Salin.Al.Ru
Биография
Публицистика
Беллетристика
Учебная литература
Наука
Фотоработы
ВОЗНИКНОВЕНИЕ ХАОСА И ПОСТРОЕНИЕ КОСМОСА

Конструкт как инструмент:
расширение познанной и построение новой реальности

Наука спасет человечество, доказывал В.А. Коптюг [54]. И у него были для этого очень веские основания. Практические возможности строгой и точной науки, эталон которой был создан в Новое время И. Ньютоном, почти беспредельны. "Каждая новая машина и новое строение есть всегда в известной мере результат применения ньютоновской механики", - настаивал президент Академии наук СССР С.И. Вавилов [13].

Наука сотворила для нас целый мир, до того небывалый и невиданный. Сельскохозяйственное и промышленное производство, жилье, одежда, транспорт и связь, не говоря уже о военной сфере, - все это и многое, многое другое, прежде чем воплотиться в материале, зародилось и реализовалось в теоретических построениях и инженерных расчетах.

Что же входит в эталонный набор определяющих характеристик строгой науки?

Современная методология естествознания предъявляет жесткие требования к научным построениям - выводимость из наблюдений, однозначность, непротиворечивость, простота построения, отсутствие логических кругов в последовательности вывода, возможность пополнения новыми характеристиками, совместимость с другими моделями, т. е. возможность объединения с ними в рамках общей теории. Окончательным остается тем не менее критерий практической полезности. Чтобы убедиться в эффективности теории, необходимо выяснить, а что она умеет делать?

И когда в 60-80 гг. прошлого века школа философии естествознания, созданная академиком Ю.А. Косыгиным и профессором Ю.А. Ворониным в Новосибирске и затем распространившая свою деятельность на Дальний Восток [24, 40, 56, 57, 118, 120, 129], подвергла геологию тщательному анализу, выяснилось, - в науке о земных недрах требования гносеологии, логики и прагматики не выполняются, что имеет своим последствием невысокую работоспособность геологических теорий.

Существующие специально созданные методы решения геологических задач недостаточно эффективны из-за неоднозначности, расплывчатости используемых понятий, отсутствия четких формулировок операций, производимых в рамках данного метода. Математические же методы, разработанные в других сферах науки и предназначенные для решения других задач, непригодны из-за отсутствия эмпирического обоснования их применимости именно в геологии.

Логико-математическое совершенствование какой-либо научной отрасли часто понимается как простое внедрение существующих математических методов. Но, во-первых, любые методы, операции, преобразования могут давать удовлетворительные результаты только в том случае, если они будут производиться над удовлетворительно сконструированными понятиями. Поэтому ясно, какое значение приобретают способы определения понятий. Самым ответственным моментом в любой науке является определение фундаментальных понятий, из которых выводятся все остальные понятия данной науки. От удачности выбора и совершенства определений этих понятий зависит как логическая стройность всей теории, так и ее практическая эффективность.

Во-вторых, любые методы, даже самые совершенные, могут давать как верные, так и неверные результаты; это зависит не от них самих, а прежде всего, от посылок (эмпирически установленных связей, законов, аксиом), на которых основывается их применение. И когда математические методы не дают ожидаемого результата, появляется желание винить во всем математику, делать вывод об ее неприменимости в той или иной науке. Общеизвестен пример неудачного использования методов дифференциального исчисления в биологии. Эта попытка была расценена впоследствии как искусственная "подсадка", "приживление" явно чуждых методов, не отвечающих существу биологии. Было признано, что существу биологии в гораздо большей степени отвечают методы кибернетики [123].

"Анализ неформальной деятельности должен заканчиваться ее формализацией", - категорически требует Ш.А. Губерман [30].

Триумфальными можно назвать преобразования под воздействием логики в строгих науках о природе. Практические достижения физики и математики слишком известны, чтобы упоминать их лишний раз. И все это было бы недостижимым при более низком логическом уровне.

"Формальная логика есть не что иное, как учение о свойствах, общих всякой классификации, - разъясняет А. Пуанкаре. - Она учит нас, что два солдата, являющихся частью одного полка, тем самым принадлежат к одной и той же бригаде, следовательно, к одной и той же дивизии; к этому-то и сводится вся теория силлогизмов" [104].

Какие предметы связывает друг с другом закон логического непротиворечия? Он утверждает, что некоторое утверждение A и отрицание "не A", невозможны в одно и то же время, в одном и том же смысле.

Однако такое высказывание справедливо только тогда, когда граница между A и "не A" проведена четко и однозначно, и ни один предмет во всем классифицируемом множестве, заключающем A и "не A", не отнесен одновременно к тому и другому классу (A и "не A"), и не остается вне классов. Как настаивал античный мыслитель, любой предмет должен быть либо человеком, либо не-человеком, либо сладким, либо несладким [2].

"Необходимо, чтобы принятая классификация была неизменной. Мы знаем, что два солдата служат в одном полку и отсюда заключаем, что они принадлежат одной и той же бригаде; мы имеем на это право, так как полагаем, что в то время, как мы рассуждаем, ни один солдат не был переведен из одного полка в другой" [104, с. 54].

И потому первое требование, предъявляемое к понятию, вытекает из самого назначения этой логической категории. Если понятие не фиксирует отвечающего ему класса объектов, никакие дальнейшие операции с ним не будут иметь смысла. "Всякое определение в действительности является классификацией. Оно отделяет предметы, удовлетворяющие определению, от тех, которые ему не удовлетворяют, и разбивает их на два класса" [104, с. 58].

Когда неизвестно, над каким именно классом объектов производится операция, не могут быть однозначно истолкованы и ее результаты. Более того, если понятие не фиксирует класса объектов, то при неоднократном его использовании оно может включать в разных случаях разные классы, а это может привести к противоречию. Именно это и имел в виду Л. Витгенштейн, утверждая, что законы формальной логики применимы к искусственным, формальным языкам, но не применимы к естественным языкам с их аморфной семантикой и синтаксисом [42].

По мере того как расплывается, теряет реальность обозначаемое понятие, термин превращается в символ, обозначающий неизвестно что. В результате часто оказывается, что по данным чужих описаний, использующих такой аморфный язык, невозможно установить какую-либо закономерность о связи объектов и явлений. Но раз неизвестно, что включается и что не включается в исходный материал для установления связи, то неизвестно, каков объем эмпирической базы при выводе, насколько устойчива эта связь и, соответственно, насколько она пригодна для предсказания, есть ли исключения из устанавливаемого закона и каков его характер: детерминированный или вероятностный (и как можно вычислить вероятность этой связи). Все оказывается ненадежным, неясным, ни на чем нельзя основывать будущие построения, методы, предсказания.

Остается только личный опыт. Но, во-первых, личный опыт всегда неизбежно ограничен, а такое ограничение означает деградацию науки, она перестает быть отражением общественного опыта. И, во-вторых, откуда известно, что сам исследователь, не имеющий строгих определений, не относит к данному понятию в одних случаях одно множество объектов, а в других случаях - другое?

При использовании формализованных понятий установление связи между классами объектов будет недвусмысленным, однозначным. Два конкретных объекта могут либо находиться между собой в данном отношении, либо не находиться. Появляется возможность точно подсчитать число объектов, вступающих в данную связь и не вступающих в нее.

Возможно, все объекты одного класса будут вступать в одну и ту же связь с объектами другого класса. Тогда, если эмпирически изученное множество достаточно велико, можно возводить эту связь в ранг универсального детерминированного закона геологии. Если в данную связь вступает часть объектов, можно говорить о вероятностных законах.

