Salin.Al.Ru
Биография
Публицистика
Беллетристика
Учебная литература
Наука
Фотоработы
ВОЙНА ИДЕЙ

Вместо заключения

Предыдущей главой я хотел было завершить книгу, но многочисленные критики которых я попросил оценить рукопись, воспротивились этому намерению. "Была поставлена задача: геология несовершенна, раз она не может разобраться с Восточной Камчаткой, надо повысить уровень ее логической строгости, чтобы восточнокамчатские проблемы решались бесспорно и однозначно. Так или не так? - требовали они ответа. - Будет решение, тогда мы признаем правильными все твои рассуждения, ну а на нет и суда нет..." В самом деле, если в первом акте драмы на стену вешают ружье, то в последнем оно должно выстрелить.

Что ж, давайте разбираться. Можно ли считать откровенный, нескрываемо субъективный рассказ о состоянии камчатских дел постановкой задачи? Нет, моя глубокая неудовлетворенность расплывчатостью и неопределенностью геологических доказательств служила лишь психологической мотивировкой личного выбора: я не хочу заниматься такой наукой, в которой никого ни в чем нельзя убедить, ничего невозможно окончательно установить даже для самого себя, если, конечно, не играть с собой в поддавки. Мотивировка выбора и постановка задачи - разные вещи. Что здесь дано и что требуется доказать? Дано: геология плохая, требуется: сделать ее хорошей? В математике такое вряд ли сошло бы за постановку.

Но можно, в конце концов, и принять упрек таким, как он сделан. Разве в задаче, кроме постановки и ответа, ничего больше нет? Хороший школьный учитель, и тот никогда не ограничивается проверкой результата. Он считает своим долгом проанализировать всю последовательность вывода. Случается, ученику ставят высокую оценку, даже если у него ответ и "не сходится".

То же нередко и в науке. Продукт, побочный для данной задачи, иногда оказывается более ценным, чем запланированный. Неужели алгоритм прослеживания слоев, пригодный для любых толщ и любых территорий, имеет меньшую значимость, чем расшифровка геологического строения одного лишь района - Восточной Камчатки?

Представьте себе, что спортсмен объявляет о намерении побить рекорд на дистанции десять километров. Цель не была достигнута, хотя по ходу удалось превысить прежнее достижение в беге на пять километров. Успешной или неуспешной следует считать попытку? Наверное, лучше было бы, если бы, кроме "лишнего" рекорда, пал и атакуемый рубеж. Конечно, построить теорию, позволяющую распутывать противоречия всех сложнейших территорий, подобных Восточной Камчатке, и попутно дающую возможность прослеживать любые нефтеносные слои от скважины к скважине, было бы неплохо, но увы... Пока этого нет. Отсюда, правда, не следует: "И не будет". Промежуточный финиш, и вся борьба еще впереди...

О, это было бы прекрасно,-добившись победы, воскликнуть торжествующе: "Ну, что я говорил!" Только, может, восклицать все же не стоит? Непредубежденным исследователям и так все будет ясно, а предубежденным...

В середине прошлого века венгерский врач Игнац Земмельвейс установил, отчего в акушерских клиниках Европы погибала почти каждая третья роженица. Причиной оказался трупный яд, который переносили сами врачи, не отмывавшие рук после вскрытий. И хотя И. Земмельвейс, введя в обиход хлорную известь, снизил смертность в своей клинике практически до нуля, никто из коллег не согласился с его рекомендациями. После тринадцати лет бесплодной борьбы за идею врач умер в психиатрической больнице. Нетрудно понять позицию акушеров - ведь согласие с И. Земмельвейсом означало для них признание собственной вины в многочисленных смертных исходах.

Геология - не гинекология, ошибка исследователя земных недр не ведет к чьей-то гибели, но шансов на рождение истины в спорах здесь все же не намного больше. Как, впрочем, и в любой другой науке. Есть афоризм: "Если бы аксиомы геометрии затрагивали интересы людей, они бы опровергались". Но в научных дискуссиях нет результатов, не затрагивающих интересов людей, вовлеченных в конфликт. Аксиомы геометрии, когда они устанавливались, и были предметом разногласий, тоже затрагивали интересы людей и тоже опровергались.

