Salin.Al.Ru
Биография
Публицистика
Беллетристика
Учебная литература
Наука
Фотоработы
ТАКАЯ НЕДОСТУПНАЯ ПРОСТОТА...

Ч. Лайель и А. Г. Вернер

А можно ли вообще ставить рядом два этих имени? Чарлза Лайеля знает каждый школьник. Это о его роли в формировании теории биологической эволюции неоднократно и с благодарностью упоминал Ч. Дарвин. Это лайелевское эволюционно-историческое учение проникло даже в географию - прямо из геологии и опосредованно через биологию. Это Ч. Лайель внес неоценимый вклад в формирование материалистического мировоззрения. Что . же касается геологии, то последние полтора столетия она развивалась в том направлении, которое задал ей именно Ч. Лайель.

Абрахама Готтлоба Вернера в школе не проходят. Образованный читатель знает лишь об его ошибках. А. Г. Вернер заблуждался, приписывая базальту водное происхождение. Будучи главой школы нептунистов, он недооценил роль внутренних сил, жара земного в образовании земной коры. Наконец, он не смог правильно понять строение Земли. Конечно, и он тоже сделал немало полезного (ведь не только за свои ошибки попал он в историю науки!), и все-таки, читая новейшие изыскания по истории геологии, трудно понять, чем же ему обязана современная геология?

А вот для авторов старинных трактатов все было ясно. Современник Вернера профессор Московского университета А. А. Иовский писал: "Первая эпоха [развития геологии] заключает в себе самые произвольные предположения. Вторая эпоха начинается с Вернера, который первый геогеническим мечтам противопоставил строгое наблюдение и точные исследования. Ему мы обязаны определением слоев Земли, хорошею треминологиею и строгим очертанием главных периодов, в которые образовались разные оскальности". Интересно мнение еще одного современника Вернера, писателя, переводчика и популяризатора науки А. Ф. Севастьянова: "Получа от одного из моих сочленов, бывшего во Фрейберге, рукопись геогнозии господина Вернера и прочитав оную со вниманием, столь пленился порядком, в ней находящимся, и точностью, с каковою каждая мысль выражена, что решился преложить оную на российский язык, тем паче что мы до сих пор на природном языке нашем не имеем ни одной книги, по которой бы сей приятной и полезной науке обучать было можно".

Ну, а как оценивал роль А. Г. Вернера сам Ч. Лайель? "Гениальность этого человека вполне заслуживала того удивления и тех чувств признательности и дружбы, которые питали к нему все ученики его; но чрезмерное влияние, оказанное им на мнения современников, повредило впоследствии успехам науки. Вред был так велик, что значительно " превысил пользу, доставленную его трудами". В чем же заключался этот вред? "Главная заслуга вернеровской системы преподавания заключалась в неуклонном направлении внимания своих слушателей на постоянные отношения наслоенности в известных минеральных группах...", но "в настоящее время ясно, что саксонский профессор ложно толковал многие из самых важных явлений даже в непосредственном соседстве с Фрейбергом".

Итак, вред заключался в ложности вернеровских толкований слоистого строения земного шара, толкований, распространяемых А. Г. Вернером на весь мир, но опровергаемых наблюдениями уже в пределах одного дня ходьбы от Фрейберга. Но, может быть, дело не в этом? Нет, как будто все правильно. "Первые исследователи были так поражены громадным горизонтальным протяжением однородных пород, что слишком поспешно составили мнение, будто весь земной шар окружен рядами различных водных формаций, расположенных вокруг ядра планеты подобно концентрическим слоям луковицы". Первыми исследователями были, конечно, А. Г. Вернер и его ученики.

Почему так много критиков?

И все-таки этот вывод выглядит поначалу довольно сомнительным. Много ли вреда может принести поспешно составленное мнение? Стоит ли оно такого критического внимания? Как ни странно, оказалось, что стоит. Известный философ Г. Спенсер излагает "гипотезу Вернера" в стиле иронического пересказа: "По всему пространству земного шара те же непрерывные слои лежат один на другом в правильном порядке наподобие лепестков луковицы". Далее он полностью развенчивает гипотезу. Невозможно представить, как могли образоваться такие лепестки. Но даже если бы и могли, все равно в действительности строение Земли совсем иное, - и в обоснование Т. Спенсер приводит многочисленные аргументы.

В хоре критиков начинают звучать голоса и наших соотечественников: "Первые наблюдатели явлений геогностических были до такой степени поражены этой однородностью горных пород в горизонтальном направлении, что вообразили даже, будто весь земной шар имеет строение луковицы, то есть будто непрерывные пласты различного свойства облекают, в виде черепьев, внутреннее ядро земное", - пересказывает лайелевские возражения Д. И. Соколов, основатель и первый редактор "Горного журнала".

Сомнения постепенно перерастают в уверенность: в этой "поспешной" конструкции "луковичных лепестков" что-то есть! Известный русский геолог прошлого века Н. А. Головкинский подтверждает это: "Послойно параллелизуя формации одной страны с формациями другой, мы обыкновенно не объясняем оснований, на которых держится наш метод, как будто он прост и непогрешим как аксиома. А всмотришься ближе, и возникает подозрение, что это не аксиома, а остаток полупоэтических, полуневежественных старых воззрений, по которым наружная часть земного шара состояла из непрерывных, концентрических, всюду одинаковых слоев".

Ситуация проясняется. Вспомним, что все свои исходные фактические данные геология получает в виде наблюдений разрозненных' точек, линий, фрагментов поверхностей. Возникает задача увязать все эти фрагменты в единое целое, представить, как ведут себя слои там, где мы их не видим. Это и есть задача построения геологической карты - пространства без "белых пятен". Топограф, говорят Э. Гринли и X. Вильяме, изображает то, что он видит, а геолог - то, чего не видит. И если верить Н. А. Головкинскому, оказывается, что в основе методов увязки лежит вернеровская модель луковичных лепестков! Домысливая невидимое, геолог представляет его устроенным по образу и подобию вернеровской луковицы. Такой же вывод делает и- Г. Спенсер: хотя на словах каждый геолог считает своим долгом раскритиковать "поспешные" вернеровские построения, все действия, которые он предпринимает при стратиграфических сопоставлениях, основаны на "тайном веровании" в гипотезу Вернера! Это верование настолько сильно, что его не могут поколебать никакие факты. Если непрерывность луковичных лепестков нарушена разломами земной коры, если слои разобщены долинами, проливами, геолог все равно соединяет их, называя при этом "первично непрерывными", "непрерывными в процессе формирования". Обнаружился неодинаковый порядок одних и тех же слоев - значит, они выделены неправильно, по "неправильным" признакам, или к одному и тому же слою отнесены части, "на самом деле" принадлежащие разным слоям. Вот и получается, что геолог смотрит на мир сквозь призму модели Вернера.

Злодей или герой?