Понятия должны отвечать и другим требованиям. Если в определении используются хотя бы некоторые свойства, не наблюдаемые непосредственно, то надо указать наблюдаемые свойства и однозначную последовательность операций, которые должны быть произведены над ними для получения используемых в определении свойств. Процедура вывода не должна давать логического круга и приводить к логическому противоречию.

О логическом круге в определении понятий выразительно сказал Ибн-Сина: "Четвертая [ошибка] состоит в том, что предмет хотят познать посредством такого предмета, который нельзя познать без помощи первого предмета. Например, когда при определении Солнца говорят, что "солнце - звезда, которая восходит днем". Стало быть, "солнце" определяют посредством "дня". Но невозможно познать день иначе как [посредством] Солнца, потому что в действительности день есть время, когда Солнце взошло" [41, с. 95-96].

Итак, степень эвристичности и эффективности любой науки зависит в первую очередь от уровня строгости ее понятий. Слова естественного языка всегда богаты смысловыми, эмоциональными оттенками, многозначны, воспринимаются по-разному в разных контекстах. Именно эти качества и делают нашу речь живой, гибкой, полнокровной. Приблизительность, расплывчатость слов в житейском обиходе по крайней мере терпима.

А в науке? Если на входе теории - неясности, откуда возьмется ясность на выходе? Не случайно в геологии практически не встречаются длинные цепи логического вывода - даже сами авторы не питают к своим рассуждениям большого доверия, чего уж говорить об оппонентах?

Требования к однозначности любых естественно-научных понятий должны быть предельно жесткими, как в самой математике. В противном случае неприменимым оказывается аристотелев закон логического непротиворечия - главный закон любой науки, без которого никакой научный вывод невозможен. Если какое-то определение принято, то оно получает более чем силу закона. Вне определений в теории ничего не делается. В то же время все, что ими зафиксировано, подлежит неукоснительному исполнению. "Если мы даем определение, то делаем это для того, чтобы им пользоваться", - доказывает А. Пуанкаре [103, с. 196] то, что кажется тривиальным до полной бессодержательности. Однако...

Если согласно определению Фридриха Крауса фон Циллергута [20, с. 201], канава - это углубление, выкопанное значительным числом рабочих, то углубление, выкопанное каким угодно числом служащих - не канава, и ничего тут не поделаешь.

А что, если понятие вообще никак не определено? Может, есть такие ситуации, когда "и так все ясно"?

Подобные иллюзии развеял еще Сократ, первым обративший внимание своих современников и потомков на необходимость строгих определений.

Что такое мужество? - спрашивал он. И когда ему отвечали, - мужественными надо признать тех воинов, которые ни при каких обстоятельствах не бегут от врагов, - он возражал, что в таком случае понятие мужества нельзя отнести к скифам, обращающимся в притворное бегство, чтобы заманить неприятеля в подготовленную ловушку. И разве спартанцы не прибегали к тому же приему? [91, с. 236-237].

Скорее всего, ясными сами по себе, без определений, понятия могут казаться лишь до тех пор, пока мы не попытаемся придирчиво их проанализировать и использовать в строгих научных построениях. Однозначность научного понятия можно обеспечить единственным образом: так его определить, чтобы для любого произвольно взятого предмета имелась возможность установить, охватывается он данным понятием или остается за его пределами.

Но какими бы ни были трудности в передаче реальной жизни с помощью строгих определений, лишь отдельные естественно-научные понятия определяются непосредственно в терминах наблюдения и отображают какие-то материальные, зримо представимые объекты. Большинство понятий в науке не являются представителями реалий внешнего мира, это просто инструменты науки по преобразованию этого мира. На наших философских семинарах в Институте тектоники и геофизики мне часто задавали вопрос: "Моделью чего является шкала геологического времени?" - и я отвечал: "Это не модель чего. Это инструмент для чего". Геохронологические понятия выводятся из предшествующих им, исходных понятий по строгим логическим правилам, являются конструктами - придуманными, спроектированными и построенными для каких-то целей научными конструкциями.

Определение почти любого математического понятия заключает в себе процедуру построения этого понятия. Определения, отвечающие этому требованию, в математике называют эффективными. Исключения редки и связаны лишь с необходимостью избавиться от противоречий в теоретической понятийной системе: без эффективного определения вводятся объекты, в отсутствие которых система могла бы стать противоречивой. В качестве примера можно назвать трансцендентные числа. Однако, как говорят сами математики, никто не бывает счастлив, если объекту не удается дать эффективного определения.

Возьмем хотя бы определение степени некоторого числа. Квадрат А есть произведение двух А, куб А - произведение трех А. Умножение тоже определяется через более простую, первичную для многих математических понятий операцию сложения: по определению, это многократное сложение числа с самим собой - двукратное, если это умножение на два, трехкратное, если на три, четырехкратное, если число умножается на четыре.

Легко вычислить, выполнив все требования, содержащиеся в цепи определений, допустим, значение выражения 42. Квадрат числа 4 означает, что четыре надо умножить на 4: 4х4. Умножение четверки на четыре означает, согласно определению, что нам надо суммировать четыре четверки. Таким образом, чтобы вычислить значение выражения 42, надо просуммировать 4+4+4+4. В определении говорится, кроме того, что этого достаточно. И подобная оговорка отнюдь не словесное украшение, не дань приличию или хорошему тону. Слово "достаточно" в самом деле означает, что мы можем ничего больше не уметь, кроме как складывать числа, и ничего больше не знать, кроме текста определения.

Степень абстрактности, логического конструктивизма - ухода от реального мира - в науке может быть и гораздо большей.

Определения некоторого теоретического объекта могут быть семантическими: что есть данный объект, - и синтаксическими: какие действия можно производить над ним. Если у Евклида геометрические объекты определены первым способом, и точка здесь определяется как то, что не имеет частей, то в геометрии Гильберта объекты - точки, прямые и плоскости - не определяются по их свойствам. Здесь объектом может быть все, что угодно, лишь бы для него выполнялись соотношения, заданные аксиомами, и имели бы смысл операции, предусмотренные правилами вывода. Как говорил сам Д. Гильберт, в качестве точек, линий и плоскостей можно рассматривать столы, стулья и пивные кружки [113, с. 73].

Однако и это еще не предел. Абсолютно, принципиально непредставимых монстров поставляют науке обратные операции.

Для сравнения двух натуральных чисел по величине (для выяснения, насколько одно больше другого) была разработана операция вычитания. Первоначально вычитание ограничивалось только таким случаем, когда вычитаемое было меньше уменьшаемого. Только в этом случае результат вычитания мог быть проверен наблюдением. Действительно, отняв от пяти яблок три яблока и получив в результате два, мы можем проверить этот результат прямым подсчетом - сосчитав оставшиеся. Наконец, была найдена вполне алгоритмичная, выполняемая механически, не задумываясь, операция вычитания. Оказалось, что ее можно расширить за пределы того множества объектов, для которого она была разработана. Операция давала однозначные результаты и в случае, если вычитаемое было больше уменьшаемого. Результат вычитания - отрицательное число - в этом случае не мог быть проверен наблюдением: это был мнимый, абстрактный, не существующий в природе объект.

Отрицательные числа не вызывают у нас сейчас должного почтения только потому, что мы слишком к ним привыкли. В свое же время, как пишут Р. Курант и Г. Роббинс [60], отрицательные числа вызывали суеверный трепет. Тогда люди полностью отдавали себе отчет в их чисто мнимом существовании. Даже крупнейшие математики начала Нового времени не принимали эту абстракцию. Ф. Виет не хотел о них и слышать, Р. Декарт называл их ложными.