Представьте себе, что вы долго и упорно что-то доказывали и вдруг выяснилось, что были не правы. Что же, согласиться, что жизнь прошла зря? На это способны лишь те, кто верит в свои возможности и надеется, что и после крутого поворота, начав с нуля, еще в состоянии что-то совершить. Научные битвы никогда не заканчиваются подписанием акта о капитуляции. Одна из сторон просто теряет активность, уходит в глухую оборону, но не сдается. Более того, историки науки утверждают, что окончательно спор прекращается лишь тогда, когда представители какого-то лагеря просто вымрут естественным образом.

Наука - это война, война без начала и конца, и слабым здесь делать нечего. "Никому не покорись, прав ты или нет" - такой жизненный принцип исповедовал мой знакомый по камчатскому полевому отряду, уголовник-рецидивист с большим стажем работы по ту сторону колючей проволоки, где не покориться и остаться человеком - одно и то же. Конечно, формулировка не выглядит бесспорной, но уж если ты прав - не покорись, действительно, никому. И все упирается в главное - прав ты или нет?

Однажды я уже встал на путь, ведущий не туда. И поэтому, выбирая новое направление, долго анализировал, как надо перестроить геологию, чтобы она была доказательной и практически эффективной. Несколько лет, посвященных изучению философии, логики, математики, вооружили меня надежными критериями оценки научных конструкций. Все, что не отвечало самым жестким требованиям, безжалостно отбрасывалось в ходе построения.

Затем я занялся историей геологии: искал корни простейшей научной конструкции, лежащей в фундаменте науки о земных недрах, как в основании физики лежит закон инерции. Основополагающей оказалась "луковичная модель" Вернера. Конечно, я углубился в вернеровскую проблематику, в вернеровскую эпоху, в труды Вернера, о Вернере, за Вернера и против Вернера. Мне говорили:

к чему такое сознательное сужение кругозора, разве нет других достойных людей? Нет, личности, равной А. Г. Вернеру, в истории геологии не было, и я не жалею о времени, затраченном на осмысление его научных результатов. Потому что теперь я знаю не только как строить науку, но и - с чего начинать, чтобы когда-нибудь прийти к богатой и строгой теории, которой окажется под силу решение всех восточнокамчатских проблем. И пусть до финиша дойду не я сам, но чтобы когда-то это стало реальностью, я должен идти, пренебрегая окольными путями. Только вперед, в схватку, навстречу опасностям.

Следующие страницы, дающие представление о характере научных конфликтов, не претендуют на документальность, но не надо воспринимать их и как беспочвенную фантазию, где все происходит по воле автора.

...Каким бы открытым ни был диспут по переписке, он никогда не заменит непосредственного контакта с противостоящим лагерем. Причем даже бурные споры на совещаниях недостаточны. На конференциях всегда хватает отвлекающих моментов - чьих-то еще докладов, гипотез, воинственный пыл аудитории там не сфокусирован на одном тебе, а посему лучше всего прийти в чужой институт, представиться директору: здрасьте, я такой-то, хочу выступить у вас на такую-то тему, - только тогда ты полностью вызываешь огонь на себя. Конечно, это страшновато. Но, как писала канадская спортивная газета, плох тот хоккеист, который избегает кровавых столкновений.

Научные споры бывают двух типов. Участники дискуссии совместно ищут истину, признают чужие сильные стороны и соглашаются, хотя бы изредка, с убедительными Г аргументами. В полемике главная цель - доказать свою правоту, уличить твердолобую оппозицию, обнажить все ее недостатки, выставить перед публикой в нелепом виде. В дискуссии спорят противники, пасссивная зрительская масса только мешает, в полемике сталкиваются враги, и без аудитории, ради которой и ведется схватка, чрезвычайные психические перегрузки теряют смысл. -

Хочешь выстоять в тяжелой дискуссии - готовься к беспощадной полемике. Мой рейд пролегал через столицы и научные центры. Было предусмотрено посещение главного геологического учреждения Академии наук и главного научного института Министерства геологии.

