Salin.Al.Ru
Биография
Публицистика
Беллетристика
Учебная литература
Наука
Фотоработы
МАТЕРИАЛЫ К ПРОИСХОЖДЕНИЮ ГЕОЛОГА

"Учение геологии не прилично ни ленивым, ни лакомым людям, - писал в XVIII веке первый исследователь Альп Горацио Бенедикт де Соссюр, - ибо геолог проводит жизнь свою или во многотрудных и опасных путешествиях, в которых лишен бывает всех жизненных удобств, или в различных и глубокомысленных упражнениях в своем кабинете".

Положим, глубокомысленными упражнениями мальчишку не соблазнишь. А вот есть ли на свете хоть один мужчина старше четырнадцати, никогда не мечтавший о путешествиях многотрудных и опасных, в которых к тому же можно оказаться лишенным хоть чего-нибудь? И вот представьте, что в пору таких мечтаний вдруг забрезжила надежда очутиться в местах, головокружительно далеких от дома...

...Жили-были в подмосковной деревне Чириково мы с Вовкой Смирновым. Учились в одном классе, жили в одном доме. В доме том летом в углах пряталась плесень, зимой - иней. В своей каморке едва-едва умещались мы трос - мать, сестра и я. А вот как в такую же комнату, половину которой занимала печка, ухитрялись втиснуться Вовкин отчим, мать и пятеро детей - это совершенно непостижимо. Помню только, что кровать у них стояла одна.

Ясно, что "ни ленивыми, ни лакомыми" мы с Вовкой не могли быть. Всего несколько лет как были отменены продовольственные карточки, и голодные годы, когда я мечтал съесть тринадцать буханок хлеба, еще не стали далекой историей. Настроение у всех было самое оптимистичное. Жизнь стремительно улучшалась. Каждый год к первому апреля все ждали очередного снижения цен, и солидные мужики в очередях рассуждали, как наступит коммунизм: сначала бесплатной станет соль, потом хлеб...

Не могу представить детства счастливее, чем у нас с Вовкой. Это нынешним детям вечно чего-то не хватает, - японский магнитофон наиа пообещал, а не купил, и телевизор у соседей цветной, а наш черно-белый... У нас было все. Мы гоняли в футбол, чуть ли не сутками играли в лапту, успевали и учиться, и купаться, ходить за грибами, делать домашние дела, копать огород... Свои две сотки я огородил жердями, а Вовка допустил вопиющую бесхозяйственность, и на его грядках то и дело валялись кони, дрыгая от восторга копытами и оглашая окрестности довольным ржаньем. Все-таки земля у Вовки была ухоженная, мягкая как пух...

После восьмого класса работали мы в совхозе. Пололи огурцы, окучивали картошку, копали ямы. Напоследок пас поставили на капустное ноле ночными сторожами. Вручили ржавое ружье. Патронов не дали.

Соорудили мы шалаш на опушке леса. До темноты, вооруженные, добросовестно несли вахту. А когда на поле опускалась ночь, заваливались в шалаш, укрывались старым тряпьем и спали до рассвета. Ружье бережно клали под бок, чтобы не украл кто-нибудь. Работа наша оказалась высокоэффективной. С охраняемого объекта не пропало ни кочана капусты. Если, конечно, не считать того, что съели мы с Вовкой.

А следующим летом к моему дяде приехал его дальний родственник. Командовал он отрядом в морской геологической экспедиции и как раз подбирал временных сотрудников. Мог ли я упустить такую счастливую возможность? Эта встреча определила всю мою дальнейшую судьбу.

Только вряд ли можно сказать, что я выбрал геологию. Выбор - это когда ты обдумываешь, взвешиваешь, что лучше, а что похуже, что тебе подходит, а что нет. По можно ли рассуждать, когда счастье само идет навстречу? Нет, не выбирал я геологию. Скорее - она меня выбрала. Даже не так: это удача почему-то предпочла меня, улыбнулась вдруг, непредсказуемо и беспричинно. Разве кто-то на моем месте мог поступить иначе? Разве Вовка Смирнов не поехал бы в экспедицию, объявись у него такой сказочный родственник?

