измоденов, комплексное использование растительных продуктов - совместное развитие лесного и сельского хозяйства. И так как наши почвы больше подходят для леса, а не для пашни, будущее - именно за таким вариантом. "Мы - лесная страна. Пашен у нас совсем мало - всего три сотки на человека. А в лесу богатейший продукционный потенциал и для прямых заготовок, и для создания плантаций, и для селекционирования и введения в культуру. Не случайно произошел стихийный массовый перенос многих лесных растений в культуру - в огороды, сады, на дачные участки" [52, с. 60].

Существует большой спектр возможного окультуривания лесных угодий. Поначалу практически не измененные человеком естественные угодья, как, например, кедровники в Сибири поблизости от поселков, просто оберегали от пожаров и не дозволяли проводить в них рубки. Точно так же можно охранять от возгораний и вырубаний брусничные, голубичные, папоротниковые плантации и т.д.

Конечно, урожай на плантациях, где человек еще и способствует естественному воспроизводству, равно как и на даче, на поле и в саду, будет больше, чем на совершенно неокультуренной деляне [52, с. 105]. И потому для повышения эффективности лесного хозяйства нужен переход на следующий уровень окультуривания - организацию таежных садов, на территории которых ведется уход за дикорастущими брусникой, голубицей, черникой, папоротником. Угодья очищаются от хлама, валежин, возможно удаление подлеска, осветление, применение удобрений, например, суперфосфата. На плантации клюквы в Белоруссии один окультуренный гектар заменяет двадцать "диких" гектаров [129, с. 180].

И конечно, настала пора переходить к полному лесохозяйственному комплексу. Если раньше промхозы занимались комплексным использованием всех недревесных продуктов леса, но все же только недревесных, то теперь следует ввести в единую систему и заготовки древесины. И тогда потребуется менять методику ведения лесных работ.

"Основной системой рубок в дальневосточных кедровниках должна быть выборочная, которая больше всего соответствует их природе, их строению и развитию.... При умеренных выборочных рубках период между двумя приемами заготовки в одном и том же кедрово-широколиственном лесу должен составлять 30-40 лет. Конечно, за одну выборку с гектара снимается меньше древесины, чем за одну сплошную жатву, но пересчет на средний год за сопоставимый период показывает явные преимущества выборочных рубок как по количеству древесины, так и по ее качеству. Здесь вновь сказывается световой прирост. Причем достигается не только сырьевой выигрыш. Ведь участки, на которых растут кедровники, все время остаются лесом, не превращаясь в пустыни, т. е. не прерывают выполнение своих защитных (экологических), оздоровительных, эстетических и иных функций. В этой системе мы получаем непрерывно производительный лес - идеал лесного хозяйства!" [146, с. 96-97]. Украина, прибалтийские республики, Молдавия значительную часть своей потребности в древесине покрывают за счет рубок ухода [146, с. 164].

"Сама по себе вырубка - беда, но поправимая, - настаивает и А.Г. Измоденов, - так как исходный лес можно восстановить, были бы сохранены активнодействующие элементы среды" [52, с. 77].

А.Г. Измоденов призывает отказаться от практики оставления на вырубке единичных плюсовых деревьев - они все равно нежизнеспособны в одиночку и через 10-30 лет выпадают полностью. Оставлять семенные деревья надо не единично, а целыми куртинами. Для кедрово-широколиственных лесов минимальная площадь такого самодостаточного устойчиво существующего сообщества составляет 4-5 га; многопородный состав оставленной в неприкосновенности лесной куртины оказывает восстанавливающее воздействие на процессы развития биоценозов на удалении до 2-3 километров, и лес в динамике естественного продвижения будет наступать на вырубку [52, с. 71, 77]. Нет, не индивидуалисты деревья в нашей русской тайге. Они у нас тоже русские по духу, потому так и близки нам.

Сплошные вырубки допустимы только на перестойных делянах, но и этом случае необходимо оставлять совсем нетронутыми молодые группы, или же молодые группы с нетронутыми старыми деревьями, и - валить лес нужно в сторону от оставленных куртин, при этом 25-35% площади должно быть занято этими полноценными куртинами. Сохранение одиночных деревьев ценных пород (липа, орех, бархат), как это делалось многие годы и делается сейчас, не только не приносит никаких природоохранных результатов, но еще и ухудшает экономические показатели лесоповала [52, с. 98].