Второй пример - мнимая единица. Этот объект есть также результат некоторой обратной операции, а именно операции извлечения квадратного корня. Первоначально операция извлечения корня из числа X предназначалась только для нахождения того числа, которое при возведении в квадрат приводило к имеющемуся числу X. Будучи разработанной, эта операция была распространена и на такие числа (а именно - отрицательные числа), которые не являлись результатом возведения в квадрат никакого действительного числа. Так появились мнимые единицы.

В математике таким способом вводятся многочисленные объекты: дроби как результат распространения операции деления на числа, которые "не делятся" одно на другое; иррациональные числа; нецелые степени; пространства более чем трех измерений, и т. д. Попытки представить мнимый объект, например, четырехмерное пространство, как реально существующий, приводят и сейчас к невежественным спекуляциям.

И когда была поставлена задача довести геологию до такой же степени логического совершенства, как и сама математика, пришлось начинать с подведения прочного фундамента под базовую отрасль геологии, - науку о слоях земных, стратиграфию [118]. Сразу выяснилось, что практически все используемые здесь понятия не отвечают даже минимальным формально-логическим требованиям. Например, не выдержало строгого анализа "интуитивно ясное выражение" - "два отдельных фрагмента слоя принадлежат к одному и тому же геологическому телу". В базовой дисциплине геометрии, в топологии, к одному и тому же телу можно отнести только такие части, которые могут быть соединены непрерывной линией, каждая точка которой принадлежит данному телу. И если некоторый фрагмент находится на прямом горизонтальном продолжении горизонтально залегающего слоя, состоит из такой же горной породы, занимает такое же место в вертикальной последовательности слоев, но располагается на изолированном холме, он не может быть признан принадлежащим к одному и тому же телу с тем слоем, с которым его без малейших колебаний обычно объединяли.

Пришлось вводить понятие "скоррелированное геологическое тело" как результат некоторой фиксированной операции корреляции, то есть соединения фрагментов. Разработав операцию корреляции (например, по трассированию простирания слоя, по идентичности состава, по одинаковому месту в последовательности слоев и т. д.), которая давала всегда верные, проверяемые на уровне наблюдений результаты, можно было распространить ее за пределы того множества объектов, для соединения которых в одно и то же геологическое тело она была первоначально разработана. Можно было использовать ее для корреляции таких объектов, которые заведомо не могли принадлежать к одному и тому же геологическому телу в принятом отныне жестком смысле. В качестве примера можно назвать слои, слагающие изолированные холмы, находящиеся на разных островах или континентах и т. д.

Роль таких объектов в геологии аналогична роли мнимой единицы в математике. Можно сказать, что это "мнимые объекты" стратиграфии. В математике и действительные, и мнимые объекты часто объединяются в одну систему, операции в которой производятся без различения принадлежности объектов к одному из этих классов. Такова система целых чисел (положительных и отрицательных) в арифметике, система комплексных чисел в теории функций комплексного переменного и т. д. Так же было сделано и в конструктивной стратиграфии.

Не следует смешивать логические конструкты с реально существующими вещами; воображение, стремление воплотить научные понятия в образы стоит приберечь для более подходящих ситуаций. Плоды формализации - плоды совершенно несъедобные.

Инструменты, создаваемые наукой, использовались сначала для распространения познания о реальности в те сферы, где реальность была несомненной, но оставалась до того непознанной.

Например, микроскоп при первом своем появлении давал возможность лучше, отчетливее разглядеть такие детали, которые были видны и невооруженным глазом, но смутно, расплывчато. То же самое можно было сказать и о термометре. Но вот их применение расширило нашу сферу познания на такие области, в которых познание "невооруженными органами чувств" оказывалось невозможным даже в принципе. Как можно было измерить непосредственно, по телесному ощущению, температуру магмы, плазмы, степень охлажденности объекта в области абсолютного нуля?

Не замедлила появлением и температура девонского моря, существовавшего сотни миллионов лет назад, и температура межзвездного вещества, и температура белого карлика или красного гиганта, отстоящего от нас на сотни световых лет... Какое отношение они имеют к температуре моего тела или к температуре окружающего меня воздуха? А как отнестись к таким величинам, как диаметр электрона или расстояние до Альфы Центавра? Лауреат Нобелевской премии по физике Перси Бриджмен назвал эти меры "бумажно-карандашными величинами", чтобы отличить их от реальных измерений протяженности, которые можно измерить непосредственно: руками - саженями, ногами - шагами, а также рулетками, линейками, микрометрами.

Строгие операции, дающие всегда верные результаты в проверяемой наблюдением области действительности, позволили раздвинуть ее узкие пределы и сразу обогатили наш мир новыми объектами, мнимость которых была очень скоро позабыта. Призраки науки создали "вторую реальность", гораздо более богатую и разнообразную, чем первозданная. Кругозор цивилизованного человека стал быстро расширяться вослед горизонтам этой новой реальности.

Вера в абсолютную истинность научных экстраполяций сама по себе стала абсолютной. Прежде всего это затронуло исследовательский контингент. Допустим, компьютеризированные методы реконструкции строения земных недр по данным сейсмических зондирований, дополненные процедурами визуализации результатов, стали нынче настолько совершенными, что на распечатке можно видеть картину распределения горизонтов, отражающих сейсмический сигнал, практически такую же, как на фотографии скального обнажения слоистой толщи. И вот - научная конференция, и я задаю вопрос разработчикам алгоритма и библиотеки программ: "Что изображено на ваших диаграммах, теоретические объекты, заданные процедурой построения, или слои, как они есть, то есть если бы вы спустились под землю с фотоаппаратом, то вы получили бы именно такой снимок, как на этой распечатке?"

И ни разу я не уловил в ответе и тени сомнения: "Никакие это не конструкты, - это реальные слои как они есть. А если бы это было не так, то практические результаты, получаемые в конце длинной цепи логического вывода, не подтверждались бы наблюдениями, а опровергались бы". Но разве сколь угодно многочисленные практические результаты, полученные на основе формул, содержащих мнимые числа, делают мнимую единицу реально существующей?

А ведь остается еще и вопрос, насколько надежна экстраполяция, на которой основан перенос знания, полученного в познанной области, на область, ранее остававшуюся не познанной, но в дальнейшем попавшую под наблюдение или хотя бы принципиально доступную наблюдению.

Обратимся к высказыванию Авиценны: "Индукцией называется заключение, которое делают об общих положениях, найдя ранее эти положения в частных случаях. Например, если скажут "каждое животное при жевании двигает нижней челюстью", то если смогут у каждого отдельного (вида) без исключения обнаружить это (свойство), то общее заключение будет правильно... Но такое заключение не необходимо: ведь возможно, что не виденное ими будет противоречить виденному, и сто тысяч (случаев) будут одинаковыми, а один противным. Например, крокодил двигает верхней челюстью, а не нижней" [41, с. 116].

Не исключена и более масштабная дезориентация: закономерность, которую мы распространяем на весь класс объектов, выполняется только для какого-то его подкласса, и сто тысяч наблюденных нами случаев относятся к этому подклассу, а те сто тысяч случаев, на которые мы распространяем вывод, относятся к другому подклассу, для которого эта закономерность не выполняется. Куски дерева, торфа, футбольные мячи и шарики для пинг-понга в воздухе падают вниз, а в воде, наоборот, всплывают вверх. Состояние газа при умеренных температурах подчиняется одним законам, при высоких - другим. Конечно, когда такое непостоянство поведения уже известно, мы ориентируемся в ситуации легко. А когда эти законы еще не открыты? Откуда следует, что все виденное нами наблюдается не в том самом диапазоне условий, за пределами которого поведение резко меняется? К сожалению, ниоткуда... И так можно сказать о чем угодно, - о биллиардных шарах, крокодилах, кварках и метагалактиках, о предметах изучения целых отраслей физики, астрономии, геологии...