Резкие столкновения мнений всегда вызывают интерес. Да если они еще выражены в такой форме... В самом деле, построения Вернера и наивны, и поспешны, и примитивны, да к тому же полупоэтичны-полуневежественны. Но ведь и это далеко не все. Вдобавок ко всем прочим грехам, Вернер был, как можно узнать из многих трудов по истории геологии, главой реакционного, лженаучного нептунистического направления. Не осталось необъясненным и широкое распространение этого учения в начале прошлого века: "Торжеству нептунизма способствовал страх господствующих классов перед материализмом и атеизмом после французской буржуазной революции", - утверждается в солидном издании "История естествознания в России". Борьба нептунистов с плутонистами, последователями шотландца Дж. Геттона, была борьбой реакции и прогресса, за ней стояли классовые интересы, - соглашается и Ф. Гернек из ГДР.

Противостоянию школ А. Г. Вернера и Дж. Геттона английский исследователь Ф. Д. Адаме находит параллели в истории небесной механики, при этом Геттона он сравнивает с Коперником. Построения же Вернера, по оценке Ф. Д. Адамса, аналогичны птолемеевым - и те и другие оказались приемлемыми для церкви и понятными публике.

Один из крупнейших английских геологов XIX века А. Седжвик писал о "вернеровской бессмыслице, которую в него вколотили". Его соотечественник и современник У. X. Фиттон обвинил вернеровскую школу в том, что она препятствовала дальнейшим открытиям. "Его влияние, - говорит об А. Т. Вернере видный историк геологии А. Гейки, - оказалось по большей части губительным с точки зрения высших интересов геологии". Вернеровская система, по мнению немецкого геолога Э. Хаармана, препятствовала всякому прогрессу, и даже, продолжает он обвинения, духовный внук А. Вернера А. Буэ, ученик вернерианца Р. Джеймсона, соглашается, что смерть саксонского профессора послужила исключительно прогрессу геологии в Германии. "Догматик Вернер", - навешивает ярлык Э. Хаарман; "первый крупный догматик в геологии", - вторят ему американские популяризаторы науки К. Л. Фентон и М. А. Фентон. Чего же боле? Нет, пожалуй, с Вернером все ясно... Разве мог такой человек не принести вреда?

Только как может ученый принести вред своими трудами, своим авторитетом? Прецеденты еще поискать надо, да и найдешь ли? Ну, допустим, птолемеева геоцентрическая схема была ошибочна, и пользовалась она полным, безоговорочным, абсолютным признанием. Но до появления схемы Коперника она служила, и очень даже неплохо, основой любых астрономических и навигационных расчетов. И Птолемея ли следует винить в том, что церковь препятствовала признанию и распространению гелиоцентрической системы?

Ученые и философы Возрождения выступали с чрезвычайно острой критикой многих положений Аристотеля. Но опять-таки главная причина бунта коренилась в догматизации наследия древнегреческого мыслителя, в запрете всяческих дискуссий на темы, затронутые Аристотелем. Но он-то сам здесь при чем? А Вернер еще, в отличие от Птолемея и Аристотеля, никогда не канонизировался, никем не ограждался от критики...

Нет, не могу я представить научных трудов, приносящих вред. Обвиняют, правда, используя очень уж знакомые выражения, сторонники движения континентов, мобилисты - своих противников фиксистов, приверженцы органической теории происхождения нефти - неоргаников, но это еще, как говорится, с какой стороны посмотреть...

Так что даже негативные высказывания в адрес Вернера вызывают реакцию совсем не ту, на которую рассчитывали их авторы. А если учесть еще и противоположные мнения...

Сам Лайель, первым бросивший камень, говорил о гениальности Вернера, о теплых отношениях к нему всех учеников.

Знаменитый путешественник, географ и геолог, первый исследователь Анд и Амазонии, Александр Гумбольдт называл Вернера основоположником геологической науки.

Еще более знаменитый ученый, палеонтолог, зоолог, с работ которого ведет свое начало сравнительная анатомия, ' французский академик Жорж Кювье считал Вернера основоположником точной науки о Земле.

Александр Броньяр, прославившийся вместе с Кювье пионерными разработками в области применения палеонтологии для стратиграфии, говорил, что именно Вернер превратил геологию в настоящую науку.

Тот же вывод делает и цитировавшийся ранее в нашем тексте известный немецкий геолог прошлого века Бернгард Котта: "Истинно научный характер получила геология, под названием геогнозия, только со времен Вернера".

На рубеже XIX-XX веков австрийский палеонтолог и стратиграф, автор классических трудов по эволюции беспозвоночных Мельхиор Неймайр удостоил Вернера титула "отца геологии".

Немецкие историки науки К. Гуммель и Ф. Даннеман в первой четверти нашего столетия сравнивали роль Вернера в геологии с ролью Линнея в ботанике и зоологии.

И в наше время "отец геологии" вызывает не меньшее почтение. Крупные американские стратиграфы Карл Данбар и Джон Роджерс называли Вернера великим ученым.

Подобное цитирование можно было бы продолжать и продолжать. Но и приведенных высказываний вполне достаточно, чтобы прийти к выводу: Вернер в оценках своих и наших современников выглядит научной величиной, колеблющейся от минус до плюс бесконечности.

Каким он был

"Один из тех гениев, которых Природа с младенчества, кажется, назначает к преобразованию наук - Вернер, известный по необыкновенным дарованиям, обязан был преподавать Минералогию в самой колыбели сей науки, во Фрейберге в Саксонии". Таким "высоким штилем", ныне не столь обычным, как это было в начале XIX века, пишет о своем учителе крупный французский геолог Ж. Ф- Добюиссон де Вуазен. Абрахам Готтлоб Вернер родился в 1749 году в саксонском местечке Верау. Предки его на протяжении трех столетий были связаны с горным делом и металлургией. Как пишет сам А. Г. Вернер в автобиографии, в двух- трехлетнем возрасте он больше всего любил играть образцами минералов. В четыре года, научившись читать, знакомится он с отцовскими словарями и книгами по минералогии. За успехи в учебе Абрахам Давид Вернер дарил сыну небольшие коллекции камней. Неудивительно, что будущий "отец геологии" уже в школьные годы мог определять минералы, прекрасно знал их применение и местонахождения, имел представление о строении гор.

В восемнадцатилетнем возрасте А. Г. Вернер поступил в саксонскую горную академию, находившуюся во Фрейберге - городе, где побывал ранее Петр I и где учился также М. В. Ломоносов. Подготовка специалистов для горной науки была здесь приближена к практике. В рудниках и шахтах, от опытные рудокопов А. Г. Вернер узнавал многое, впоследствии вошедшее в его собственные курсы лекций.

После Фрейберга А. Г. Вернер продолжил образование в Лейпцигском университете, где изучал философию, историю, иностранные языки и юридические науки. Здесь написал он в 1774 году свою первую научную работу "О внешних признаках ископаемых тел", получившую сразу же широкую известность и составившую целую эпоху в минералогии.