Но Вовке не повезло. И путешествовал он в то лето по всему Подмосковью, с гордостью перечисляя мне в письмах адреса кирпичных заводов, чью продукцию грузил он в свою машину для электростальских строек. Его путь к мечте оказался более долгим и извилистым. Сейчас кандидат геолого-минералогических наук Владимир Леонидович Смирнов работает старшим научным сотрудником в московском НИИ.

А мое многотрудное и опасное путешествие, в котором я оказался лишенным всего, кроме единственного на два дня пути батона горчичного хлеба (был такой сорт в пятьдесят четвертом году), началось на Курском вокзале. Неведомая земля, открывшаяся взгляду со второй полки через вагонное окно, сразу потребовала столько внимания, что даже есть было некогда, и остатки горчичного хлеба доехали вместе со мной до Астрахани.

Но самое интересное ожидало меня после: кубрик, рубка, топовые огни, якоря и клюзы (слова-то какие!). Море. Вокруг - ничего, кроме волн. Первый шторм ("Ветер свистит в вантах, значит - больше пяти баллов"). Перламутровые утесы мыса Тюб-Караган. Арыки в парке Форта-Шевченко. Слепой верблюд неустанно ходит по кругу, приводя в движение водоподъемное колесо. Симпатичные змееныши копошатся в горячей лужице, заросшей зеленой ряской. Сайгаки, тушканчики, солончаки. Раскаленный до семидесяти градусов песок. Суша с отметкой двадцать восемь метров ниже уровня моря.

Еще больше впечатлений оставили люди. Борис Федорович Аншаков - капитан нашего гидрографического промерного бота ГПБ-506 ("Эй, там, на пятьсот веселом!"). Кок Боря, взявшийся откормить меня хотя бы до пятидесяти килограммов ("Самое главное на корабле - дружба с коком!"), его гитара и его песий из жанра гражданской, морской и блатной лирики.

Начальник отряда Юрий Васильевич Заячковский, всю войну прослуживший в подводном флоте, где и в мирное-то время опасно, как в бою. Чем он меня особенно поразил - ни слова о войне. Все его рассказы начинались одинаково: "Когда я был молод, холост и матрос..."

Завхоз Иван Иваныч, по прозвищу Ареометр. Был известен всей Астрахани тем. что не тонул в волжской воде, стоя в ней совершенно вертикально, головой вверх, и не шевеля ни единым пальцем. Выдал мне со склада брюки х/б, сшитые, видимо, но его фигуре, - в длину умещалась в них только половина меня. так что коленки выглядывали на улицу, в ширину же вошло бы два меня. Без ремня я мог ходить только придерживая "хэбэ" руками, а под ремнем брюки топорщились оборочками, как юбка плиссировка. Студенты-геологи Московского нефтяного института. Анатолий Ларченков - гитарист, баритон, аполлон, потенциальный победитель любого конкурса красоты (если бы они тогда проводились). Был вечно обречен на успех и умел им пользоваться. Завзятый театрал. Ремарки и реплики он повторял чаще, чем "здравствуйте" и "до свиданья": "Але, але, барышня, дайте мне две тыщи два нуля", - и: "Вот я и говорю, куды деньги деются?"

Двое фронтовиков, призванных в армию со школьной скамьи и вынужденных доучиваться после более чем десятилетнего перерыва. Танкист Виктор Немцев тысяча девятьсот двадцать шестого года рождения ("Двадцать пятый почти весь там остался"), рассказывавший о войне с такими шутками, намеками и прибаутками, что непонятно становилось: отчего у него половина лица обгорела и ухо свернулось, как сухой лист?

Несмотря на весь юмор, он казался мне чересчур закрытым и малодоступным для общения. Как потом выяснилось, его суровость я преувеличил. Рассказывали, что однажды в общежитии, когда однокурсницы собрались в театр и Любушке, двадцатилетней матери-одиночке, не с кем было оставить малышку, самой надежной нянькой оказался Виктор. Все очевидцы поражались, где нашлось столько нежности у солдата, в огне не горевшего и в воде не тонувшего. И как могли догадаться об этом зеленые, в общем-то, студентки. Сработала у них, вероятно, безошибочная женская интуиция.