"История науки ясно показывает, что прежде чем стать развитой системой теоретических положений, каждая наука проходит длительный этап первоначального накопления эмпирических данных, в результате которого устанавливаются отдельные обобщения и выводы. Даже в математических науках первоначальные сведения были получены чисто эмпирическим путем и только впоследствии была установлена рациональная связь между ними. Однако в математике процесс установления логической взаимосвязи между отдельными элементами теории происходил еще в глубокой древности" [117, с. 88].

Да, экстраполируя на все множество закономерности, наблюденные на некотором эмпирически изученном подмножестве, мы всегда можем совершить ошибку, но другого пути у нас нет: "Мы просто обязаны, мы вынуждены распространять все то, что мы уже знаем, на как можно более широкие области, выходить за пределы уже постигнутого. Опасно? Да. Ненадежно? Да. Но ведь это единственный путь прогресса. Хотя этот путь неясен, только на нем наука оказывается плодотворной", - утверждает обладатель Нобелевской премии по физике Р. Фейнман [138, с. 181].

Однако наука настолько уверовала в плодотворность этого единственного пути прогресса, что совершенно забыла об опасностях и ненадежности, от которых сама же и предостерегала. "Рассекая в свободном полете воздух и чувствуя противодействие его, легкий голубь мог бы вообразить, что в безвоздушном пространстве ему было бы еще легче летать. Так, Платон покинул область чувственного мира, потому что он ставит узкие границы рассудку, и отважился пуститься за пределы его в пустое пространство чистого рассудка" [48, с. 42-43].

Есть еще один, и достаточно обильный, источник привнесения нереальных объектов в мир реалий. Путь от эмпирической регулярности к научному закону никак нельзя считать простым обобщением. Сам по себе набор опытных данных не подскажет, какие свойства, объекты или явления закономерно связаны друг с другом, а какие нет, и какова форма связи. История открытия какого-либо закона почти всегда связана с выдвижением и проверкой гипотез, демонстрирует огромную роль догадки, интуиции. Поучительным примером мог бы служить поиск Кеплером окончательной формулировки законов движения планет: семьдесят попыток построить круговую орбиту Марса, согласующуюся с наблюдениями, бесконечные затруднения с овальной орбитой и лишь после - вывод об эллиптической форме [114]. Но, каковы бы ни были зигзаги научного поиска, "...совсем неважно, откуда родилась та или иная догадка, важно лишь, чтобы она согласовывалась с экспериментом и была по возможности определенной" [138, с. 176].

"Искусство угадывать законы природы" [138] так и не стало наукой. Хотя после восклицания Архимеда "Эврика!" и возникла эвристика, предписывающая, что в случае открытия чего надо восклицать, все же алгоритмов конвейерного производства изобретений и открытий как не было, так и нет.

Hypotheses non fingo, - с гордостью заявлял автор "Математических начал натуральной философии", - гипотез не измышляю, за что удостоился от одного из классиков марксизма-ленинизма весьма категоричной оценки: "Индуктивный осел!" [151, с. 175].

Конечно, не слишком парламентским было высказывание Ф. Энгельса, но не прав был и И. Ньютон. Обойтись без гипотез наука не может, измышлял их и великий английский физик.

Только специалист, не занимающийся основаниями науки, может себе позволить не измышлять гипотез. Потому лишь, что его избавили от этой необходимости великие предшественники, и предшественники эти, мало того, что занимались измышлениями, у них всегда была возможность выбора. И это было делом их личного произвола, какую именно - одну из многих! - догадок предпочесть всем прочим.

Раскладывание пасьянса, перебор всех возможностей никогда не приводили к осмысленному результату. Необходимы были какие-то намеки, подсказки. На россыпь вариантов ученый всегда смотрел сквозь легкий флер полуосознанных образов, призрачных конструкций, воздушных замков своего воображения.

Воображение делает возможными открытия. Ни один ученый не мыслит формулами. Аналогии, ассоциации стоят у истоков любого открытия.

После того, как Василий Иванович провалился на вступительных экзаменах в академию, Петька недоуменно спросил, как же это могло случиться.

- Да понимаешь, мне достался квадратный трехчлен.

- И ты его вывел?

- Что ты, Петька, я даже не представляю, как он мог бы выглядеть!

Василий Иванович, конечно, прав, - в истоках любого самого заумного бинома и многочлена всегда скрывается что-то образное, простое, человечески понятное. Но ситуация не столь анекдотична, как это могло бы показаться на первый взгляд. Я неоднократно оказывался свидетелем тяжких психических последствий, когда коллеги по математической геологии, свято веровавшие в реальность своих собственных абстрактных творений, пытались представить их себе так же весомо, грубо, зримо, как в наши дни вошел водопровод, сработанный еще рабами Рима; они становились инвалидами и вынуждены были переходить на другую работу, не связанную с логическим конструированием виртуальной реальности. Пигмалион, изваявший прекрасную деву и безумно в нее влюбившийся, еще легко отделался по сравнению с ваятелями мнимых объектов.

И чем сложнее изучаемый природный объект, тем более необходимо при его изучении упрощение. Человек, каким бы ортодоксальным рационалистом он ни был, все еще не может чувствовать себя уверенно в мире железных индустриально-логических композиций, ему все равно нужна опора на что-то понятное, надежное, безыскусное.

К реальному объекту во всем его многообразии подходят методом последовательного приближения - сначала строят простейшую модель, затем ее шаг за шагом усложняют. При этом исходная модель должна представлять собой скорее карикатуру на объект, чем его всестороннее отображение. Какая-то наиболее характерная черта привлекает к себе гипертрофированное внимание, она изображается яркими красками, четкими линиями, а остальные характеристики притеняются, отодвигаются на задний план, если вообще наносятся на рисунок.

Вряд ли иначе, чем к карикатуре на действительность, можно отнестись к шестиугольной модели сферы влияния или рынка сбыта, принятой в экономической географии [11]. Более неожиданным выглядит другой вывод - любой идеальный кристалл в систематике Е.С. Федорова не соответствует никакому природному объекту. Все реальные кристаллы приходится считать в той или иной степени деформированными.

"Один из характернейших терминов Платона - образец, парадигма (греч. Paradeigma), т. е. главная идея, глядя на которую, можно конструировать другие идеи или вообще предметный мир. Так, например, есть образец-парадигма, по которому строится космос в "Тимее" (31 ab), или образец, по которому строится государство (Государство VIII 592 b) или образец правления и нравов (там же, 561 e)" [130, с. 548]. "В "Федоне" Платон ... твердо стоит на позициях идеального моделирования жизни" [71, с. 4]. "Когда Платон говорит о своих идеях, он всегда имеет в виду идеи как порождающие модели" [72, с. 497].

Использование некоторого реального предмета в качестве прообраза для построения научной конструкции получило широкое распространение. И как это уже было с вычитанием, извлечением корня и другими математическими операциями, прием моделирования тоже вскоре вышел за пределы своей первоначальной сферы. Прообразом проектируемого объекта можно было сделать и другой научный объект, уже испытанный и проверенный в роли инструмента для предсказания. И когда У. Томсон (Кельвин) в знаменитых "Балтиморских лекциях" объявил механические конструкции, как воплощенные в материале, так и мысленные, логико-математические, эталоном научного построения, в этом не было никакого методологического новшества, наоборот, это было обобщением многовекового опыта научного творчества [148].