Самая главная проблема в лесном хозяйстве - дороги и транспорт. Ни на строительство новых дорог, резко ухудшающих своей дороговизной показатели рентабельности продукции, ни на насыщение мощной тяжелой техникой, равно как и на обеспечение ее горюче-смазочными материалами, ремонтно-эксплуатационной базой, рассчитывать в нынешних экономических условиях не приходится. Когда-то этой проблемы не было вовсе или по крайней мере, она была не столь остра. На севере нашего региона лесопользование сочеталось с кочевым бытом, а на юге - с пчеловодством [129, с. 138]. "Раньше охотники широко пользовались оленями и собаками. Ныне эти виды транспорта по ряду причин резко сокращены, а замены им не последовало. ... Большие площади отдельных угодий стали недоступными для охотников" [129, с. 185]. Одной из главных причин низкой рентабельности промхозовской системы в последние годы их существования было использование дорогостоящих транспортных средств. И одной из главных задач - вовлечение в хозяйственный оборот наиболее ценных ресурсов в отдаленных и труднодоступных угодьях [129, с. 169, 173]. Проблемой №1 возрождения жизнеспособного лесного хозяйства стал транспорт.

Организация хозяйства должна предусматривать использование старых лесовозных дорог, волоков, просек и линий электропередач. Именно по ним должны быть проложены трассы вывозки; а там, где кончаются дороги, должна использоваться легкая высокопроходимая лесная техника; в пределах досягаемости следует приступить к обустройству плантаций, где наряду с естественными силами самовозобновления должен быть применен весь спектр облагораживания природных угодий, корректировки природного процесса. Это и будет означать переход от лесного промысла к производящему лесному хозяйству. И лишь на самых дальних, неистощенных, а возможно, и вовсе нетронутых площадях, следует сохранить промысел в его традиционном виде.

Размещение наших лесных биоресурсов

Практически ни в России вообще, ни на Дальнем Востоке не осталось доступных массивов, где можно было бы проводить сплошные рубки. "Все выкосили, - говорили мне мужики на таежной деляне в Эворонском леспромхозе. - Чем дальше жить будем?" Назрела необходимость полной замены стратегии ведения хозяйства в лесу.

Попробуем взглянуть на проблему еще с одной точки зрения.

Чем мы богаты? Просторами. И если даже на единицу площади у нас и нарастает биомассы меньше, чем в теплых странах, то единиц-то этих у нас побольше. Возможно, во столько же раз, во сколько они скуднее, а может еще и сверх того. И получается, что биомассой мы не беднее других, скорее, богаче, особенно если пересчитать на душу населения.

Так почему же мы не ощущаем себя такими уж богачами? Можно провести аналогию с золотоносной россыпью. Есть небольшие участки с высокой концентрацией, они рентабельны в добыче, их сразу и начинают брать, а есть пласты с огромной площадью и мощностью, но с низким содержанием драгоценного металла. В сумме там будет гораздо больше золота, чем в богатой залежи, но никто таким месторождением не заинтересуется - овчинка выделки не стоит. Что с того, что золото есть и в морской воде, и его общее количество там колоссально? Это вовсе и не богатство.

Другая особенность нашего "богатства", в том числе и лесного - удаленность от потребителя. Пока довезешь, все выгоды порастеряешь.

А где же живет потребитель? Там, где больше концентрация богатств, то есть проще сказать - там где теплее. И из наших мест, прохладных, холодных или студеных, надо привезти добытое на большое расстояние, да еще и собирать его придется с большой площади. То есть экономически все у нас невыгодно. И нам приходится выискивать либо аномально концентрированные богатства на большом расстоянии от потребителя, либо слабо концентрированные богатства на близком расстоянии.

То есть если считать сумму богатств не на корню, а сразу вычитать из общей оценки расходы на добычу и на доставку, то снова получается, что богатств у нас не так уж и много.

Россия - страна, бедная солнцем, бедны, мало концентрированы и все ее природные богатства, обязанные своим происхождением солнечной энергии. У них все сконцентрировано, у нас все рассредоточено, размазано по гигантским площадям. Трелевщиками, форвардерами, харвестерами с использованием магистральных лесовозных дорог с мостами и покрытиями больше ничего не возьмешь, пора переходить к другой стратегии, - птичка по зернышку клюет, и сыта бывает.

Солнечная энергия, основа жизни на Земле и главный фактор производства биомассы, распределяется равномерно по гигантским площадям планеты, изменяясь по широтам очень постепенно. Тем не менее биоресурсы размещаются гораздо менее равномерно, более контрастно. Почему?

Вступают в дело вторичные факторы, которые перераспределяют результаты воздействия солнечного потока. Как дождичек, - он сеет воду по земле без особых различий по всей площади, накрытой облаком, а внизу струйки сбегают с холмов и склонов в долины, дают начало ручьям, из них образуются речки, пока вся вода не окажется в едином могучем потоке.

Примерно то же происходит и с солнечным теплом. Как бы равномерно ни выпало оно по всей территории региона, потоки водных и воздушных масс начинают выносить его с одних участков и сносить в другие. На общем фоне формируются локальные сгущения и разрежения тепла.