Еще говорили, что как-то со стипендии отхватил он в заурядном гастрономе целую авоську примелькавшихся на страницах литературной классики, но наяву никогда и никем не виданных устриц. По такому случаю вся густонаселенная комната устроила "приобщение к аристократии", не сорвавшееся лишь потому, что граф Немцев, барон Волков, князь Вагидзе, виконт д'Персгудио и прочая новообращенная знать занюхивали эту мерзость простонародной, как онучи, сорокаградусной.

И все-таки, несмотря на всю скрытую в глубине души демократичность, танкист граф Немцев не считал меня заслуживающим многого внимания, относился ко мне несколько, как я понимал, пренебрежительно. А ведь человек, особенно старший, оставляет след в душе не только своей личностью, пусть даже самой необыкновенной, а еще и участием в твоей судьбе.

Совсем другим был разведчик-радист Артем Юнов. Родился в двадцать шестом ("Двадцать седьмой уже почти не воевал"), успел прихватить трудфронт, где, полуголодный, вкалывал на лесоповале, затем полтора года войны и шесть лет службы в Германии. После демобилизации - завод и вечерняя школа, золотая медаль, геолого-разведочный факультет нефтяного института. Больше всего любил вспоминать о дискуссиях, совместных делах и спортивных соревнованиях с немецкими комсомольцами деревни, где стояла их часть.

Много лет спустя, зрелым специалистом, кандидатом геолого-минералогических наук, снопа приехал он в те края для проведения разведки на нефть и на собрании, где не все удержались от слез, был удостоен звания почетного гражданина этого населенного пункта. Встретился со старыми знакомыми, ставшими к тому времени видными руководителями, обзавелся новыми, сблизился, в частности, с завхозом экспедиции, бывшим диверсантом-подводником и парашютистом Рудольфом Штеевином, взятым в плен в сорок четвертом в советском тылу под Мурманском. Познакомившись с русскими шахтами и лесоразработками, Оскарович, как называл его Артем, не принес домой зла к России. Беседовали и по-русски, и по-немецки они много и доброжелательно. Конечно, коллеги, если можно так сказать о бывших врагах. Но главное, пожалуй, в том, что немецкие солдаты в русском плену видели совсем другое к себе отношение, чем наши в гитлеровских концлагерях. И закономерно, хотя и поражало меня больше всего в тех еще первых Артемовых рассказах, - именно бывшие "сибиряки"-военнопленные выступили самой надежной опорой новых властей. Организаторами деревенского комсомола стали Артемовы друзья Курт Хассель, Вилли Камински по прозвищу Бруно.

Но не одни только неисчерпаемые были Артема оставляли след в моей душе. Весь он был какой-то разноликий. Спортивная легкость сочеталась в нем с солдатской закрепощенностью движений, полное отсутствие интереса к житейским благам - с жадностью к жизни. Непримиримость уживалась с доброжелательностью, свинцовый взгляд - с мягким юмором, хотя и не без оттенка издевательского студенческого хохмачества.

Мое воспитание он, сам того не замечая, взял в свои руки. Для начала прозвал меня юнгой. Долго и подчеркнуто пристально наблюдал, как много я см, причем мой живот все никак не отлипнет от позвоночника, после чего в присутствии всего отряда и половины экипажа изрек: "У тебя желудок раздваивается и в ноги уходит". В конце сезона помог мне купить на астраханской толкучке матросские брюки клеш шириной с Каспийское море и, когда я их примерял, заботливо посоветовал засовывать обе ноги в одну штанину, а другую оставить про запас. Между строк говоря, Артемов юмор отличался громоздким конструктивизмом. Пять лет носил я неизносимое флотское сукно, а перед самой дипломной практикой был удостоен еще одного ехидного замечания: "Что-то ты стал ноги слишком далеко в штаны продевать". И тогда я разорвал клёши на портянки. В жизни не было у меня лучших портянок!