И вот мы стоим лицом к лицу, готовые к поединку, - я и аудитория. Мало того, что их много, а я один. Мне не дано никаких прав и возможностей, у них есть все. Они могут критиковать, подмечать малейшие мои недостатки, тонко иронизировать или грубо издеваться надо мной, я же могу только защищаться, не переходя в контратаку, - это было бы воспринято как добровольная сдача позиций. Но равенство все же должно быть, неравная борьба не имеет смысла. Их общей силе я должен противопоставить свою, персональную силу. Вот он я, раскрылся, нате, бейте!.. Если, конечно, сможете. И мы еще посмотрим, кто кого... Если бы не считал, что я один - это не так уж и мало, разве стоял бы тут перед вами в боевой стойке?

Ощущение, как перед тяжелым переходом в горах. Собираясь в экспедицию, мечтаешь о рюкзаках, перевалах, непокоренных вершинах, но вот приготовления позади, наутро долгожданный поход, и становится жутко. Не спишь всю ночь, начинаешь заранее, с ужасом переживать, как ноет сердце, стиснутое безжалостными лямками, как напрягаются до боли мускулы и рот со всхлипом глотает воздух на последних метрах подъема.

...Под изучающими, недоверчивыми взглядами начинают мелко дрожать руки, пересыхает в горле, становятся влажными ладони и обязательно приходит в голову какая-нибудь несуразная мыслишка: "Забыл носовой платок! А вдруг понадобится... мало ли что..." А паника уже захлестывает все сознание: "Да при чем же здесь платок?! Я же, кроме первой фразы, вообще ничего не помню! Как же я буду выступать?"

Когда-то меня поразило признание нашего академика:

"Волнуюсь перед каждым выступлением". Каждым, хотя счет давным-давно идет на тысячи! Выходит, такое не только у меня, и стыдиться этого не следует? Пожалуй, даже наоборот. Анализируя задним числом все свои доклады, понимаешь, что уверенность в себе обычно подводит. Речь получается сухой, невыразительной, а потом и в ответах на вопросы, в прениях трудно реагировать на резкие повороты в обсуждении; самые удачные ответы - "как надо было" - приходят, когда поезд уже ушел. Нет, эта знакомая взвинченность, неприятное возбуждение, как будто через тебя пропускают электрический ток, все это не так уж и плохо, - успокаивают глубинные слои сознания. Стоит только открыть рот, произнести первую фразу, ту самую, единственную, которая только и болтается в памяти, и сразу появится спокойствие, ничего не надо будет мучительно припоминать, все придет само, чуть только понадобится.

И вот первые слова прозвучали. Теперь можно не волноваться до конца доклада. А что будет потом... Неизвестность полная. Надо быть собранным, готовым ко всему... Что ж, это и есть авантюра - предприятие с непредсказуемым концом. Точно так чувствуешь себя на утлой "казанке" с двадцатисильным "Вихрем" в штормовом море. Да, я сильнее стихии, но чуть-чуть удачи не помешает.

Сегодня аудитория явно оказалась излишне полной. Много затесалось зевак, но это народ, в общем-то, безобидный. Сидят себе, смотрят во все глаза, шевелят ушами, как локаторами, - кто, зачем, с какой подоплекой, чья взяла. Так иные поклонники Каиссы пропускают в изложении партии всякие там 18. Фе2-е4, а выуживают комментарии: "После такого сильного хода у Мекинга явно не выдержали нервы, и он засуетился".

Не многим опаснее раздобревшее начальство, которому надо продемонстрировать хоть какой-то минимум научной активности. Вопросы они задают тщательно выверенные, пригодные на все случаи жизни, для докладчика нетрудные, а самое главное - не требующие от самого спрашивающего хотя бы приблизительного понимания доклада. У нашего бывшего зама по экспедициям, ныне, к счастью для экспедиций, пенсионера, был, например, такой коронный вопрос:

- А как у вас обстоят дела с полезными ископаемыми?