Перераспределение солнечной энергии продолжается и в биологической сфере. Накопление биомассы лимитируется на данном участке земли количеством выпавшей (или запасенной ранее) солнечной энергии. Но образовавшись, биомасса сама начинает собственное движение. Особенно это очевидно для животной биомассы. Животные в отличие от растений способны к самопроизвольному движению. Они и формируют потоки запасенной в своем теле солнечной энергии. По сезонным маршрутам отправляются в дальние странствия косяки рыбы, идет на нерест лосось; не менее закономерны миграции диких оленей: зимой - туда где теплее, где меньше ветра, в тайгу, а летом туда, где ветер отгоняет комаров и прочих кровососущих насекомых, в тундру. Летом собираются на лежбища моржи, котики, каланы. Весной и осенью перелетают на тысячи километров с юга на север и обратно стаи гусей, лебедей, уток. Они улетают к чужому солнцу не от холода, а от бескормицы! Вот в местах сезонного сосредоточения и возможна массовая добыча и соответственно концентрация населения. Многие поселения на севере так и формировались.

И именно таковы основания для хищнического разграбления наших природных богатств. Есть не так уж и много мест, где эти богатства образуют пиковые концентрации, и только там их и выгодно хапать, только там и возможна организация высокорентабельных производств. Кто смел, тот два съел. И если не будет государственного регулирования, то именно в этих местах легко вычерпать весь наш ресурсный потенциал. Это касается и богатства наших недр.

Перераспределение животной биомассы возможно и при воздействии другого механизма, при пассивном перемещении планктона под влиянием водных и воздушных потоков.

И все же растительная биомасса, а именно она и составляет основание всей пирамиды жизни, неподвижна, и ее распределение по земной поверхности остается гораздо более равномерным, оно гораздо больше подчиняется распределению солнечного тепла по земному шару, глобальным закономерностям.

Конечно, и в теплых, даже в жарких поясах есть местности, где растениям не хватает чего-то другого, кроме тепла, - чаще всего воды. Но такое случается и в холодных краях, и кроме раскаленных пустынь есть еще и ледяные пустыни. Но все же если обобщить ситуацию, снивелировать локальные различия, то плотность биомассы будет с абсолютной несомненностью понижаться в направлении от тропиков к полюсу.

И наша, русская, хата находится с краю в этом спектре жизни. Мы - гигантская полоса на полпути между жизнью и нежизнью, мы - на границе между угасающими возможностями бытия и полным небытием. И миссис Тэтчер права, выделяя нам лимит на всю нашу громадную страну пятнадцать миллионов человек. Это если воспринимать жизнь в ее цивилизованном образе. Но так ее воспринимать вовсе не обязательно. Автомобиль на каждого взрослого члена семьи - это не для нас, если мы, конечно, не покоримся императиву "золотого миллиарда". Или - по-другому: хотите жить как в Америке, соглашайтесь с тем, что из десяти русских девять надо уничтожить. Очень сомнительно, даже с точки зрения самой высшей арифметики, что можно утвердить это решение по большинству голосов. Хотя, при современных избирательных технологиях...

И потому вывод первый: жить как в Америке мы не сможем, наш уровень жизни должен относиться к американскому как сумма тепла в Анадыре (или на Соловках) относится к сумме тепла в Майами-бич (или в Калифорнии). Когда говорят: "Что русскому в радость, то для немца смерть", - то это о лишениях, нехватках и дефицитах. А вот о довольстве и сытости правильнее будет противоположная истина: "Что для немца благо, то для русского смерть". И это уже о цивилизованных стандартах. Наш высокий уровень жизни нашей природе будет не по карману, он нас непременно погубит.

Вывод второй: концентрация населения, сосредоточение удобств и благ цивилизации, урбанизация - не для нас. Не сползаться на манящий запах асфальта и бетона мы должны, а шарахаться от него как черт от ладана. На волю, в глушь, в Саратов, и еще дальше - в тайгу и в тундру, к Ледовитому океану!

Так когда же мы свернули со своего собственного пути и стали на скользкую дорожку "цивилизации"?

...Когда Никита захотел догнать и перегнать Америку по душевому потреблению, надо было догонять соответственно и по душевому производству. Понятно, что на первый план вышла неизбежность интенсификации экономики. А это при рассредоточенном распределении хозяйства недостижимо. И потому было принято единственно возможное решение - сконцентрировать производство, как промышленное, так и сельскохозяйственное, лесное, рыбное и горнодобывающее. Началась кампания по организации крупного совхозного производства, ликвидации неперспективных деревень, малочисленных колхозов, по насыщению мощной техникой леспромхозов и предприятий агроиндустрии.