В 1775 году двадцатишестилетний ученый был приглашен занять кафедру минералогии во Фрейбергской горной академии, где и преподавал далее в течение 42 лет. Ему был положен оклад 300 талеров в год. Как отмечают историки, редко школа платила так мало за так много.

"Он излагал свое учение с таким искусством, что слушатели приходили в восторг; он умел поселить в них не только наклонность к науке, но даже пристрастие", - пишет Ж. Ф. Добюиссон де Вуазен. Личное обаяние, энтузиазм, редкостная ясность речи, многогранная эрудиция, "скалоподобная" убежденность в правильности своего учения, - считает историк геологии Карл Циттель, - принесли ему беспримерный педагогический успех. "Великим оракулом геологии" назвал Вернера Жорж Кювье. В маленький саксонский городок стремились люди из всех стран Европы и Америки с единственной целью - слушать лекции А. Г. Вернера. Многие даже в зрелом возрасте принимались за изучение немецкого языка только для того, чтобы как можно обстоятельнее вникнуть в его теорию.

А. Г. Вернер преподносил свой предмет с широчайшим охватом сопредельных дисциплин" Мало того, что совершенно обособившиеся ныне отрасли - минералогия, горное дело, собственно геология - представали в его изложении единым целым, саксонский профессор выстраивал длиннейшие причинно-следственные цепи: как структура Земли предопределяет рельеф и распределение месторождений и далее размещение промышленности, развитие ремесел и цивилизации, миграцию рас, распространение языков, военную стратегию и успехи в войнах.

У него не было привычки, как у иных современных лекторов, - подняться на кафедру и отбубнить заранее написанный текст. Многие занятия проводились непосредственно в шахтах, на скальных обнажениях. А. Г. Вернер творил на глазах восторженных слушателей. Он приходил в такое возбуждение и тратил так много энергии, что вся его одежда промокала насквозь от пота, и перед следующим выходом на публику ему приходилось переодеваться.

Правда, и этот общеизвестный факт получал толкование в зависимости от оценки вернеровской роли в развитии геологии. К. Л. Фентон и М. А. Фентон, которых трудно заподозрить в симпатиях к главе нептунистической школы, интерпретировали это свидетельство совсем по-другому: вот ведь какой немощный был догматик, даже на обыкновенной лекции совершенно выбивался из сил! Ну разве по плечу вызывающему жалость человеку, читалось между строк, совершить что-то значительное?

Но тогда откуда бралось могучее воздействие на аудиторию? "Толпы учеников его, восхищенные до энтузиазма своим учителем и тою наукою, которую он преподавал им, рассыпались по всему земному шару", - сообщает

Д. И. Соколов.

До самозабвения преданный науке, А. Г. Вернер так и не женился. Своих "академистов" Учитель щедро одаривал заботами и вниманием. Он часто приглашал учеников к себе, особенно если у него гостили в это время знаменитые ученые. Многие находили у Вернера дом и кров. Один из способнейших его воспитанников, впоследствии геолог с мировым именем, Леопольд Бух прожил у учителя целых три года. Бедных студентов Вернер кормил обедами и, даже уезжая ненадолго из Фрейберга, не забывал вносить за них плату за обучение. Мог ли такой человек не заслужить "удивления и чувств признательности и дружбы" со стороны окружающих?

И все же не личные достоинства Вернера определяют его значимость в науке. Не все ли нам равно сейчас, хорошими или плохими людьми были Архимед, Евклид, Коперник? Что с того, что Аристотель шепелявил и любил наряжаться? Они облагодетельствовали человечество результатами своих исследований, и этого более чем достаточно. А сколько хороших людей прожили, не оставив никакого следа? ["Не стоит так пренебрежительно отзываться о хороших людях, - написал в этом месте на полях рукописи И. С. Сидоров, - только потому, что они не оставили следов в науке. Они оставили след в душах тех, с кем соприкасались. Благодаря им, человечество не звереет, а, может быть, даже становится лучше. Иначе и наука не была бы нужна". И. С. Сидоров - геофизик по образованию, ныне специалист в области информатики, поэт, автор широко известной песни "Люди идут по свету".]

Проанализируем повнимательнее, в чем состоял вернеровский вклад в науку.

Теория и ее объект

Как ныне общепризнано, ни одна естественно-научная теория не относится непосредственно к самим фактам действительности, а только к идеальным пределам, которые мы мысленно ставим на их место, заменяя таким образом непосредственные данные придуманными моделями.

В представлении каждого, кто видел кристаллы, их огранка идеально правильна. И все же это лишь поверхностное впечатление. При любом мало-мальски внимательном изучении оказывается, что кристаллов без отклонений от правильных геометрических форм не существует. Тем не менее в теории кристаллографии за основу принимаются именно эти идеализированные формы, без отклонений.

Идеализируя, мы должны отвлекаться, абстрагироваться от всех несуществующих, случайных, не относящихся к делу деталей. Можно было бы, например, устроить проверку, действительно ли у всех реальных треугольников - деревянных, пластмассовых,' металлических - сумма углов равна 180°. Но делать этого никто не будет, потому что если бы мы и получили какой-то иной результат, все равно источник расхождения мы искали бы в дефектах самих измеряемых фигур, неточности замеров, ошибках вычисления - в чем угодно, только не в идеальном треугольнике как объекте геометрической теории. Именно такие объекты позволяют нам устанавливать закономерности, выводить неочевидные следствия, выявлять необходимые логические связи между несвязанными, казалось бы, вещами. Оперируя конкретными, реальными предметами, ничего этого мы бы сделать не смогли.

О роли идеальных моделей в практической деятельности очень выразительно сказал великий мыслитель итальянского Возрождения Галилео Галилей: "То, что происходит конкретно, имеет место и в абстракции. Было бы большой неожиданностью, если бы вычисления и действия, производимые абстрактно над числами, не соответствовали затем конкретно серебряным и золотым монетам и товарам. Но знаете ли..., что происходит на деле и как для выполнения подсчетов сахара, шелка и полотна необходимо скинуть вес ящиков, обертки и иной тары; так и философ - геометр, желая проверить конкретные результаты, полученные путем абстрактных доказательств, должен сбросить помеху материи, и если он сумеет это сделать, то уверяю вас, все сойдется не менее точно, чем при арифметических подсчетах".

Нетрудно представить, как можно "скинуть вес тары и помеху материи" в случае с реальными кристаллами, - обнаруженные выбоины, бугорки, желобки, царапины, валики, искривления следует спрямить, чтобы получить идеальную геометрическую форму. Если в геометрии Евклида все фигуры строятся из точек, а точка - это "то, что не имеет частей", процедуру идеализации можно свести к последовательному уменьшению размеров реальных пространственных объектов до такого предела, меньше которого уже ничего быть не может. Такой объект не может делиться на части - часть ведь должна быть меньше целого.