А далее... Не только более ясное и очевидное стало использоваться в качестве образца для выяснения сути неясного и неочевидного. Даже наоборот. Одно делалось по образу и подобию другого, и почему первое принималось за оригинал, а второе за копию, никто даже и не считал себя обязанным объяснять. Свобода научного творчества, право авторского выбора, дело вкуса...

Главное, единственное даже - лишь бы был результат, подтверждаемый практикой.

Были разработаны критерии пригодности одного объекта (конкретного или абстрактного) для его использования в качестве модели другого - одинаковость строения или функционирования. Одинаковость строения устанавливалась по сходству структуры - пусть будут различными элементы системы, лишь бы совпадало множество их отношений, то есть структура. Так же и в динамических моделях - совпадала бы последовательность отдельных шагов в функционировании сравниваемых систем.

Понятно, что одно это сразу привело к образованию целой империи математического, кибернетического, аналогового, компьютерного моделирования. Практически все нынешние достаточно дорогостоящие технические конструкции сначала проверяются на моделях. Многие явления вообще непроверяемы на практике, их обыгрывают во всех возможных вариантах на компьютерных моделях. Например, любые аспекты термоядерного конфликта. Только в модели нам, к счастью, известны пока что явления ядерной зимы, ядерной ночи.

Чем может одна система помочь изучению другой системы? Если обе совершенно одинаковы, то система-прототип ничего нового нам не сообщит о строении и функционировании системы-копии. Если же они, наоборот, очень далеки друг от друга, то выводы по прототипу могут только дезориентировать при изучении копии. Нужно большое искусство в подборе образца, эталона при моделировании.

Другое дело, - различия в доступности, осуществимости эталона и копии. Любой чертеж, эскиз, набросок, расчетная схема станка, здания, моста или корабля - это модели будущей материальной конструкции. Понятно, что испытать всевозможные варианты на схеме, далее на уменьшенной копии предпочтительнее, чем на воплощенной в материале окончательной конструкции.

Стандартизация продукции, конвейерное производство товаров привело к еще большему распространению моделирования. Пробные партии будущего массового товара - тоже его пилотные, пионерные модели. Поэтому нынешний мир техники и экономики - это мир, где царит моделирование.

Но кроме подмены реального мира миром выдуманным, существует и еще одна опасность деформации мировосприятия при использовании научных методов познания.

Самоограничение науки: отбор материала, пригодного для рационализации, геометризации, механизации мира

"Я влеком кобылицами; сколько на сердце приходит, мчатся они", - писал о жизненных инстинктах и страстях человеческих Парменид в своей поэме "О природе" [125. Т. 1, с. 82].

Главное нововведение основоположника элейской школы, его основной вклад в культуру Европы - это догмат "одно и то же думать и быть" [97, с. 215; 110, с. 37]. Диоген Лаэрций так передает его философию: "Критерием истины называл он разум, в чувствах же, - говорил он, - точности нет" [37, с. 366]. Не следует доверять ощущениям: "Пусть многоопытный нрав тебя не принудит... темное око использовать и шумящие уши и язык" [125. Т. 1, с. 82].

Современная наука не могла бы возникнуть, если бы раньше не возник рационализм. Предтечей научного рационализма и был Парменид. Именно он заложил краеугольный камень в фундамент европейской теории познания. Для самого Парменида Великого [94, с. 301], внушающего почтение и ужас [95, с. 241], пророка истины, сделанного из железа [38, с. 395], первотолчком послужило возмущение "пустоголовым племенем" последователей Гераклита [38, с. 403], повторявших вслед за учителем: "Не только ежедневно новое солнце, но солнце постоянно непрерывно обновляется" [25, с. 282], и особенно - знаменитое panta rhei.

"Невозможно дважды войти в ту же самую реку"? [25, с. 272]. Но ведь это обрекает человека на абсолютную невозможность познания! Какая же тут воспроизводимость наблюдения? Тебе пришли в голову какие-то смутные догадки, ты захотел их проверить, решил приглядеться еще раз, вошел, - а река уже не та! "О текучем знания не бывает", - обобщил вывод Гераклита Аристотель в своей "Метафизике", XIII 4, 1078 b 15-17 [2, с. 327].

Жизненный поток можно остановить в мысли, если источник переживания превратить в объект изучения! Хотя и предупредила Парменида богиня Правда, что путь разумного познания лежит "вдали от стези человеков", но пожелала ему отваги в отвращении человеков от чувственного познания, от их прошлой человеческой, слишком человеческой, слишком неразумной, или - не слишком разумной - жизни. Именно с Парменида пошло противопоставление ясного дневного сознания и темной ночи чувств.

"Им была определенно установлена автономия мысли", в его поэме "мы встречаем философский абсолют, который напоминает нам религиозный абсолют Ветхого завета" [140, с. 220-221]. Можно согласиться с Г. Франкфортом и его коллегами, поставившими цель обнаружить истоки современного рационализма, - Парменид создал религию Разума, религию науки и прогресса, не менее жесткую и категоричную, чем иудейская религия абсолютного монотеизма. И в самом деле: у иудеев - всевышний Иегова управляет миром, он провидит и предвидит всё, у греков - "Логос правит всем в мире" [38, с. 256].

Во всем был прав предтеча современной западной гносеологии, кроме одного: то самое бытие, о котором свидетельствует рациональное человеческое мышление - это не живое бытие, а остановленное, омертвленное; изучал он не тела, а муляжи, не процессы, а выхолощенные схемы и траектории.

Зато была получена пища для спокойного размышления; продукт такого познания годился для последующего неспешного рассмотрения в тиши философского кабинета.

Продолжение не заставило себя долго ждать.

Ученик Парменида Зенон поставил перед философами проблему о движении, причем ограничил возможности ее решения только умопостигаемыми средствами. И сразу возникли апории - противоречия, неразрешимые в рамках логического мышления.

И когда Антисфен [38, с. 509] в порядке опровержения логического вывода о невозможности движения начал просто ходить перед теми, кто доверился разуму и отказался верить глазам своим (по Диогену Лаэрцию [37, с. 246], это был Диоген Синопский), это свидетельствовало лишь об одном, - не следовало спешить с разрешением апорий, надо было вернуться к истокам: "Почему нельзя искать решения за пределами логики?" Главное - не принять посылки, а помнить о том, что они были приняты. И вот тут-то как раз и следовало бы вспомнить, что еще до сочинения апорий и была принята та самая фундаментальная посылка: "Бытие и мышление - одно и то же" [97, с. 133]. Она-то и запрещала поиски аргументов за пределами умопостигаемой сферы: "Будь лишь разум судьей многоспорному слову", - таков от основания западной цивилизации категорический императив науки в формулировке самого автора поэмы "О природе" [37, с. 266].

Да откуда же следовало, что все вопросы целостного мира разрешимы в отдельной, весьма незначительной его части?

Во всем подслушать жизнь стремясь,

Спешат явленья обездушить,

Забыв, что если в них нарушить

Одушевляющую связь,

То больше нечего и слушать, -

так оценивает рационалистические тенденции Запада геолог, биолог, физик, философ и поэт И.В. Гете [28, с. 353].

Не мир, как он есть, полнокровный и разнообразный, отображает объективная рациональная наука, а мир, лишенный духовности, мир без любви и чувства.

Конечно, материально-практическая отдача науки при этом ее самоограничении резко возросла, рациональное знание стало реальной силой. И уже в трудах Аристотеля, считает П.Я. Чаадаев, был создан "механизм ума, который при помощи своих рукояток, рычагов и блоков заставлял познавательную силу двигаться с поразительной быстротой" [145, с. 127]. Платой было "природоубийство на пороге науки" [9, с. 154].