Вот что пишет в своей книге "Сегодня - кочевка" директор Корфского оленесовхоза Л.М. Баскин об отношении к малым поселкам: "Что толку в твоем Ветвее, - кричал мне Мерцалов, - что дает он государству?" Раньше в тундре многочисленные кочевья и стойбища гнездились по всем речкам. В шестидесятые годы их сселили в несколько поселков. И тихо стало в тундре [4, с. 40]. Мой друг Коля Храмов родился в поселке Шелемисс в медвежьем углу Среднего Поволжья. Тихо нынче и в Шелемиссе. На Камчатке до войны было сто мелких береговых рыбозаводов, осталось всего несколько крупных рыбоприемных и рыбообрабатывающих комбинатов.

В связи с преобразованием колхозов в совхозы и укрупнением поселков за период между переписями 1959 г. и 1970 г. количество сельских населенных пунктов с числом жителей до 100 человек в различных районах Севера сократилось в 2-4 раза [145, с. 199].

С конца 30-х годов ведет начало политика перевода всех дальневосточных аборигенов на оседлый образ жизни. Сосредоточение населения в крупных поселках породило массу проблем. Сразу стал заметен упадок оленеводства у эвенов и эвенков, а в северной тайге оленя лошадью не заменишь. И потому отдаленные угодья оказались недоступными. На участке Амура от Хабаровска до Николаевска было ликвидировано около 50 поселений аборигенов. В целом по Хабаровскому краю перестали существовать 770 населенных пунктов. Концентрация населения привела к недоосвоению отдаленных угодий и резкому оскудению ресурсов в близлежащих угодьях в связи с перепромыслом. Разрушилась комплексность ведения хозяйства [130].

Примерно ту же картину наблюдал Г.Р. Граубин и в Забайкалье. Маленькие таежные деревушки, заимки исчезли, сразу упало охотничье хозяйство, потому что охотники как раз и жили посреди дикой тайги. И это привело к совершенно неожиданным последствиям.

Три вспышки численности отмечалось в истории волчьего поголовья - после первой мировой войны, после второй мировой войны, и после... ликвидации неперспективных деревень. За семь лет волки увеличили свою численность в Сибири в семнадцать (!) раз [32, с. 267]. Свято место пусто не бывает! То, что раньше доставалось человеку, стал с аппетитом подъедать волк. Тем более что волки из добрых диких зверей превратились в цивилизованных спутников человека, вроде воробьев ("Воробей пришел в Сибирь вслед за сохой", - А.Ф. Миддендорф), они переняли от своего учителя его жадность, переселились поближе к его стадам и фермам, и наибольшая численность этого вредителя животноводческого хозяйства наблюдается нынче не в глухой тайге, а в лесах Центральной России и Предкавказья. Плотность волчьей популяции в середине европейской России и на Северном Кавказе составляет нынче 100-200 особей на 10 тыс. кв. км., а в Хабаровском крае всего 6-25 особей [30].

Конечно, резкое поднятие жизненного уровня населения, для чего действительно было необходимым еще более резкое повышение энергонасыщенности и технического уровня производства, было бы недостижимым при сохранении допотопной рассеянности производства. Того же требовало и совершенствование системы образования, культуры, медицинского обслуживания, расширение сферы услуг и прочих показателей цивилизации. Но ведь выбор вектора общественного развития не обсуждался во всем мире, и практически нигде не было противников прогресса, интеграции в мировое сообщество, увеличения благосостояния. И если этот выбор не отвергать, то Никиту обвинять не в чем. Никаких особых отклонений от генеральной линии "общечеловеческого" развития он не допустил. Так, некоторые тактические ошибки, вполне заурядные, которых не смог бы избежать никто.

Но при данном направлении развития Россия становилась обреченной. И как ни бесспорна вина Горбачева и Ельцина, их появление в нашей великой северной стране было предопределено. За что же, собственно, винить Никиту? За то, что гениальности предвидения ему не хватило? Увы, Хрущев не Сталин: "Трудно назвать другого исторического деятеля, на которого обрушили столько злобы и клеветы, как на Сталина, сделавшего на благо народа больше, чем прочие великие деятели, вместе взятые. Почему?! Именно потому, что он сделал это" [48, с. 426], - так пишет человек, говоривший о себе, - в 17 лет я был антисталинистом, к 77 годам поумнел. Это А.А. Зиновьев. Но и Брежнев, Андропов, Черненко не многим отличались от Хрущева...

А много ли было и в других странах прозорливых руководителей, выстраивающих линию государственного развития в органической связи со спецификой собственной народной культуры? Мао Цзэ-дун, в какой-то степени Дэн Сяо-пин, аятолла Хомейни... А у них - Ф.Д. Рузвельт, генерал де Голль. Пожалуй, и все. Остальные плыли по течению, а не создавали этого течения.

Течение и привело к пропасти. И первую среди всех Россию. Потому что другой страны, столь вопиюще не вписывающейся в русло прогресса, на планете не было и быть не могло. Разве что Канада могла бы стать такой же, если бы она освоила так же плотно свои севера, если бы и у нее разместилось почти все производство в тех же высоких широтах. Увы, у нее вся история была гораздо более благоприятной, и канадцам не было нужды переселяться в Баррен-Граундс, на свои бесплодные территории.