Школа Артемового острословия не прошла зря, и поэтому впоследствии, когда его назначили главным редактором факультетской стенгазеты, я в единственном числе стал у него отделом сатиры и юмора.

Привлекала к нему людей его неистребимая любознательность: мир посмотреть и себя испытать - это стремление было постоянным двигателем его поступков. Уж, кажется, ему-то зачем? А вот поди ж ты, не находилось на всем курсе другого такого же большого любителя "не столь отдаленных"...

В таежной трущобе на реке Сыскансын-я, в 300 километрах ниже базы Северо-Сосьвинской партии и в 300 километрах выше Березова, Артем со своим другом Димкой Викторовым напоролись на топляк и сорвали винт лодочного мотора. Инструмента для ремонта не оказалось. Начинающим таежникам не хватило предусмотрительности - учиться каждый начинает на собственных ошибках! Положение нельзя было назвать безвыходным. Сплыть назад по течению не составило бы труда, а вот вверх на веслах с тонной груза не поднимешься. Но ведь там ждала продуктов оголодавшая партия! II ребята целые сутки работали геологическим молотком и напильником, стерли до костей мясо на ладонях, но починились-таки, использовав дужку от ведра. И дошли.

На следующий год в среднем течении Лены Артем оказался в роли начальника группы, состоявшей из него самого, местного парнишки и трех лошадей.

...В тумане едва виднелось устье правобережного притока - Толбы. Группе нужно было работать на том берегу, а она теряла время на этом, ибо не располагала баркасом для перевозки лошадей. Под руками оказались лишь две лодки, но скажите, какую домашнюю скотину можно перевезти в утлом челне? Самое большее - козу. А переправу вплавь, купание в студеной воде не выдержали бы даже закаленные сибирские коняги. И тогда, пораскинув мозгами. Артем со своим единственным подчиненным решили связать обе лодки борт о борт веревкой. Это было выдающееся достижение пытливой мысли, - соавторы тем самым изобрели катамаран. Правда, они этого не знали, да и слова такого тогда не существовало, но первого коня они сумели-таки уговорить, чтобы он стал передними ногами на корму правой лодки, а задними - на нос левой, и накрыли ему морду Артемовой телогрейкой, чтобы не хватила его оторопь, когда рассмотрит, какую непроходимую глупость удумали соавторы. Но даже телогрейка не обеспечивала абсолютной безопасности. Достаточно самой маленькой волны - и Орлик переступит копытами, лодка качнется, Орлик дернется, катамаран зашатается, и так далее, пока перепутанная масса копыт, рук, ног, веревок и лодок не совершит оверкиль, и... Но мохноногому так и не пришло в голову, на что обрекали его бывший и будущий солдаты в случае чего... Сногсшибательная методика переправы совершенствовалась с каждым рейсом, и внимание последней, третьей лошади отвлекали посредине реки душистыми травами и подсоленной горбушкой. Легенду о чудаковатых москвичах и их ковчеге до сих пор пересказывают, попыхивая трубками, старые якуты во всех чумах бассейна среднего течения Лены.

И еще одна история, обросшая полулегендарными подробностями.