Наиболее отчетливо устанавливается процесс идеализации в "мысленном эксперименте" Галилея. Из наблюдений можно вывести: чем более гладкими будут шар и наклонная плоскость, тем с более устойчивым ускорением шар будет катиться вниз по плоскости. Можно экстраполировать эту тенденцию до предельно мыслимого конца: представить себе идеально гладкий шар, движущийся по идеально гладкой плоскости. Это и будет теоретический объект модели, именно с ним и проводил Галилей свой мысленный эксперимент. Движение шара вниз по плоскости будет ускоряться, движение вверх по плоскости - замедляться. Чем меньше наклон плоскости, тем меньшим будет ускорение или замедление, тогда естественным оказывается вывод, что при горизонтальном положении плоскости не будет ни ускорения, ни замедления, то есть движение останется равномерным.

Однако при построении фундаментальной модели, призванной служить основанием разветвленной теории, недостаточно "скинуть вес тары", или отвлечься от "привходящих", "случайных помех", как говорил Галилеи в Других местах своего "Диалога о двух главнейших системах мира - птолемеевой и коперниковой", - другими словами - от несущественных факторов. Гораздо труднее отказаться от учета факторов существенных.

Первым ученым, отважившимся на отвлечение от существенных факторов - сопротивления среды ("Я хочу также, чтобы вы отвлеклись от сопротивления, оказываемого воздухом своему разделению..."), тяготения и любых прочих сил, - и был сам Галилеи, сформулировавший свой закон инерции.

Общеизвестно, что непосредственно наблюдаемые явления приводят не к закону инерции Галилея - Ньютона, а к основному закону динамики Аристотеля: любое тело стремится к состоянию покоя. Прилагая постоянную силу, равномерно движется по дороге лошадь с телегой. Вспомним хотя бы старого знакомого Фридриха Крауса фон Циллергута: "Когда весь бензин вышел, автомобиль вынужден был остановиться. И после этого еще болтают об инерции".

Четыреста лет назад аргументация полковника была бы воспринята без всякой иронии и убедила бы любого ученого. Вот разве что автомобиль и бензин пришлось бы заменить чем-нибудь более современным той эпохе.

Вернемся теперь к геологии. Проанализируем, как строились на основе идеализации, освобождения от "помех материи" и отвлечения от существенных факторов объекты геологической теории.

Для установления закономерностей в распределении полезных ископаемых необходимо прежде всего нанести имеющиеся данные на карту. Первые высказывания о возможности использования карт для этой цели советский историк геологии А. В. Хабаков находит у Герона Александрийского. Во второй половине XVIII века появляются площадные карты распространения и границ отдельных пород. И наконец, на рубеже XVIII и XIX веков появляются настоящие геологические карты, на которых отображается распределение стратифицированных, залегающих один на другом, комплексов пород.

Несмотря на кажущуюся простоту и самоочевидность решения перейти от изображения распространения типов горных пород к нанесению непрерывных слоев или слоистых толщ, именно здесь и кроются главные теоретические трудности и тонкости. Конечно, карта распределения горных пород не предоставляла почти никаких возможностей для выявления закономерностей в распределении полезных ископаемых (как известно сейчас, закономерности в поведении некоторых компонентов различны для разных слоистых толщ, и выявить их, не отделив одну от другой, чересчур сложно). Конечно, наблюдения в областях развития слоистых пород сразу показали, что изменение свойств (в том числе и содержаний полезного ископаемого) вдоль слоя происходит гораздо медленнее, чем поперек, что протяжение любой залежи вдоль слоистости гораздо больше, чем поперек. И все же, как бы далеко ни простиралась залежь, она всегда имела ограничение сбоку. Наблюдение неизбежно приводило к выводу, что слой - это тело, длина и ширина которого много больше толщины. Каким образом отображать в теоретических конструкциях, в моделях природные феномены с явно выраженной тенденцией? Стараться строго следовать наблюдениям,-стремясь к фотографически точному отображению объекта, не допуская преувеличений, искажения действительности, или пойти на явное нарушение соответствия, доведя до крайнего выражения самую характерную черту?

Можно усмотреть много общего в разрешении этой дилеммы в геологии и в физике.

В механике Галилея - Ньютона анализируется поведение того же объекта, что и в механике Аристотеля, - движение тела, "предоставленного самому себе". Будем параллельно анализировать и поведение геологического объекта - распространение "слоя самого по себе".

Итак, у Аристотеля: любое тело, предоставленное самому себе, стремится к состоянию покоя. Так же безукоризненно решают аналогичную проблему и многие геологи, не согласные с Вернером, - слой они определяют как тело, которое тянется в длину и ширину много дальше, чем в толщину. Возразить невозможно: никакое тело не движется бесконечно долго, в какой-то момент оно останавливается, никакой слой не тянется бесконечно далеко, где-то кончается и он. Но, как справедливо утверждают философы, слишком хорошая модель бесплодна. Что полезного можно извлечь из приведенных физической и геологической моделей, какие далеко идущие, практически эффективные научные конструкции можно основать на них?

Исследуя творческий метод Ньютона, С. И. Вавилов пишет: "Многие этапы истории науки сопровождались сознательным закрыванием глаз до поры до времени на группы фактов и целые области явлений, усложняющих задачу". Закроем глаза на то, что все тела в конце концов останавливаются, все слои где-то заканчиваются. Это приведет к формулировкам: "Тело, предоставленное самому себе, стремится сохранить свое равномерное и прямолинейное движение". "Слой сам по себе не имеет ограничений сбоку".

Геологи, не принимающие это определение слоя, конечно же, правы. Но это - правота добросовестного наблюдателя Протагора, предшественника Аристотеля, утверждавшего, что окружность касается прямой не в одной точке. Это правота трезвомыслящего полковника Ф. К. Циллергута, любившего определять понятия. Процедура же конструирования А. Г. Вернером теоретических геологических объектов выглядит безукоризненной. Ведь от наблюдения реального "громадного горизонтального протяжения" слоев до идеализации - протяжения через весь земной шар - всего один шаг, напрашивающийся сам собой. Если и есть в науке другие примеры столь же блестящей идеализации, то они связаны с именами таких гигантов, как Евклид, Галилей, Ньютон.

Что же касается несоответствия действительности, то ведь мы закрывали глаза не насовсем, а до поры до времени. Будем действовать методом последовательного приближения к действительности. Построив исходные модели движения "тела, предоставленного самому себе", и распространения "слоя самого по себе", на следующем шаге вспомним про "целые области явлений, усложняющих задачу".

"Если на тело не действует никакая сила, оно сохраняет состояние покоя или равномерного прямолинейного движения". Эта формулировка известна всем, имеющим хотя бы незаконченное среднее образование, так звучит закон инерции Галилея - Ньютона.