Но ведь и мы не от хорошей жизни переехали из богатых теплых краев в бедные и холодные. Нас вытеснили на вечную мерзлоту и бесплодный суглинок степные кочевники - хазары, печенеги, половцы, монголы... И надеяться обеспечить там такой же жизненный уровень, как у всего цивилизованного человечества, было бы трагической ошибкой, преступным недомыслием, сладким самообманом...

Как ни оценивай, кого ни вини, нам на этом направлении общественного развития ничего не светило. Максимум, на что мы могли бы рассчитывать - сохранение национальной независимости, самобытности развития при низком, гораздо более низком, чем у общечеловеков, жизненном уровне. Оно бы нам и привычно, мы тысячу лет так и жили, и сохранение этой нашей жизненной философии было бы спасительно для всего населения планеты, и это мы, именно мы, могли бы указать всем здравомыслящим людям Земли путь к выходу из потребительского тупика. Однако после Сталина у нас не нашлось равного ему по масштабу лидера. Да и не могла эпоха родить такого. Сгубило нас послевоенное благополучие, расслабленность, отсутствие великой цели. Потому что стремление к обогащению не вдохновляет, не мобилизует, не пробуждает дремлющие возможности. Дурацкое дело не хитрое...

И нынче виноватых искать, ахать и охать бессмысленно. Слезами горю не поможешь. Решать надо - что же делать в данной конкретной ситуации?

Верный диагноз - половина успеха в лечении. Самая глубокая причина болезни - нарушение соответствия между размещением нашего потребления и производства, с одной стороны, и распределением наших природных возможностей, с другой стороны. И вектор выхода из тупика - децентрализация, и первым шагом должно стать возвращение к дохрущевским неперспективным поселкам, мелким сталинским колхозам, где каждый знал друг друга в лицо, к казачьим станицам, к таежным пасекам, заимкам, рыбалкам и охотстанам, к стойбищам и кочевьям...

Как использовать нашу рассредоточенную лесную биомассу?

Веточный корм пропадает, то есть не превращается в пищу человека, в огромных количествах. Допустим, пока лось не успел пересечь Парапольский дол, расселиться на Камчатке, там однолетние побеги кустов и деревьев никто не поедал. В этих краях стоит интенсифицировать расширенное воспроизводство лосиного поголовья, тем более что пищевой конкуренции у сохатого там не будет, прутья и палки никто кроме него есть все равно не будет. Ни олень не враг лосю, ни лось оленю.

А в древнейших оленеводческих районах, наоборот, кормовая база домашнего оленя, биологического вида Rangifer tarandus, практически исчерпана. Два с половиной миллиона оленей пасутся (вернее - паслись до перестройки) на просторах российской тундры, это две трети общего количества домашних оленей на планете. Можно ли увеличить здесь поголовье рогатого скота? Нет, нельзя. Оленьи пастбища давно испытывают деградацию. Из общего количества 328,1 млн. га 230,6 млн. деградировали в той или иной степени - на 70% из-за перевыпаса, на 10% из-за пожаров, и на 15% из-за техногенного загрязнения [139, с. 103]. И ондатра, недавно переселенная из Америки, отмечают ученые, съела почти весь корм в пресноводных бассейнах, лишила пищевой базы весь растительноядный нектон и бентос. И на северах практически нет резерва неиспользованной растительной пищи для большего животного населения.

А вот чем дальше к югу, тем больше и больше становятся запасы пищи, и резервы не потребляемой никем биомассы остаются все еще очень высокими. Опять-таки, надо уточнить - пропадают эти запасы с точки зрения человека, не доходят до его желудка ни непосредственно, ни опосредованно. В природе же ничего зря не пропадает, все идет на корм кому-то, но - бесполезному для человека или даже вредному.

Вечное возвращение, или возвращение к вечности

В принципе, лучший поворот в лесной стратегии - возврат к гужевому транспорту, у которого нет никаких недостатков вообще. Но где они нынче, гужи? Автомобили, трактора, трелевщики и харвестеры съели лошадей.

Вот некоторые вехи нашей лесной истории в реконструкции А.С. Шейнгауза. Сначала рубки на Дальнем Востоке были выборочными, - брали кедр, на каждом гектаре по нескольку лучших деревьев. Когда лес валили с помощью ручных пил и топоров, то повреждения были минимальными, так что через 30 лет лес выглядел девственным, только пни свидетельствовали о проведенных рубках. Бревна грузили на сани и везли до ближайшей речушки. И ленты вырубок 20-30-километровой ширины уходили вдоль речных артерий вглубь территории. Так продолжалось почти до конца Великой Отечественной войны.