Больше всего мешают делу полузнающие псевдоспециалисты. Выслушав какой-нибудь перл: "Инвариантна ли ваша система терминов относительно операций перекодирования и смены знака, сохраняет ли она при этом свойство эмерджентности?" - не скажешь ведь все, что думаешь. Как учил меня когда-то мой руководитель, мудрейший Роман Львович, при ответе нельзя позволять себе ни малейшего раздражения. Даже если вопрос злонамеренный, надо отвечать на него так, будто он задан вполне доброжелательно. Даже на самое идиотское возражение ты обязан реагировать спокойно, терпеливо разжевывать элементарные вещи. Даже если тебе придется в ответе дословно процитировать хоть половину своего только что отзвучавшего выступления, словесные конструкции вроде: "Как я уже говорил..." - недопустимы. И никогда не забывать об улыбке! Конечно, в этом значительный элемент эстрады, но иногда и у разбитного конферансье не грех поучиться. У нас ведь с ним немало общего, обоим приходится работать с публикой.

Но до чего же изматывает эта борьба одной левой, необходимость демонстрировать уважение к тем, кто этого не заслуживает!

И вот наконец повеяло настоящей опасностью. На театре военных действий вступила в дело тяжелая артиллерия. Председатель разрешает задать вопрос обладателю поднятой руки из второго ряда, просит его представиться аудитории и докладчику. Я в этом нисколько не нуждаюсь, да и вряд ли есть кто-то в зале, кто не знал бы нашего Льва, но таков регламент. Мне надо собрать все свой силы, потому что на легкие вопросы рассчитывать недальновидно.

Для всех Лев был профессором Валерием Анатольевичем Максимовым. Свое прозвище он получил за львиный темперамент, за пышную гриву, победно развевавшуюся по ветру, когда он мчался с мячом к неприятельским воротам, вламываясь в гущу защитников и расшвыривая их по сторонам резкими финтами. От разящих ударов Льва бледнели вратари и испуганно вздрагивали штанги. По жизни он шел как по футбольному полю, на котором Лев менял галсы и румбы так непоследовательно и внезапно, что пристроившиеся в хвост преследователи веером рассыпались по зеленому газону, пытаясь воспроизвести хотя бы с запозданием и замедлением невоспроизводимый львиный слалом. То он принимался учиться по шестичасовой рабочей неделе, проводя остальное время в разъездах с командой мастеров класса "Б", за которую его взяли играть "девяткой" - центром нападения. То вгрызался в Платона, Спинозу и Гегеля, заявляясь даже на экзамен по минералогии с Плинием под мышкой.

В конце учебы заявил во всеуслышание, что на периферии он ничего не потерял и найти не рассчитывает, в Москве он родился, москвичом и помрет. Пристроился в НИИ, где было от кандидатов и докторов не протолкаться. Несколько лет писал мне на Камчатку плаксивые письма - в институте оказалось нечего делать. Единственное, что требовалось от молодого специалиста, - чтобы под ногами не путался, серьезным людям не мешал заниматься серьезным делом. На среднеазиатских нефтяных промыслах, проблемами и перспективами которых, судя по плану научно-исследовательских работ, Лев занимался в поте лица, хватало и своих толковых геологов. Располагая гораздо большими возможностями, они оперативно обрабатывали свеженькие, только что полученные данные, потом за ненадобностью передавали материал своим, среднеазиатским научным сотрудникам, а те, обсосав его до косточки, спихивали дальше по эстафете, и где-то в конце длинной очереди, позади даже всех своих московских коллег, стоял наш приунывший Лев. "Понимаешь, мы делаем все то же самое, что и местные геологи, только намного позже и хуже".

Львиный протест против нетерпимого статус-кво оказался экстравагантным, но на что-то обыкновенное он был просто неспособен. На работу в родной НИИ Лев приходил теперь с одной авоськой, в коей неприкрыто и вызывающе дразнил бедных кадровиков избитый футбольный мяч, и в институтском дворе с девяти до шести перед' окнами директорского кабинета на глазах широкой общественности отрабатывал пасы, финты и удары.

"Если ты, имея полную свободу, московские возможности общения и гору материала, не можешь усмотреть в ней ничего нового, до тебя незамеченного, родить красивую идею, - писал я с далекой периферии, - то признай себя импотентом, но и в профессионального футболиста не надейся переквалифицироваться, потому что такие и там не нужны". Идею Лев родил еще до получения моего письма, не просто красивую - захватывающую, как все его сольные проходы и завершающие удары.

Напора у Льва хватило бы на пятерых. Развить успех для него, истосковавшегося по живому делу, было так же элементарно, как выиграть силовую борьбу на пятачке у чужих ворот. Доктором наук он стал первым и пока что единственным из всего нашего выпуска.