А вот другая формулировка: "А по сему под именем - слоя можем разуметь все пространство однородной объем-лемости земного состава, коего две стороны, большей частью почти параллельные, распространяются в длину и ширину на неизмеримую даль, ежели они не прерываются долинами и плоскими углублениями". Так А. А. Иовский, излагающий взгляды А. Г. Вернера, определяет понятие слоя. В это определение необходимо добавить ещё и такие разновидности боковых ограничений слоя, как изменение состава пород вдоль слоя, срезание его несогласиями, разломами и размывами, но принцип подхода уже достаточно ясен.

Итак, что мы выиграли в результате обходного маневра? Прежде всего, удалось ввести понятие сопротивления среды (в механике Аристотеля оно не имело никакого смысла), вообще понятие силы как всего того, что нарушает равномерное и прямолинейное движение тела; удалось ввести понятие изменений состава и несогласий как всего того, что прерывает распространение слоя. Другими словами, уже на следующем этапе после "великого шага в сторону" удалось отобразить всю многогранную действительность.

А. Г. Вернер и фундаментальная модель геологии

Выяснение роли А. Г. Вернера в построении теоретических основ геологии наталкивается на значительные трудности. Главная из них - необходимость составлять представление об его конструкциях по чужим переложениям.

"Вернер питал сильное отвращение к письменному труду; он написал только одно драгоценное сочинение о металлоносных жилах, и затем его уже никогда нельзя было убедить написать что-нибудь, кроме немногих и коротких заметок, не содержавших развития его общих воззрений", - сообщает Ч. Лайель. Как жаловался Ж. Кю-вье, А. Г. Вернер не ответил даже на письмо об избрании его членом Парижской академии наук.

И все же перу А. Г. Вернера принадлежат две публикации, содержащие, вопреки утверждениям Ч. Лайеля, развитие его общегеологических воззрений. Противники какого-нибудь направления редко бывают точными при изложении этого направления и особенно при характеристике его представителей. Рукописное же наследие А. Г. Вернера насчитывает 80 томов. Интересно, столь же сильное отвращение к письменному труду питали Дюма-отец и Юлиан Семенов? Вот публиковал саксонский профессор, и в самом деле, мало. Известен случай, когда его рукописи пришлось выкрасть, чтобы увидеть их напечатанными.

Основной источник информации о вернеровских построениях - это записи лекций "великого оракула геологии", сделанные его учениками и последователями. На русском языке, кроме названной уже книги А. Ф. Севастьянова "Геогнозия, или Наука о горах и горных породах", есть также перевод с французского первого тома "Учебной книги геогнозии" Ж. Ф. Добюиссона де Вуазена. Полнейшим и надежнейшим является восьмитомный "Учебник минералогии" Франца Амброза Ройсса на немецком языке; два последних тома этого учебника посвящены вернеровской геогнозии. Наконец, существуют современные публикации по результатам изучения рукописного наследия А. Г. Вернера и документов Фрейбергской горной академии.

Некоторые авторы забывают, правда, упоминать, что излагают вернеровские разработки. В те времена не было еще моды ссылаться на предшественников. Впрочем, и ныне эта мода принята не всеми. В начале же XIX века теория "фрейбергского реформатора" была у всех на устах, она стала как бы всеобщим достоянием и потому вроде бы. ничьей. Однако даже песни, у которых "слова и музыка народные", имеют своих авторов. Сличение подобных книг с другими, в которых источник указывался, позволяет с несомненностью установить происхождение описываемых научных конструкций во всех случаях.

Чтобы объективно оценить значимость вклада А. Г. Вернера в современную геологию, надо отделить луковичную модель от других научных результатов саксонского профессора, который был, помимо всего прочего, еще и главой лагеря нептунистов. Будем оценивать по отдельности вернеровские взгляды на то, как устроена Земля, и его представления о том, как она образовалась.

Проще всего определиться с его историко-геологическими интерпретациями (как формировалась Земля), но не в том смысле, чтобы обосновать собственное мнение - .какое из направлений лучше ("реакционный нептунизм", "отсталый катастрофизм" или "передовой эволюционизм"), скорее наоборот - чтобы отказаться от любых интерпретаций в пользу интерпретируемой теории строения земных недр, остающейся незыблемой, как ее ни истолковывай. Историко-геологические объяснения - скоропортящийся продукт, они приходят и уходят, а структурная основа геологии остается навсегда. Между тем более всего повредил авторитету А. Г. Вернера именно его нептунизм, который для многих заслонил все его заслуги перед геологией.

Господствует точка зрения, что вернеровская модель-лишь плод ограниченности геологических познаний ее автора. Типично высказывание, например, Г. Спенсера: "Основываясь на видимых наблюдениях, представляемых земной корой в небольшом округе Германии, и наблюдая постоянный порядок, в котором пласты лежат один над другим, а также свойственные каждому из этих пластов физические признаки, Вернер заключил, что подобные пласты следуют один за другим в том же порядке по всей поверхности земного шара".

Даже если бы и в самом деле единственной фактической основой для А. Г. Вернера послужила Саксония, при построении модели это совершенно естественно: "...какой-нибудь маленький клочок земли, на котором природа соединила много формаций, может,- считает А. Гумбольдт, - подобно настоящему микрокосму, натолкнуть опытного исследователя на очень правильные соображения об основных истинах геологии".

В общем-то, даже и это не обязательно. Увидел ли Резерфорд хоть один атом, прежде чем предложил свою планетарную модель? Вряд ли Вернер говорил и даже думал о луковице, предлагая свою слоистую модель Земли, - луковицу, скорее всего, придумал Ч. Лайель в стремлении найти возможно более издевательскую форму изложения вернеровских представлений, - но если бы это было и так, все равно никакого криминала здесь нет. Откуда возникает у автора идея предложить ту или иную модель - дело его глубоко личное, можно сказать - интимное.

"Когда б вы знали, из какого сора, - признается Анна Ахматова, - растут стихи, не ведая стыда!"

Главное, чтобы модель работала, выполняла свое предназначение. Галилеевская идея инерции, например, ведет происхождение вообще из другой науки - из астрономии. Понадобилась она по чисто полемическим соображениям - чтобы опровергнуть аргументацию противников Коперника, согласно которой тела, брошенные вверх, должны были бы упасть на другое место, если бы земля вращалась. Но от этого закон инерции ничего не потерял в роли основания механики. Так что имел Вернер право и на пресловутую луковицу, чтобы по ее образу и подобию представить внутренность Земли.