Как-то в зимние каникулы в Карелию, в места, где не ступала нога человека, отправилась туристическая группа, к которой в последний момент примкнул Артем, там попала в пургу, сбилась с пути... Сели мальчишки и девчонки у телеграфного столба, смотрят с надеждой на единственного в отряде взрослого: "Не дай пропасть!" И закаленный ветеран войны, задавленный тяжким грузом ответственности, отдает суровый приказ: "Пилить столб!" А утром пурга утихла, и спасенные первопроходцы увидели в сотне метров поселок, недоумевающий, отчего же пропала связь с городом. И вы думаете, им хотя бы в устной форме поставили на вид? Ничуть не бывало. Сердобольные старушки кормили их наваристым супом из снетков и приговаривали: "Ах, бедненькие!" [Дочитав рукопись до этого места, главный геолог Мурманской арктической геологической экспедиции (МАГЭ), доктор геолого-минералогических наук Артем Юльевич Юнов высказался в том смысле, что юмор, конечно, имеет право на существование и что гипербола - литературный прием иногда допустимый, но в интересах истины он чувствует себя обязанным поправить увлекшегося автора. Все было не так: во-первых, не пилили, а рубили, во-вторых, не сам столб, а его "пасынок", то есть боковую подпорку, ни для чего не нужную, а посему, в-третьих, связь не прорвалась, н. в-четвертых, деревня не переполошилась, к тому же, в-пятых, находилась она не в сотне метров, а в двух километрах, в-шестых... Всего возражений было выдвинуто двенадцать, главным из которых было: "Но ведь действительно замерзли бы!" Внося по требованию героя поправки, автор допускает, что будет обвинен в издевательской интонации, против чего он может выдвинуть следующие опровержения: во-первых, издевательства нет и в помине, а во-вторых, мне было у кого учиться.

История и география, живопись и графика, слесарное и кузнечное дело, восточные языки и спорт - далеко не полный перечень Артемовых увлечений. За все он принимался горячо и страшно злился, если оказывался не первым... То он начинал заниматься боксом, то принимался писать этюды, с карикатур переключался на значки и брошки из мамонтового бивня и расплющенных двадцатикопеечных монеток. В работе у него постоянно была по крайней мере дюжина ножей: наподобие турецкого ятагана, эсэсовского кинжала, финки, навахи... На карте Артем отмечал все места, где оставил свой след, - Германия. Западно-Сибирская низменность, Алтай, Лена, 'Каспий, Камчатка, Кольский полуостров, Атлантика... Возможно, причиной всеядности было детство, не состоявшееся в четырнадцать и властно требовавшее своего.

[На этом месте главный геолог МАГЭ А. Ю. Юнов жалобно вздохнул: "Но ведь может сложиться впечатление о моей разбросанности. А в действительности... Я сам удивился, когда просмотрел в автореферате докторской список своих трудов. Представляешь, все они ложатся в одно направление - нефтяная геология континентальных окраин". Ну, просто беда с этими невымышленными героями. Никак не хотят взять в толк, что документальное произведение - не протокольное воспроизведение. Все же, чтобы исключить любые разночтения, заверяю: разбросанности не было. Была похвальная широта интересов.

После первой экспедиции выбор для меня был определен абсолютно точно - не просто геология, а Московский нефтяной институт, геолого-разведочный факультет, специальность "Геология и разведка нефтяных и газовых месторождений". Чтобы все как у Артема.

Год мы проучились вместе - я на первом курсе, он на ^ пятом. Когда я дошел до пятого, Артем уже снова жил в том же общежитии, в аспирантской комнате. Когда на следующий год я приезжал в командировку, поселился я, конечно, к нему. На чей-то старый пропуск Артем наклеил мою фотокарточку, ну, а подрисовать чернильным карандашом печать было для него не труднее, чем спилить (виноват, срубить) телеграфный столб.

Выбор самых необитаемых краев для студенческой практики был у меня ничем не ограничен - не было такой экспедиции, где бы не работали Артемовы однокурсники, однополчане, односельчане, коллеги по оперотряду, туристической секции, товарищи по интересам, друзья, приятели, знакомые. Л перед самым распределением услышал я от Толика Цикунова, годом раньше уехавшего на Камчатку, что медведи, которых мне так ни одного и не попалось за все мои многотрудные и опасные путешествия, бродят по полуострову несметными табунами. Ну мог ли я после этого мечтать о чем-то другом? Я не поинтересовался ни зарплатой, ни квартирой, ни даже работой. Свет для меня сошелся клином на самом краю земли.

Но, может, я абсолютизирую личные аномалии, может, другие геологи вовсе не такие, выбирали свою профессию по другим соображениям? Увы, такие же. С кем бы я ни делился, все пришли в геологию примерно так же.

Дальше

Оформление - Julia
наполнение - Салина Е.Ю. и Салин М.Ю.
автор материалов - Салин Ю.С.