Природная цикличность развития никак не нарушалась изъятием отдельных лесных гигантов, все равно не сегодня-завтра они сами рухнули бы на землю от старости. К тому же сохранялся сомкнутый полог леса, и все процессы естественного самовозобновления шли как и до вмешательства человека. Происходило лишь некоторое осветление нижних ярусов растительности, что только повышало продуктивность лесов.

А далее потребовалось увеличение интенсивности лесопользования. Появились дековильки - рельсовые пути, по которым вагонетку тянула лошадь; ей на смену пришел паровозик, работающий на дровах. Наконец, стали строить железные дороги с широкой колеей. Это потребовало концентрации потока древесины, расширения площади лесосек и увеличения выборки древесины с единицы площади. Интенсивность вырубок повысилась, они стали все реальнее угрожать устойчивости лесов. В конце 50-х появились автомобильные лесовозные дороги, рубки стали высокоинтенсивными, превращаясь в условно-сплошные. И это привело к резкому ухудшению ситуации.

С появлением трелевщиков, а особенно когда рубки стали не только зимними, значительно больший ущерб стал наноситься молодому подросту и стабильной структуре леса. В конце 70-х в лес пришли машины с гидроманипуляторами. Их "рука" короче троса трелевочного трактора, и потому они должны подходить близко к каждому дереву; нарушения биоценозов при использовании этого поколения лесной техники очень велики.

Лес после условно-сплошных рубок исчезает, остаются лишь разрозненные деревья или их группы. Они дают семена, но не дают защиты от мороза, ветра, прямых солнечных лучей. Долгие годы господствовало мнение, что идеальными являются возникшие в простых лесах Европы сплошные рубки, экономически очень эффективные, дающие хорошую очистку деляны от отходов и простор для искусственного лесовосстановления посадкой. Но у нас и леса не те, и условия несравнимы, поэтому у нас и вся стратегия лесопользования должна быть иной [146].

К поиску принципиально новых организационных и технических решений подталкивают и существующие деформации комплексного природопользования в лесу.

В полосе 3 км от населенных пунктов и 1 км от дорог природопользование истощительно, в 3-4 км от поселков и в 1-3 км от дорог сбор недревесной продукции оптимален: и лишнего не рвут, и урожай используют полностью; и наконец, в полосе более чем в 4-5 км от поселков и 3-5 км от дорог начинается недоиспользование [52, с. 95].

Как рассредоточить избыточное давление на сверхэксплуатируемые деляны и перенести нагрузку на недоиспользуемые? Как сделать сбор рационально регулируемым? Силовыми мерами ничего не добьешься. Если сборщик, особенно когда это заготовки "для дома, для семьи", выехал в тайгу, то он свое возьмет во что бы то ни стало. И не за что его винить. Попробовали однажды милицейские органы воспрепятствовать сбору брусники на ближних делянах в Верхнебуреинском районе. Решили проконтролировать, кто сколько собрал и на каком правовом основании. И столкнулись с сотней рассвирепевших лешаков, да еще в разгоряченном состоянии после праздника преодоления трудностей и победы над собственными слабостями, - ты сидел-сидел в городе и вдруг вырвался в тайгу, и вот все уже позади, душа поёт, было невмоготу, но теперь за плечами полный короб, и домой можно вернуться с гордо поднятой головой! Да на таких - хоть дивизию спецназа бросай, эти мужики сметут перед собой все препятствия, тем более что их инстинкт подсказывает им верно - свое брали, на своей земле, почему кто-то должен поставить это их исконное право под сомнение? Да эти на верхнебуреинском рубеже не остановятся, они с ходу и Зимний возьмут!

Я бы, например, с удовольствием поехал на 24-ый километр Сутырской трассы, где я каждую кочку изучил за несколько промысловых сезонов, или на 42-ой, на 101-ый... Но как в нынешней экономической обстановке туда добраться? Туда я бы еще добрался на своих двоих, но вот оттуда с полным коробом?

Как реализовать расширение площади эксплуатируемых угодий? Как сделать рентабельными щадящие выборочные рубки в разновозрастных многопородных лесах на большом расстоянии от рек, от железных и автомобильных дорог?

Нужна техника нового поколения. Главные недостатки прежней - она слишком тяжелая, энергонасыщенная, она требует дорог и подъездных путей и потому изначально нерентабельна в условиях низкой концентрации объекта экономического интереса, допустим, брусники, другого недревесного продукта или же ценной древесины, не образующей сосредоточения, прибыльного при использовании техники нынешней.

...И вдруг, как раз когда я ломал голову над решением этой неразрешимой задачи, приходит ко мне знакомый. Н.А. Иванов, кандидат технических наук, доцент Хабаровского лесотехнического института, специалист по лесным машинам.