И все же факты говорят о другом. Хотя сам он, действительно, не выезжал за пределы Германии, использовал он результаты геологических наблюдений по многим странам разных континентов. Далеко путешествовали, проводя геологические исследования, его ученики. Леопольд Бух выезжал в Италию, Францию, Скандинавию, чтобы изучить геологическое строение этих стран методами Вернера. Еще больше путешествовал А. Гумбольдт. Вер-неровские ученики работали также в России, Англии, Испании и ее заморских территориях, и т. д., и т. п. Многие результаты их исследований становились известными учителю "и подавали ему случай, - как пишет Д. И. Соколов, - поправлять свою геогнозию; но большая их часть служила ему сильною подпорою".

Таким образом, вернеровская модель базировалась не только на данных собственных исследований ее автора, а на всем фактическом материале современной А. Г. Вернеру геологии. Модель оказалась поразительно жизнеспособной, что признавали даже ее противники.

Отметив, что геологи на словах отвергают принципы, которыми на деле пользуются, Г. Спенсер заключает: "Хотя гипотеза луковичных лепестков и умерла, но дух ее продолжает жить какой-то трансцендентальной жизнью в умозаключениях даже ее противников".

Модель "луковичных лепестков" никогда не умирала. Она была лишь дополнена и детализирована впоследствии.

"Луковичный лепесток" модели Вернера -теоретический объект, заданный процедурой построения

Можно было бы подумать, что объект вернеровской модели получен в результате простейшей экстраполяции: увидел Вернер в обнажении слой, протягивающийся далеко-далеко, и представил, что он тянется еще дальше, вокруг света. Но "луковичный лепесток" - не образ, а теоретическая конструкция, он строится, хотя и очень просто. Просто, как все фундаментальное.

Задолго до Вернера был известен закон Стено: выше значит моложе. Но этот закон оставлял без ответа вопрос: а как устанавливать одновозрастность? Вернер предложил устанавливать равенство возраста по сходству пород. Пока горные породы сменяли одна другую в каждой последовательности без повторений, противоречий не возникало. Но затем повторения были обнаружены - например, известняк попадался как ниже песчаника, так и выше него, и т. п. Ниспровержение Вернера последовало безоговорочно.

Тем не менее теоретическая конструкция осталась. Просто было признано, что горные породы - это "плохие" признаки, и вопрос был поставлен так: где найти новый фактический материал, который можно подогнать под старую модель? Материал был найден, им оказались окаменелые остатки древних организмов. Это открытие сделал английский инженер В. Смит.

Сначала все шло хорошо. Окаменелости разных видов сменялись в каждой из наблюдаемых последовательностей без повторений, сами последовательности в разных местах были одинаковыми. Последовательность смены окаменелостей оказалась прекрасным рабочим инструментом. Она позволяла наносить слои на карту, устанавливать их конфигурацию, размеры, после чего можно было уже оценивать запасы полезных ископаемых, задавать направление поисков, восстанавливать геологическую историю. Вся последовательность была поделена на интервалы, получившие названия геологических систем - сулур, пермь, юра, и т. д. Интервалы были в свою очередь поделены на части, те - на еще более мелкие части.

Бурный прогресс в геологическом изучении обширных территорий в начале прошлого века принес и много неприятных открытий. Как констатировал Г. Спенсер, по мере того, как геология продвигалась вперед, не раз оказывалось: если в одном месте окаменелость А сменялась окаменелостью В, то в другом месте обе они обнаруживались в одной и той же точке или сменяли друг друга в обратном порядке. Открытие, в свое время оказавшееся достаточным для ниспровержения Вернера, не привело к ниспровержению Смита. Почему?

Очевидно, последовательность руководящих признаков стала настолько необходимым инструментом, что без нее оказалось уже невозможным дальнейшее Продвижение вперед. Снова был поставлен вопрос: если использование всего исходного материала не гарантирует однозначности и непротиворечивости построений, то как отобрать ту часть, которая приведет к удовлетворительному результату?

Вернеровские "луковичные лепестки" используются и поныне. Это означает, что поставленная задача была как-то решена.

Хорошо, конечно, что она все-таки была решена, плохо только, что решена она была именно как-то... И потому спустя двести лет после Вернера пришлось искать ее окончательное решение. Напомним его в немногих словах.

В качестве исходного было принято отношение "выше - ниже" между двумя точками. Из отношений между точками выводились отношения между признаками. Далее из. Признаков строились последовательности, среди них выбиралась наилучшая в качестве геохронологической шкалы, с помощью шкалы устанавливались возрастные отношения. Все точки наблюдения данной изученной территории, имеющие одинаковый геологический возраст, объединялись в один слой или в одну слоистую толщу. Этих понятий достаточно для того, чтобы определить понятие "согласный комплекс" - такой набор слоев, каждый из которых соприкасается только с двумя другими - вышележащим, непосредственно более молодым, и нижележащим, непосредственно более древним.

Это определение будет необходимо для дальнейшего изложения. Обратите внимание пока на такие важные детали: для каждого слоя предусмотрено ограничение только сверху и снизу, сбоку же он ничем не ограничен, что равносильно утверждению об отсутствии конечности в боковом направлении, или, то же самое, - о бесконечной протяженности. Однако и сверху и снизу он имеет право соприкасаться только с непосредственно соседствующими слоями. Соприкосновение с любым другим слоем или с каким-нибудь неслоистым объектом (гранитным массивом, кварцевой жилой и т. п.) ему запрещено. Короче говоря, в согласном комплексе нетрудно узнать вернеровскую луковицу.

Нет ничего удивительного в том, что с помощью формальной процедуры удалось так легко и естественно построить вернеровскую модель. Ведь сама последовательность однозначных определений строилась как формализация, логико-математическое уточнение приемов и представлений традиционной геологии, а традиционная геология, в свою очередь, есть не что иное, как прямое воплощение вернеровских идей.

Модель и действительность

Открытому признанию модели Вернера препятствовала исчезающе малая сфера применимости этой модели самой по .себе. В самом деле, попробуем представить ее наглядно.

От границы до границы любой изучаемой территории тянутся непрерывные слои, причем в одинаковом порядке по отношению друг к другу. Слои могут при этом как угодно изгибаться (но не до вертикали, иначе изменится их порядок), могут раздуваться и сокращаться в мощности (но не до нуля, иначе они перестанут быть непрерывными) .

В этой модели не находят себе места ни разломы, нарушающие непрерывность слоев, ни прерывания слоев проливами, речными долинами, другими отрицательными формами земной поверхности, ни опрокинутые залегания. Иначе говоря, чтобы модель работала, необходимы идеальные условия, этого на самом деле не бывает, следовательно, модель неприложима к действительности, - заключает геолог. И зря. Условий, в которых соблюдается закон инерции, тоже не бывает в действительности - никому еще не удавалось изготовить идеально гладкие шары и идеально гладкие плоскости и поместить их к тому же в абсолютно несопротивляющуюся среду, оградив от действий магнетизма, тяготения и т. п., и все-таки закон инерции считается приложимым к действительности.