...Тем не менее судьбоносный шаг Парменида не был последним. Мир всего рационального был все еще чересчур широким. Наука захлебывалась от "фактического материала" - того, что раньше было просто жизнью во всех ее проявлениях, она никак не могла навести нужный порядок в этих непокорных, непонятных и непредсказуемых явлениях. Вслед за рационализацией мира Парменидом последовала его геометризация Галилеем и механизация Декартом и Ньютоном.

Великий флорентиец Галилео Галилей стал инициатором следующего шага по дальнейшему ограничению изучаемого наукой мира. Из всех чувственно воспринимаемых свойств он признал пригодными для построения строгих естественнонаучных конструкций лишь данные зрительного восприятия, и то не всякого, а только нужного для геометрического отображения мира. "Философия природы написана в величайшей книге, которая всегда перед нашими глазами, - я разумею Вселенную, - но понять ее сможет лишь тот, кто сначала выучит ее язык и постигнет письмена, которыми она начертана. А написана эта книга на языке математики, и письмена ее - треугольники, окружности и другие геометрические фигуры, без коих нельзя понять по-человечески ее слова: без них - тщетное кружение в темном лабиринте" [50, с. 110]).

Со времен Галилея научный интерес стали связывать только с контурами предмета, его линейно-угловыми параметрами, имея в виду, что дальше из этих геометрических фигур можно будет сконструировать все многообразие мира.

Основоположник точного объективного естествознания потребовал исключить из научного обихода данные о цвете, вкусе, звуках и запахах: "Не думаю, что для возбуждения у нас ощущений вкуса, запаха и звука от внешних тел требуется что-нибудь еще, кроме размеров, форм, числа и медленных или быстрых движений; я полагаю, что если бы уши, языки и носы вдруг исчезли, то форма, число и движение остались бы, но не запахи, вкусы или звуки. Я глубоко уверен, что без живого существа последние представляют собой не более чем имена, подобно тому как щекотание или зуд не более чем имена, если нет подмышек и кожи вокруг носа" [19, с. 225].

Обратите внимание - недоверие было заявлено не всем органам чувств. Весь набор пространственно-временных характеристик, признаваемых отныне пригодными в качестве исходных данных для объективной науки, может стать вместе с разумом судьей многоспорному слову. Под основание мироздания была подведена прочная естественно-научная база, начался процесс геометризации мира.

Итак, запах - это щекотка в носу. Вкус - щекотка во рту, звук - щекотка в ушах, осязание - щекотка на кончиках пальцев.

А тепло? "Стоит удалить живое чувствительное тело, как "тепло" останется пустым звуком" [19, с. 227]. Это функция живого организма. Как могла бы выглядеть функция сама по себе, попробовал представить математик Льюис Кэррол. В его сказке "Алиса в стране чудес" есть чудесный персонаж, чеширский котик с весьма странными манерами. Он имел обыкновение приводить в недоумение солидных благопристойных людей тем, что сначала в воздухе возникала его улыбка, а потом появлялся он сам.

Но почему нельзя и свет объявить щекоткой в днище глазного яблока? Как улыбка без котика, как щекотка без подмышек, ни вкус, ни запах, ни цвет, ни свет без человека не существуют, это лишь имена наших ощущений.

Так чем же все-таки у Галилея свет отличается от звука, запаха, зуда и щекотки? Если мы сейчас не рассуждаем, то только потому, что за нас все сделали века блестящего научно-технического прогресса. А Галилею думать приходилось, потому что он стоял у истоков, и именно от его личного выбора зависело, каким будет этот грядущий прогресс. И Галилей-то понимал, что и свет можно объявить нашим ощущением, таким же, как запах или щекотка. И он вынужден был находить, выискивать отличия зрения от обоняния и осязания: "Я считаю, что зрение - чувство, превосходящее остальные чувства в пропорции, существующей между конечным и бесконечным, имеющим протяженность и мгновенным, количеством и неделимым, между тьмой и светом. По поводу этого чувства и всего к нему относящемуся я предпочитаю делать вид, что знаю лишь самую малость, а поскольку довольно долгого времени оказалось недостаточно, дабы я мог объяснить и эту малость, или хотя бы намекнуть на ее объяснение в своих сочинениях, то я обойду ее молчанием" [19, с. 226].

Не хватило времени Галилею в полемическом задоре, и вся причина! Но с тех пор прошло почти четыре века. А времени до сих пор не нашлось. Потому что не там была собака зарыта. Не в гносеологии коренилось главное отличие черно-белого зрительного восприятия от всех прочих, а в прагматике: из форм, воспринимаемых зрением, из простейших элементов, из кирпичиков, я, Галилео Галилей, берусь построить все, что, по моему разумению, будет для вас достаточно, а вот из неуловимых ароматов розы, из щекотки и улыбки я этот мир строить отказываюсь. И тоже понятно почему. Экономия усилий, схематизация, упрощение ради изготовления того самого рычага, с помощью которого можно перевернуть мир, ради присвоения мира и господства над ним - вот в чем истинная причина выбора.

До Галилея схоластическая наука занималась только умозрительными построениями по заповедям парменидовского рационализма и аристотелевской логики, и даже те начала эмпирических исследований, которые можно было найти в трудах самого Аристотеля, Теофраста, Архимеда и Эратосфена, остались невостребованными. Практика, производственная деятельность шла своими путями, наука своими. Можно привести пример из области средневековых наук о земле: ученые писали, а практики - бергманы и штейгеры - знали и делали [161, с. 4].

И все же параллели пересеклись, интересы схоластической науки и ремесленной техники сошлись на геометрии, которая считала свои задачи, безусловно научные, решенными только тогда, когда построение искомых объектов можно было реализовать с помощью инструментов, машин. Эти машины могли быть простейшими, как линейка и циркуль для построения прямой и окружности; немного более сложное механическое устройство нужно было для построения эллипса - два кола и веревка, еще сложнее - для построения гиперболы - два кола, жесткая линейка и веревка с петлей, скользящей по этой линейке; для вычерчивания спирали и квадратисы, циссоиды и конхоиды конструировались еще более сложные механизмы [35].

Другим традиционным местом встречи была навигация, обслуживавшая торговлю и нуждавшаяся в точных вычислениях положения небесных светил.

Смычка теории и практики произошла по инициативе ученых, которые стали ремесленниками, причем лучшими, чем самые квалифицированные цеховые мастера. Галилей своими руками по своим же инженерным разработкам делает первый телескоп, Декарт - первый станок для нарезки и шлифовки линз, ставший вообще первой машиной Нового времени [19; 35; 53, с. 118].

Конечно, можно говорить, что галилеевский выбор черно-белого зрительного восприятия в качестве основы будущей опытной науки оправдан всем дальнейшим развитием цивилизации. Да, это так, за все достижения науки и техники мы должны быть благодарны гениальному флорентийцу. А как же с атомной бомбой, которая взорвалась в поэме Парменида? Нет уж, воздавать следует по справедливости, каждому по его заслугам. И в атомной бомбе, и в глобальном экологическом кризисе есть доля и Галилея. Парменид несет ответственность за рационализацию мира, Галилей - за его геометризацию.

Требования Галилея объективизировать субъективные восприятия путем перевода их на язык движений и взаимодействий пространственно-материальных частиц были выполнены последующей наукой, цвет, например, в конечном итоге получил права гражданства, когда вся гамма цветов радуги была разложена по длинам волны (заметьте - длина, линейная мера, опять-таки геометрия!), когда цветоощущению была отведена роль видимого интервала электромагнитного излучения. И звук нынче волна, колебание частиц воздуха, примерно то же получилось и с характеристиками вкуса, запаха, - они тоже конструируются химиками из движений частиц вещества, молекул, воздействующих на нервные рецепторы, расположенные на языке и в носу.