А потом впервые между нами пробежала черная кошка. Правда, Лев был здесь ни при чем. Посильный вклад внес мой шеф... Кстати, этот оборот был у него излюбленным поводом для юмора: "Свой вклад, выражаясь языком сберкассы... Ха-ха-ха..." Узнав о том, что профессор Максимов мой друг студенческих лет, он многозначительно посмотрел на меня: "Ты соображай, это же твой будущий оппонент!" И я сразу почувствовал себя приговоренным к какой-нибудь выходке, лишь бы доказать (кому, всем? Да нет же, себе в первую очередь!), что никакого особого "внимания" к нужному человеку нет и в помине.

За выпадом дело не остановилось. На ближайшей конференции, на которой свела нас судьба и общие интересы, я задал профессору тяжелый вопрос, поставивший под сомнение все его выводы. Собственно, никакого стремления доказать свою независимость в том не было, но и бережным отношением к противнику здесь тоже не пахло.

- Но если ключевое в вашей теории понятие одновременности остается без определения, не получается ли, что в основании ваших построений лежат туманные житейские соображения?

- Нет, это не так, - совершенно спокойно произнес

профессор Максимов и, не приведя никакой аргументации, замолчал, предоставляя возможность председателю перейти к другим вопросам. Я глазам своим не мог поверить. Несгибаемый, неуловимый, непобедимый Лев не принял вызова, уполз за край ковра! Вся аудитория была свидетельницей, что он только не сказал "сдаюсь", все прочие атрибуты поражения были налицо.

...Я слишком поспешил с выводами. Профессор Максимов деловито и обстоятельно отвечал многочисленным заинтересованным и вдруг, как будто вспомнив о какой-то мелочи, взглядом разыскал меня в зале:

- Да, кстати, ваше возражение не может быть принято, потому что, во-первых... - Далее последовало и "во-вторых", и "в-третьих", на что я оперативно отреагировать не смог, ведь мне слова для ответа регламент не предоставлял, да я бы и не сумел им воспользоваться, потому что сидел уже совершенно демобилизованный, довольный своей легкой победой. Наглядно проучил меня профессор, ну что ж, не последний день живем, неудачи для того и даются, чтобы на них учиться.

...Да, профессор Максимов - противник серьезный, это я знал слишком хорошо, и поэтому, когда во втором ряду возвысилась над окружающими его мощная спортивная фигура, я весь внутренне напрягся, перебирая в уме всевозможные варианты его вопросов из вполне обозначившегося между нами круга разногласий. Но предугадать направление атаки Льва не удавалось никому на футбольном поле, не удалось это сегодня и мне.

- Разве вам неизвестно, что от определения, которым вы пользуетесь, Эйнштейн в последующих работах отказался?

Не зря я беспокоился. Мне сразу стало жарко, вспотели ладони, пересохло в горле. Первая реакция - я не знаю, что ответить. Но не стоит спешить со сдачей. Несколько секунд у меня есть. Надо успеть. Прежде всего, на науку это не похоже, это война не идей, а скорее характеров. Лев элементарно хочет посадить меня в галошу перед всей почтенной публикой. Так, так, это сразу сужает мой сектор для поиска выхода. На что он рассчитывал? Чтобы ответить обоснованно, надо знать всего Эйнштейна. Лев уверен, что я всех работ корифея современной физики не читал и потому возразить не смогу. Правильно он думает, я не физик, а геолог, да и не было у меня такой энциклопедической абстрактно познавательной цели. Но изменение позиции в самых фундаментальных вопросах не могло остаться незамеченным, и если в таких изложениях, как у Мандельштама, Фейнмана, нет о нем никакого упоминания, значит, его не было и у самого Эйнштейна. Лев просто блефует, но и совсем с потолка взять мифические высказывания оя не мог. Не такой он простачок, чтобы дать схватить себя за руку. Значит, что-то было, что можно при желании интерпретировать около.

Не слишком я затянул паузу? Нет, кажется, уложился в допустимый интервал. Формулировка ответа не требует времени, пока произношу первое слово, - любое, вводное, ничего не выражающее, пригодное на все случаи жизни, - появится и второе, и третье, и пятое, и десятое, а когда отзвучит второе, полный текст будет готов.