Начнем с того, что требуемые идеальные условия в геологии, в отличие от физики, встречаются - есть такие участки, где и пласты тянутся, в самом деле, без перерывов, и разломов нет, и опрокинутых залеганий тоже. Однако это утешение очень слабое. Какую-то сферу применимости найти при этом можно, но она будет так мала по сравнению с безбрежным океаном геологической действительности! Но разве так должен ставиться вопрос? Конечно, нет, а поставили его именно так.

Постепенное приближение к действительности

Автора "луковичной модели" обвинили в том, что он не заметил (проигнорировал, не сумел предвидеть и т. д.) разломов, размывов, других явлений многогранной геологической действительности, в том, что его модель слишком проста, наивна, поспешна, что она опровергается даже в горах поблизости от кафедры А. Г. Вернера, докуда саксонский профессор, не большой любитель путешествовать, по-видимому, так и не добрался.

Но с тем же успехом можно обвинять Галилея и Ньютона, не заметивших (проигнорировавших, не сумевших предвидеть и Т. д.) тяготения, сопротивления среды, магнетизма, электричества и всех других многогранных черт физической действительности при формулировке закона инерции. Модель, описывающая поведение теоретических объектов, вовсе не предназначена для того, чтобы отражать все черты реальной действительности. Она и обязана быть простейшей (если угодно - наивной, примитивной). От нее требуется лишь, чтобы она позволяла охватывать все многообразие при своих дальнейших усложнениях и дополнениях, для которых она должна играть роль надежного фундамента.

Да, многие факты не укладываются в модель луковичных лепестков. Но это так же справедливо, как и то, что замедление движения тела в сопротивляющейся среде не укладывается в галилеевско-ньютоновский закон инерции. Однако закон инерции, пополненный понятием о сопротивлении среды, позволяет полностью описать движение любых реальных тел в любых реальных средах. Более того, лишь принятие закона инерции как исходного и позволяет ввести само понятие сопротивления. В динамике Аристотеля оно не имело никакого смысла. Только закон инерции позволяет определить понятие силы как всего того, что отклоняет движение тела от равномерного и прямолинейного.

Вернеровская теория строения Земли неотличима в этом смысле от галилеевско-ньютоновской механики. Любые отклонения поведения слоев от требований луковичной модели определяются как несогласия. Если многие явления и не соответствовали исходной модели, то они вписывались в модель, пополненную понятием несогласий. Более того, так же, как и силы в механике, несогласия в геологии могли быть введены только на основе исходной модели - как отклонения от нее. Ведь для определения отклонения, аномалии надо сначала определить понятие нормы, эталона: если отклонение - то от чего, если аномалия - по сравнению с чем?

Любая реальная ситуация должна раскладываться на две части - факты, соответствующие модели, и отклонения. Для отклонений далее строятся дополнительные модели. Это, например, деформации в кристалле, обусловленные неравномерным поступлением материала, действием силы тяжести или направленного давления во время кристаллизации, это замедление, ускорение движения тела, искривление траектории под действием тяготения, магнетизма, сопротивления среды. Аналогично и в небесной механике: когда на основе кеплеровской кинематики и допущения о притяжении планет Солнцем Ньютон сформулировал закон всемирного тяготения, отклонения от кеплеровских орбит могли рассматриваться как опровержения закона. Такие отклонения были впоследствии найдены, для "спасения" закона были выдвинуты гипотезы о возмущающем воздействии других масс. Некоторые возмущающие массы были найдены, другие - нет. Отклонение орбиты Меркурия оставалось необъясненным вплоть до построения общей теории относительности, но это, естественно, не привело к отказу от закона всемирного тяготения. Модель, в которой он оставался^всегда справедливым, по-прежнему использовалась и по-прежнему приносила многочисленные практические результаты.

Именно это - эффективность модели вместе со всеми необходимыми дополнениями - и является главным, или, вернее, единственным, критерием удачности выбора модели. Попытка уличить в неработоспособности фундаментальную модель, лишенную дополнений, приводит к анекдотическим последствиям.

В чем, собственно, был не прав бедный полковник Ф. К. Циллергут, усомнившийся в существовании инерции на основании достоверного наблюдения: "Бензин кончился, и автомобиль остановился"? Не в том ли, что он пытался приложить к действительности закон инерции без необходимых дополнений - трения, тяготения, сопротивления воздуха? Ну, а разве почтенные ученые Ч. Лайель, Г. Спенсер, Д. И. Соколов, Н. А. Головкинский и их единомышленники, имя которым - легион, умозаключали не так же? Они ведь тоже подвергали сомнению (больше - осмеянию!) вернеровскую модель саму по себе, без дополнений...

И хотя роль вернеровской модели в геологии аналогична роли закона инерции в физике, судьба этих двух фундаментальных положений в истории науки оказалась резко неодинаковой. Если закон инерции был по достоинству оценен и использован при построении физики как современниками Галилея и Ньютона, так и нашими современниками, то модель Вернера была подвергнута жестокой и несправедливой критике, хотя (парадоксально!) в качестве основы геологии она использовалась всегда и противниками Вернера, и его сторонниками, и геологами, не подозревавшими даже об ее существовании. С легкой руки Ч. Лайеля любое пополнение и усложнение луковичной модели преподносилось как ее опровержение. Когда же факты противоречили образу "Вернера, недопонявшего очередное что-то такое", от них, так сказать, абстрагировались. Ни один из критиков не упоминает, что первое определение несогласий и их первая классификация (превосходящая, кстати, по уровню логической строгости большинство современных) принадлежит именно А. Г. Вер-неру, и так же, как и все его построения, "пленяет порядком, в ней находящимся, и точностью, с каковою каждая мысль выражена".

Наверное, ошибался и Вернер. Но ведь и Ньютон тоже ошибался. Был Вернер и нептунистом. Это такая же объективная истина, как и то, что Ньютон был богословом. Но основой всей геологии является геологическая карта, а настоящая геологическая карта - это карта, показывающая распределение в пространстве стратифицированных тел-лепестков "луковичной модели". И, видимо, давно пора образованному читателю знать не только об ошибках Вернера. Справедливость восторжествует, если вместе с Галилеем, Ньютоном, Дарвином в школе будут проходить и Вернера.

Роль генезиса, истории, причинности в судьбе модели Вернера

Огромную роль в оценке, вернее в недооценке, "луковичной модели" сыграли чисто философские мотивы. Вернеровские построения оказались не соответствующими основным требованиям, предъявляемым в геологии к теоретическим конструкциям: генезис (происхождение), история, причинность. Эти требования, обязанные своим происхождением трудам Ч. Лайеля, сохранились в чистоте и неприкосновенности до нашего времени. Геология для большинства геологов - это история Земли. "Обосновать несостоятельность разного рода агенетических проектов совершенствования геологической науки" стремятся Р. А. Жуков и его единомышленники, ленинградские геологи, разработавшие собственное направление совершенствования геологии. На мой вопрос на Всесоюзном семинаре "Экосистемы в стратиграфии" в октябре 1978 года во Владивостоке: "Считаете ли вы, что права называться теоретическими заслуживают только причинные построения?" В. А. Красилов (автор нескольких книг по общей и региональной стратиграфии) ответил безоговорочно: "Да". Подобное отношение глубоко укоренилось в сознании геологов. Нельзя сказать, что геолог усваивает такой образ своей науки с первого курса института,-- устойчивые представления о ней формируются уже в школе на уроках географии и природоведения.