Замысел Галилея именно таким и был - из самых маленьких телец, из корпускул, сконструировать все многообразие мира. С помощью бесцветных корпускул он задумал смоделировать и восприятие цвета (воздействуя тельцами разного сорта на наши глаза), и восприятие звука (бомбардируя нужными тельцами в нужном ритме уши), и восприятие запаха (раздражая тельцами слизистую оболочку носа), и восприятие вкуса (действуя корпускулами различной конфигурации на рецепторы языка), и восприятие осязания (насылая полчища телец на нашу кожу).

Конечно, сконструированные таким образом цвета будут находиться в том же соотношении с естественными цветами, как протез с живой ногой, равно как и химические представления о процессах вкусового и обонятельного восприятия, механические представления о воздействиях акустических колебаний на барабанную перепонку и о раздражениях кожных рецепторов от прикосновения корпускулярных масс - с живыми прототипами восприятия вкуса, запаха, звука и осязательного ощущения.

Можно ли протезы считать адекватной заменой живым органам? Странный вопрос.

Синтезированные наукой цвета, вкусы и запахи - это вовсе не цвета, вкусы и запахи. В самом глубоком детстве прошел я нелегкий путь понимания, в чем разница настоящего и поддельного. Голодным было то далекое время великой войны. Не хватало всего - хлеба, молока, соли. Не хватало и сахара, остро необходимого растущему организму. Вместо него можно было раздобыть сахарин, был тогда в ходу этот химический продукт, в пятьсот раз слаще сахара. Малюсенькой крупиночки сахарина, едва заметной на кончике ножа, было достаточно, чтобы чай в кружке стал сладким-сладким. Заменял ли сахарин отсутствующий натуральный продукт? Он не давал ничего, кроме вкуса, или даже - кроме иллюзии сладости. А чем отличается обман чувств от самих чувств? Ну как же, ощущение сладости - это реакция организма, это подтверждение, полученное от соответствующих органов: нужный для роста и развития продукт предъявлен к опознанию, опознан, оприходован и передан для освоения. А иллюзия - это обман, дезинформация: сигнал есть, продукта нету.

И цифровой звук нынешней электронной музыки - тоже не звук, а иллюзия. А ненатуральные "цвета" телевизионной картинки? Ведь несомненно же - обжигающе яркие, принизывающие твое ранимое зрение насквозь, до печенок, телевизионные "цвета" настолько же краснее, зеленее любых скромных цветочков и листочков, насколько сахарин слаще сахара.

А разве нельзя было бы построить ничуть не худшую научную картину мира на цветоощущении вместо контурного черно-белого восприятия? Или на вкусе, на запахе? Кто доказал, что это невозможно? Может, это и было бы потруднее, но уж не настолько, чтобы с порога отметать подобный вариант построения объективной науки.

Но неужели действительно линейно-угловые зрительные восприятия "сами по себе" объективны, а другие не могут быть приведены к знаменателю, общему для всех? По-видимому, прав все же Гераклит, говоривший, что если бы мир превратился в дым, мы познали бы его одними ноздрями [25, с. 282].

Черно-белое зрительное восприятие не имеет принципиальных отличий от восприятия цвета, звука, запаха, зуда и щекотки. Ровно на тех же основаниях, как и зуд не существует сам по себе, без человека, воспринимающего зуд, так не существует без человека и цвет, свет, звук и запах. Улыбка чеширского котика без самого котика - чем отличается она от щекотки без подмышек, запаха без носа, света без глаза?

И.В. Гете, чуткая поэтическая натура, бурно возмущался ньютоновской объективацией, отчуждением человека от личного цветовосприятия, нивелировкой, обезличиванием собственных, интимных ощущений воздействия многоцветного мира. Его теория цвета [27] построена не на призме и других оптических приборах, а на непосредственных восприятиях мира человеческим глазом. И в этой теории цвет без восприятия немыслим так же, как щекотка без подмышек, улыбка без котика.

"Цвет, по словам Гете, - это то, что видит глаз. - Так излагает позицию великого мыслителя американский математик М. Клайн [50, с. 41]. - Мы воспринимаем непосредственно не физический объект, а информацию о нем, которую дают нам наши органы чувств. Они же дают и всегда будут давать не подлинное изображение объективной реальности, доступной или недоступной нам, а скорее картину отношений между человеком и реальностью".

Какие опасности ожидают нас, если мы поверим, что свет - это и есть поток фотонов или электромагнитное колебание? А вдруг эта научная конструкция, одна из научных конструкций, которые можно построить по данному эмпирическому материалу, рухнет? Что, это немыслимо? Мыслимо, да еще как! Тогда рухнет и весь наш видимый мир, в который мы вжились, и без которого мы себе уже и жизни не представляем! А то, что видит глаз - единственное наше окно в видимый мир, и на основании того знания, что дарит нам наш глаз, мы всяких теорий еще понастроим!

Еще Демокрит называл все наши внешние чувства видоизменениями осязания [137. Т. 5, с. 65]. И восприятие света есть лишь осязание глазными нервами различно вибрирующих световых лучей. То есть это и есть самая что ни на есть щекотка, про которую и в голову не придет утверждать, что она существует сама по себе, без того, кто испытывает щекотку.

И потому без глаза нет ни красок, ни света, ни тьмы, без уха нет звука [137. Т. 5, с. 82] и, добавим, без подмышек нет щекотки, равно как и без чеширского котика нет котиковой улыбки.

А вот как у суфиев, мудрецов исламского Востока. Не следует забывать, что цвет вина мы воспринимаем вместе с цветом бокала [43, с. 150]. А если этот бокал грязный? Мы не сможем увидеть чистоту жидкости сквозь грязное стекло.

В ньютоновской теории цвета, как и в прочих его теориях и их современных расширениях, не делается даже попытки увидеть цвет вина не через стекло бокала! Это касается всего спектра явлений за пределами возможностей для невооруженного глаза: сверхмалые и сверхбольшие объекты (здесь роль бокала играют микроскоп и телескоп), сверхвысокие температуры и давления (термометры и манометры), многие явления, вообще ненаблюдаемые невооруженными органами чувств, что-нибудь вроде туманностей, фиксируемых лишь рентгеновскими телескопами, и мы даже в принципе не сможем отличить факт от артефакта, истинную реальность от виртуальной, естественное от искусственного.

И стоило ли вообще так упрощать изначальное мировосприятие, сводить его к какому-то одному проявлению неуловимо текучего, бесконечно разнообразного и именно этим прекрасного мира? Почему надо было сначала строить простейшие выхолощенные схемы, чтобы в дальнейшем пополнять их всеми нужными (для чего?) деталями, тем более что на этом пути мы все равно никогда не вернемся к тому, от чего ушли?

И может ли быть построена наука о целостном мире на заведомо ограниченном материале? Не потому ли распадаются на несвязанные между собой части западные картины мироздания, что связаны они иными, неучтенными реальностями? Западная картина - конгломерат, лишенный цемента.

"Когда художники говорят о природе, они всегда подразумевают идею, не сознавая этого отчетливо. И то же случается со всеми, кто восхваляет один только опыт: они не соображают, что опыт есть только половина опыта" [26, с. 405]. Опять парадоксы у И.В. Гете! Придется разбираться. Что значит - опыт есть только половина опыта?