И выяснилось, что в этой сфере, - кризис жанра: импортная техника стоит фантастически дорого, да еще и отнюдь не бесплатная эксплуатация, ремонт, снабжение материалами и обеспечение запчастями... Тупик за тупиком.

А Николай Алексеевич - по совместительству пасечник, да не какой-нибудь там любитель, а настоящий профессионал, и хозяйство свое поддерживает в образцовом состоянии, а это ох как непросто, с чем сразу согласится любой, кто хоть немножко соприкоснулся с трудностями пчеловодства на Дальнем Востоке (на северной границе пчеловодства!). И тайгу он знает не понаслышке, и лесное хозяйство во всех измерениях ему ведомо, и подход у него широкий, стратегический.

И начал излагать мне Николай Алексеевич сногсшибательную свою идею.

Мужики в тайге подобрались изобретательные - блоху подкуют, в ладошке суп сварят, перпетуум мобиле из ничего свинтят. Обустроились на речке Дарге три специалиста - Н.И. Гриценко, станочник-виртуоз по прозвищу Коля-Самоделкин, Б.Г. Апанасенко, мастер производственного обучения, специалист по авиационной технике, и Н.А. Иванов. На все случаи жизни есть у них устройства, приспособления, самодельные машины и механизмы. Только вертолета, говорит Борис Григорьевич, нам не хватает. И самое поразительное чудо техники - трицикл, как назвал его по-научному доцент Н.А. Иванов.

Это тягач с огромными надувными колесами и мотоциклетным мотором. Расход топлива - 300 литров в год, так что экономичность техники нового поколения можете себе представить. Тяга на крюке - до четверти тонны, грузоподъемность в кузове пятьсот килограммов. Экологичность абсолютна, после поездки по лесу уже на следующий день и следа не найдешь. Проходимость - только по деревьям не лазит, идет по болотам, по кочкам, форсирует вплавь реки, и кусты для него не преграда, переваливает через пни и поваленные стволы. Идеально пригоден для любых удаленных малых хозяйств - пасек, где он и был изобретен, для экспедиций, заимок и станов сборщиков брусники, грибов, сока и орехов, для микролесосек, вывозки отдельных стволов и т. д. А главное - все это идет снизу, от народа, все это творчество русского мужика и, следовательно, будет бурно развиваться и далее.

Идея Н.А. Иванова - сделать трицикл прообразом и основой лесной техники нового поколения, разработать теорию организации комплексного лесного хозяйства на базе легких экологичных и экономичных машин, выстроить схему их производства, ремонта, снабжения и эксплуатации.

Более щадящей может быть только эксплуатация лесных делян на базе конной тяги.

Этот поворот - к конной тяге и малой механизации - позволит перейти от освоения территории к освоению жизни на дальневосточной земле (сибирской, русской вообще), то есть к осуществлению проекта М.И. Леденева.

А главное - альтернативы этому повороту нет. И наша природно-географическая специфика вынуждает, и техническому прогрессу это, в общем, не противоречит, и духу русского народа соответствует, и экономически это мы потянем, а гигантские проекты уже не под силу нынешней "демократической" России. Здесь и решение проблемы занятости, и возрождение уничтоженных "реформами" леспромхозовских и прочих таежных поселков, и обеспечение равномерной всесезонной работы работников леса (зимой, по снегу - выборочная валка и вывозка стволов, весной - сок, летом - ягоды, осенью - грибы и орехи), и загрузка стоящей без заказов индустрии, и пробуждение надежды, возрождение единства всего народа - города, деревни и леса.

И так как любое специализированное хозяйство - промысловое, лесное или сельское - по отдельности не сможет обеспечить рентабельности и экономической эффективности в наших скудных местностях, или, попроще, не сможет прокормить живущее здесь население, то надо переходить, а точнее, возвращаться, к комплексному хозяйствованию. Надо пользоваться всеми благами, всеми дарами природы, как это и делали очень далекие предки цивилизованных людей или не очень далекие - наши; и не так уж насмерть и забыта нами жизнь среди нашей удивительно разнообразной природы.

Один из вариантов комплексирования сельского и лесного хозяйства мы уже упоминали, я имею в виду предложение А.Г. Измоденова об использовании веточного корма в животноводстве. Пропущенная через желудок скота биомасса будет в виде навоза повышать плодородие почвы.

Существуют и другие очень конструктивные и перспективные рекомендации. Например, известно, что в нашем центрально-русском Нечерноземье земля быстро истощается, если она работает без отдыха, и потому русское крестьянство путем долгих поисков и опытов пришло к выводу о необходимости пускать по очереди одну из трех полос под пар. А.Н. Энгельгардт же считает, что отдыхать полосе лучше не один год, а пятнадцать, и пусть она за это время зарастает березкой. Обратное ее ведение в использование под культуру будет сопряжено с известными трудностями, но овчинка стоит выделки, убежден наш знаток сельского хозяйства в малоплодородной среднерусской зоне. Ведь мягколиственные породы очень быстро растут, то есть они очень быстро аккумулируют органику, а именно это и требуется истощенной земле, которая в этом случае успеет восстановить плодородие. Запахать накопившуюся массу листьев, веток, тонких стволов, хоть и трудно, но все же возможно, более же грубую древесину можно либо сжигать и использовать в виде золы, либо измельчать. У А.Н. Энгельгардта есть и довольно подробно разработанная технология, - сначала по вырубке планируется покос, потом посев льна, а по льну очень хорошо идет рожь.