И все-таки я недооценил профессора Максимова. Он дал мне успокоиться, отвлечься на других противников и вдруг в зале раздалась его негромкая реплика с места:

- Этот вывод я опубликовал раньше вас! Удар был нокаутирующим - неожиданным, безупречно рассчитанным, профессионально точным, молниеносно исполненным. Удар ниже пояса.

А почему, собственно, ниже? Только потому, что мне больно? Нет-нет, так можно в излишнем рвении к объективности оправдать любого, кто тебя бьет. Было допущено нарушение регламента.

Регламент - не выдумка бюрократов. "У кого еще есть вопросы?" - обращается к публике председатель. Пока тянется вся эта небольшая церемония, ты получаешь драгоценные мгновения на передышку, успеваешь разгрузить внимание и память, хоть немного расслабиться, набрать в легкие воздуха. Реплика с места - как удар до гонга. Ты еще не собрался, еще не принял боевую стойку, ты же совершенно беззащитен!

Нет, такое нельзя оставлять безнаказанным!.. Но почему? Снова потому, что мне больно? Ведь ни один нормальный человек не примет всерьез такой пустячок- нарушение регламента! Но тут было и что-то еще... Ага, ясно! Ведь это перевод обсуждения в околонаучное русло, намек на нарушение этики! Здесь нет и не может быть логической аргументации.

Надо, срочно надо выйти из состояния шока! Ответить хоть что-то... Ах да! Спасибо, дорогой профессор, за суровую науку. Ваш прием здесь будет очень к месту.

- Я думаю, что к решению наших проблем это имеет довольно косвенное отношение.

Теперь - вести действия на два фронта! Половиной головы работать с аудиторией (а вдруг там еще кто-то, с кем вполсилы не справишься?), вторую половину - на поиски окончательного ответа.

большие полушария идут враздрай, под черепной крышкой - скрежет, но нужно еще не терять и вида. Спокойнее, спокойнее... Вовремя ты мне подкинул выигрышный вопросик, милый, мне думать не надо, давно обдумано и передумано, и ответ - из домашних заготовок, все выверено до запятой, до акцента и жеста, вроде как поставил пластинку и слушаешь себя будто со стороны... Нет, мне сейчас не слушать себя надо, а использовать паузу, дать волю языку и памяти (долговременной, с магнитного диска!), обходиться без мысли, а голову, всю, отвести на поиски ответа... Так, что-то появилось, но надо проанализировать, хотя бы бегло... Прекрасно, остановка, председатель обращается к залу:

- У кого еще есть вопросы? Вверх тянутся три руки.

- Иван Трофимович, и вам, Петр Лукич, слово предоставлю после Владимира Владимировича... - выиграно еще полминуты!

Самое скверное - я же не могу сказать, что в статьях Максимова вывода не было. Когда нет строгих определений, однозначной процедуры построения, вся конструкция превращается, как сказал бы Павел Иванович Чичиков, в неосязаемый чувствами звук. А для публики, к строгим построениям не привыкшей (геологи же!), мой ответ не будет выглядеть убедительным. Да и Максимов для окружающих понятнее, чем я. Конечно, он глубже большинства, он совершенствует их представления, и тем приятен, что ни от чего не требует отказываться. Но он же не копает до дна, не анализирует чужие построения, не распутывает клубок и не обнаруживает вагон противоречий. Сколько их тут сидит, сердитых! На меня, между прочим, сердитых, а не на профессора Максимова.

- Валерий Анатольевич, можно было бы поспорить, кто из нас раньше опубликовал обсуждаемую схему...- Можно, можно поспорить. Его статья, это верно, вышла раньше, но есть еще и сроки сдачи рукописи в печать. Мои возможности не сравнить с его столичными, да и персональными, возможностями, я сдаю тексты в редакцию намного раньше, а выходят они намного позже. - Но нас обоих немного опередили. Впервые на эту закономерность было обращено внимание в 1791 году в статье... - я назвал провинциальный немецкий журнал, известный далеко не всем историкам геологии. Да, не пропали для меня бесследно многомесячные библиографические поиски.