Теории действительно могут быть генетическими, историческими, причинными. Но не обязательно. Ни одному из этих требований не отвечает геометрия - наука, долгое время служащая эталоном совершенства теоретических построений. Кристаллография, которая была типичной геологической дисциплиной - описательной, генетической, исторической и причинной, после разработки выдающимся русским ученым Е. С. Федоровым математически строгой систематики кристаллов перешла в разряд точных наук. Успех Е. С. Федорову обеспечил лишь сознательный отказ от всяких генетических объяснений, так как "... в общем виде задача построения математической теории форм кристаллов в связи с условиями образования, вероятно, настолько сложна, что для ее решения потребуется добрый десяток ученых масштаба Гаюи и Федорова". К этому выводу приходит крупный советский философ и биолог А. А. Любищев, известный миллионам читателей как герой книги Д. Гранина "Эта странная жизнь". Упомянутый им Р. Ж. Гаюи -основоположник кристаллографии.

Не находит себе места причинность в механике. Ньютон, стремившийся построить физику по образу и подобию геометрии, часто подчеркивал необязательность выяснения причин для изучения явления.

Более правильное, чем в современной геологии, отношение к генезису и причинности существовало в долайелевской геологии.

Первый русский минералог, академик В. М. Севергин пишет: "Признаки, от местоположения и в е р о я т н о г о (выделено В. Севергиным. - Ю. С.) происхождения взятые, весьма ненадежны... Ничто так не зыблемо, как вероятие; а какое же наше здание, которое утверждено на зыблющемся основании?"

Как видим, вернеровские построения не должны отвергаться из-за их несоответствия предъявленным геологами философским требованиям (генезис, история, причинность), так как сами эти требования не обязательны.

Может показаться, что вернеровские построения ничего не объясняют и потому не отвечают основному философскому требованию к науке всех времен: теория должна быть объясняющей. Но объяснения могут быть не только причинными, как думают, вероятно, почти все геологи. Согласно современной точке зрения, объяснить явление, объект - значит подвести его под закон, установить его закономерную связь с другим явлением, объектом. Объяснить закон - значит подвести его под теорию. Объяснить теорию - значит подвести ее под более общую теорию. Законы Кеплера объясняют движение планет, хотя ни слова не говорят о причинах. Закон всемирного тяготения объясняет кеплеровские законы, а теория относительности является объясняющей для ньютоновской механики, нисколько не удовлетворяя нашу любознательность относительно причин.

Но при чем здесь объяснение? - может возмутиться читатель. - Разве механика станет понятней, если мне скажут, что она частный случай гораздо более непонятной теории относительности?

Дело здесь, по-видимому, в том, что само понятие "объяснение" прошло большую эволюцию. Сначала, конечно, "объяснить" и в науке означало "сделать понятным". Но что это такое? - возникал вопрос. Ведь как бы ты ни изощрялся в облегчении чужого понимания, к каким бы далеким и наглядным параллелям, аллегориям и метафорам ни прибегал, всегда найдется кто-то, кто заявит упрямо: "А я все равно не понял!" И с другой стороны, насколько бы строго ты ни держался темы, избегая уводящих в сторону ассоциаций, всегда будут и такие, кто поймет все и так, без разжевывания, если, конечно, сам предмет этого стоит. Нет, чужое понимание - слишком субъективный показатель...

Было время, когда физики принимали критерий Уильяма Томсона, лорда Кельвина (помните, температурная шкала Кельвина, градусы Кельвина?): понять суть явления - значит суметь построить его механическую модель.

В общем-то, поначалу казалось, что все так и должно быть. Сущность газового давления удалось понять, пред- -ставив молекулы газа чем-то вроде биллиардных шаров, беспорядочно стукающихся о стенки сосуда. Строение атома сразу стало доступным для зримого представления, лишь только в качестве его модели была выбрана Солнечная система, а та, в свою очередь, стала понятной, когда Солнце вообразили большим шаром, вокруг которого обращаются маленькие шарики - планеты.

Но впоследствии механические аналогии стали пробуксовывать. Передачу на расстояние электромагнитного воздействия Дж. К. Максвелл смоделировал, заполнив пространство колесиками и шестеренками. Что ж, более понятным для публики электромагнетизм стал, но насколько механическая картина отображала физическую (не механическую в данном случае!) суть явления, откуда было взяться надежде, что выводы по "понятной" модели подтвердят наблюдениями моделируемого явления?

Замена одного явления другим таит в себе опасность ухода в сторону, потери сути дела. Например, проблему прослеживания слоев от скважины к скважине, выбора - какой пласт одной скважины соединять с каким пластом другой скважины - профессор Ю. А. Воронин пояснял с помощью аналогии, на примере женихов и невест, которые должны подобрать себе подходящую пару. И что с того, что аудитория моментально понимала все насчет женихов и невест? Представляя себе по тому же образу и подобию попарное объединение пластов, она оказывалась дезориентированной. А попытка найти наиболее древний во всех скважинах пласт с помощью той процедуры, которая предназначена для выявления лучшего спортсмена года среди всех штангистов, прыгунов и прочих атлетов, приводила к абсурдным результатам.

Как видите, сбить с толку такой подменой доверчивую публику - это еще полбеды, хуже, когда неудачные ассоциации заставляют самого автора решать совсем не ту задачу, которую он хотел бы решать.

Кроме того, подобный подход имеет и естественные границы. Далеко не у всякого явления, известного современной науке, есть механические или житейские аналогии. Ну какое может быть хотя бы отдаленное подобие соотношению неопределенностей: точно фиксировать в любой момент можно либо координаты движущегося электрона, либо его скорость, но никогда - и то и другое? Разве хоть один из окружающих нас предметов, будь то биллиардные шары, теннисные мячики, яблоки или груши, ведут себя столь странно? Нет, сказать, что многие явления, установленные наукой, не имеют аналогии в наших привычных образных представлениях, - значит сказать слишком мало, правильнее будет признать, что ни одно явление в науке не имеет полной аналогии в жизни, и поэтому лучше не объяснять одно явление с помощью другого. "Предполагать, что научное объяснение метафорично, значит, путать научную теорию с библейскими притчами", - заключает канадский философ Марио Бунге.

Дальше

Оформление - Julia
наполнение - Салина Е.Ю. и Салин М.Ю.
автор материалов - Салин Ю.С.