Не исключены и иные способы перенесения лесной органики на хлебную ниву. Пасечники, разводящие огороды за околицей своего пчелиного хозяйства, просто собирают поблизости лиственный опад, траву и мелкие ветки, и всю эту питательную массу вносят в почву. И многие дачники, у которых участок расположен на лесной опушке, свозят на него тот же материал. Болотная жижа, речной или озерный сапропель, торф, кочкарник - в лесу, особенно дальневосточном, хватает самых разнообразных источников органической массы. Имея компактную технику, можно сделать этот процесс внесения удобрений достаточно эффективным.

Конечно, не только лесные деляны, не только нивы должны стать компактными, даже - миниатюрными, нужны и собственные перерабатывающие производства, тоже небольшие: "Нужны не фабрики, не заводы, а маленькие деревенские винокурни, маслобойни, кожевни, ткачевни и т. п., отбросы от которых тоже будут с пользою употребляемы в хозяйствах" [148, с. 369]. И далее: "Рациональность состоит в том, чтобы, истратив меньшее количество пудо-футов работы, извлечь наибольшее количество силы из солнечного луча на общую пользу. А это возможно только тогда, когда земля находится в общем пользовании и обрабатывается сообща" [148, с. 369-370].

Весь этот комплекс поможет организовать не только полное использование всех разновидностей нашей рассредоточенной биомассы, но и равномерно распределить рабочее время по всем временам года, чтобы не было крайнего перенапряжения в страдную пору и медвежьей спячки в мертвый сезон.

И далее на горизонте - демонтаж мегаполисов, ликвидация раковой опухоли асфальта, рассредоточение населения страны в порядке следования нашему русскому географическому императиву, приближение к осуществлению мечты человечества о возврате к раю земному, к жизни среди природы. Неперспективными должны быть объявлены не деревни, а именно города, - и чем более уродливо разросшиеся, тем более неперспективными.

Немаловажно, что эта революционная перестройка не потребует резких телодвижений и потрясений. Имеющиеся форвардеры и харвестеры можно донашивать на концентрированных древостоях, где издержки обслуживания тяжелой техники, расход топлива, запчастей и материалов можно надеяться хотя бы в принципе компенсировать стоимостью древесины, выросшей на этой площади. А на разреженных северных древостоях другого выхода нет, кроме использования тягачей, расходующих триста литров горючего в год. То же - и на эксплуатации недревесных ресурсов леса, во многих других сферах деятельности вдали от шума городского.

Вот, например, экономисты бьют тревогу, - снимают нынче с эксплуатации малую авиацию, вертолеты МИ-4, самолеты АН-2, нехватает транспортных средств для доставки малых грузов и малых групп пассажиров - вездеходов, снегоходов, катеров, моторных лодок, высокопроходимых автомобилей. И потому возникают трудности при заброске в таежные точки культпросветработников, медперсонала, все ощутимее становятся узкие места в обеспечении сбора дикоросов, заброска и вывоз продукции охотничьего и рыболовного промысла. Ну никак не сходятся концы с концами - повышение тарифов делает перевозки рентабельными, но недоступными для пользователей, снижение тарифов резко увеличивает убыточность малой транспортной техники, и возрастающие объемы дотаций превращаются в неподъемный груз для государства [41]. Так что и в отмеченном случае трициклы будут незаменимы.

А там, где и этот предел экономичности и экологичности технических решений окажется недостаточным, ну что ж, там - лошадь, собачка, олень. На северах выжить можно, - если не запускать руку в кладовую энергии, то есть не используя уголь, нефть, - только на оленеводстве. Эксплуатировать возобновимые ресурсы, вести неистощительное природопользование здесь можно будет только через посредство оленя.

В общем, это вполне отвечает современным тенденциям глобального экологического движения. В частности, согласно концепции устойчивого развития, предложенной Конференцией Рио-92, необходимо стремиться к повсеместной замене использования невозобновляемого сырья возобновляемым [79, с. 17].

У нас в России, тем более на Дальнем Востоке, рай полной гармонии с природой был потерян не навсегда. Мы сможем, и должны будем, к нему вернуться... И мы будем первыми.

Дальше

Оформление - Julia
наполнение - Салина Е.Ю. и Салин М.Ю.
автор материалов - Салин Ю.С.