...Рабочий день подводил к концу, и председатель решил не затягивать официального обсуждения, чтобы не перейти рубеж, когда у основной массы заботы о магазинах, детских садах и аптеках перетянут любую науку, когда зал зашевелится, потихоньку устремляясь поближе к

выходу.

Последним, как он давно привык это делать, выступал профессор Максимов.

- Мы услышали, надо признать, нешаблонное выступление. Но... - он сделал многозначительную паузу. Совсем чуть-чуть, ведь он любил работать на полутонах, мягко и без нажима, скривил губы, вздохнул немножко расстроенно... - Ах, как я устал бесконечно слышать об этой аксиоматике! - И весь вид его служил немым укором: "Ну как же вам не стыдно отвлекать самого меня от важных дел такой ерундой!" - И как всегда в таких случаях, во введении даются обещания открыть любые замки, а к заключению открытыми оказываются лишь те, которые отпирались и раньше ногтем большого пальца.

' Официальная часть закончилась. Настоящее дело только начиналось. В зале остались лишь те, кто был кровно заинтересован в поисках истины. Не было председателя, не было регламента. Можно было не опасаться больше подножек и запрещенных ударов. Никто никого не собирался ловить на неудачном слове, наоборот, со всех сторон подсказывали, додумывали друг за друга, противник за противника. Дуэльное построение сцены - я и она, противостоящая аудитория, - рассеялось, растворилось в беспорядочном коловращении. Мы сновали по залу, по очереди подходили к доске и выписывали формулы, садились и вставали. Не надо было сдерживать раздражение, разжевывать простейшие вещи - я их, а они меня знали по работам.

Здесь было все - взаимный интерес, доверие, понимание. Только мира не было. И снова я был одни, а их шестеро - все в расцвете лет, сил и надежд.

Били сплеча, насмерть, не заботясь - а вдруг зашибём? Как я был благодарен за это своим дорогим противникам! Ведь это и мне давало право развернуться вовсю. На войне как на войне. Да и кроме того, такая неистовая агрессивность воспринималась как высшая форма уважения - считали бы слабым, наверняка пожалели бы.

Кто придумал, что человеку плохо, когда его бьют? Как говорил Виталий Давыдов, лучший защитник мирового хоккея: "Когда силовой прием применен против тебя по всем правилам, это даже приятно". Наука - спорт еще более захватывающий, чем хоккей. Все-таки в спорте есть что-то искусственное. Ну почему надо так стремиться загнать маленький резиновый кружок в прямоугольник с сеткой? За нашими схватками стояли совершенно реальные нефть, уголь, медь...

Странно... В книгах про ученых часто пишут об украденных идеях. Но ведь идея всегда настолько личная, она похожа на автора еще больше, чем собака на хозяина. Она же из тебя выросла! Поди укради развесистый дуб, пересади на свой огород. Да и не признание тебя ожидает, а изматывающее противостояние. Тут свою-то, родную, вдоль и поперек знакомую, не знаешь, как защитить от уничтожения, а если она еще и чужая?

Никто и не заметил, как за приятной беседой промелькнули еще два часа. Перелом наступил, когда один из противников с шумом набрал полную грудь воздуха и промолвил: "Что-то устал я, ребята..." И ребята вздохнули тоже и обмякли на стульях. И они заметно притомились.

Большего комплимента с их стороны нельзя было и ожидать. Ребята бить меня вшестером устали!

Теперь и мне можно было проанализировать свои ощущения. Параллели снова уводили к жестоким спортивным баталиям. "Вот стоишь, - как сказал однажды Виктор Коноваленко, вратарь советской хоккейной сборной, - и в тебя два часа булыжниками швыряют".

Разговор перешел па житейские темы: как там у вас на периферии работается, как с начальством в своей метрополии ухитряетесь ладить. Само собой разумеется, такое многообещающее начало не могло остаться без продолжения. Идея, конечно, возникла.

...В купе "Красной стрелы" дорогие мои противники доставили меня под белые руки, погрузили прямо на место. Я, правда, не знал, какое из них мое, есть ли у меня билет, куда вообще меня ведут и что со мной делают. Одно я понимал твердо: война идей - это пир жизни.

Оформление - Julia
наполнение - Салина Е.Ю. и Салин М.Ю.
автор материалов - Салин Ю.С.