Современная наука получает исходные данные для всех своих дальнейших построений из двух источников - наблюдение и эксперимент. Считается, что в эксперименте исследователь занимает активную позицию по отношению к материалу, в наблюдении - пассивную. Однако и в том, что европеец считает пассивностью, столько активности! Прежде всего, предельно активен выбор - разделение, что следует наблюдать, а что не заслуживает наблюдения.

"Не надо думать..., будто в естественных науках все сводится к наблюдению и опыту. Одна из тайн их блестящих методов - в том, что наблюдению подвергается именно то, что может на самом деле стать предметом наблюдения", - убежден П.Я. Чаадаев [143, с. 68]. "Только теория решает, что именно можно наблюдать", - приводит В. Гейзенберг слова А. Эйнштейна [23, с. 192]. Вот в чем разгадка парадокса И.В. Гете - опыт есть только половина опыта. Не с опыта начинает опытная наука! Прежде чем приступить к наблюдению, мы должны иметь теорию уже построенной, вопрос лишь за подтверждением теории практикой. Наука решает задачи не на нахождение - только на доказательство!

И вообще, наука принципиально отказывается от рассмотрения всего того, что ускользает от ее методического контроля. "Так создается иллюзия тотальности того познания, под прикрытием которого прячутся общественные предрассудки и интересы" [17, с. 70].

Так в чем же, с точки зрения нынешней науки, причина самоограничения объективной науки черно-белым зрительным восприятием?

Существует широкий спектр ощущений по одинаковости или неодинаковости восприятия одного и того же проявления внешнего мира разными людьми. Линейно-угловые зрительные восприятия почти не знают расхождений, а вот цветоощущения уже не столь одинаковы, и уж совсем не сходны у разных людей вкусовые ощущения, что и зафиксировано народной мудростью: "На вкус и на цвет товарищей нет".

А запах? Попробуйте опишите аромат розы! Ведь для описания нам нужны слова. Каждое слово выражает некоторое общее понятие, например, "круглый" есть свойство, общее для всего множества круглых предметов. Для формирования этого множества необходим эталон и эталонная процедура сравнения с эталоном, причем и то и другое должно быть различимым, понятным и доступным любому человеку, иначе понятия, общего для всех, слова, пригодного для общения, для обмена впечатлениями мы не получим. Но попробуйте установить эталоны и процедуры сравнения для ощущений легких, едва уловимых, текучих, эфемерных! Нет уж, во веки веков интимными, личными, непередаваемыми останутся запах розы, вкус поцелуя, зов тайги, притяженье полей, да тут только начни, остановиться будет негде, семь верст до небес, да все лесом... Все самое главное, тонкое, глубокое, значимое, все кроме того, что берешь в руки, маешь вещь, все остается в той сфере, где слова бессильны:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь,

Взрывая, возмутишь ключи, -

Питайся ими - и молчи [134, с. 25].

По А. Пуанкаре, объективны такие результаты непосредственных восприятий, которые одинаковы для всех воспринимающих субъектов [102, с. 186]. Именно они и оказываются приемлемыми в качестве научных наблюдений. Увы, этим требованиям явно не отвечают ни вкус, ни цвет, ни запах.

Главное здесь, конечно, в требовании массовости и воспроизводимости, предъявляемом к научному наблюдению. Если при сравнении длины предметов A и B, приложенных друг к другу, Иванов и Петров заявят, что A длиннее, чем B, что кончик предмета A высовывается из-за крайней точки B, то и Сидоров и Козлов, и Смит и Рабинович подтвердят это восприятие. И сколько бы людей мы ни опросили, их зрительные ощущения совпадут друг с другом. Дело, стало быть, в возможности узнать у любого, так это или не так. То есть годятся в качестве научных данных только такие ощущения, которые доступны каждому обычному человеку, каждому обывателю.

А что делать с такими ощущениями, которые недоступны каждому? Как быть с восприятиями, недоступными обывателю, у которого комфорт и расслабленность, массированные индустриальные шумы притупили тонкую восприимчивость, изначально дарованную каждому одушевленному творению природы?

Человек прошлого, особенно не принадлежавший к культурному обществу, был избавлен от всех нынешних индустриальных шумов, от помех суетной жизни. Гораздо выше была и его любознательность, стремление познать, понять, прочувствовать окружающий мир. Господские дети, замечал в ХIХ веке профессор А.Н. Энгельгардт, по сравнению с крестьянскими, мало того, что без рук и без ног, они еще и без глаз и без ушей, и сверх того, еще и без головы [150, с. 272].

А на Востоке могучее воздействие на способность человека воспринимать окружающий мир оказывала многотысячелетняя практика медитации, - погружения в мир прикровенного и сокровенного, отключения от грубых суетных помех. Конечно, его личные ощущения не могли быть проконтролированы ни приборами, ни обывательскими "объективными", интерсубъективными восприятиями, доступными каждому. Наука Запада безоговорочно лишила себя такого могучего источника знания о внешнем мире.

Но и геометризация мира не стала еще пределом самоограничения.

"Школьные годы делают ньютонианцами всех людей на планете. Чуть ли не с молоком матери мы впитываем в нашу духовную плоть три аксиомы Ньютона, его пространство и время, его закон всемирного тяготения и многое, многое другое" [98, с. 9].

Природы строй, ее закон

В извечной тьме таился,

И молвил Бог: "Явись, Ньютон!", -

И сразу свет разлился [98, с. 9].

"Можно утверждать, что на всей физике лежит индивидуальный отпечаток его мысли: без Ньютона наука развивалась бы иначе", - утверждает С.И. Вавилов [13, с. 196].

Все эти оценки безусловно верны. И видим мы нынче свой "собственный" мир глазами Ньютона. Ньютоновская картина мира накладывается на все наши личные восприятия.

И когда Кант выражает свой восторг гармоничным устройством звездного неба над головой, то это вовсе не то же самое, что и благоговение пастуха или охотника перед непосредственным восприятием природной красоты - нет, это почтение философа к величию Ньютона, установившего порядок в астрономической системе, не уступающий по своей слаженности деталей и точности их подгонки самому изощренному часовому механизму [111, с. 135]. Усомниться невозможно: в эмоциях Канта столько доказательств опосредованности его восприятия ньютоновской теорией (бесконечность, периодичность движений, всеобщие и необходимые связи и т. п.) [47, с. 499-501], что сразу убеждаешься, - для этого необходимо досконально знать теорию и вовсе не требуется хотя бы раз в жизни взглянуть на небо и увидеть его таким, как оно есть.

И. Канту нужно было не просто прочитать Philosophiae Naturalis Principia Mathematiсa, - надо было проникнуться этим гениальным творением до глубины души. В нем же не разделяются картина мира и мир сам по себе: ньютоновский мир - чистейший конструкт! Он строится из хаотического материала, упорядочиваемого человеческим познанием, которое и познанием-то назвать язык не поворачивается, потому что это конструирование. Ньютон не исследователь космоса, а его творец. Прав поэт - явился Ньютон, и сразу свет разлился. И увидел Ньютон, что это хорошо, а вот тьма, которая была до него, это плохо.

Механика лежит в основе всех знаний о природе, - начинает И. Ньютон свои знаменитые "Математические начала натуральной философии". Древние авторы рассматривали механику двояко: как науку рациональную (умозрительную) и как практическую, к которой относили все ремесла и производства. Но и геометрия античных математиков, если вдумчиво разобраться, - та же механика, ведь она изучает свойства фигур, построенных с помощью механических приспособлений. Вычерчивание круга, прямой линии - задача механическая, геометрия пользуется лишь результатами ее решения. Практическая же механика как наука древних о пяти машинах (рычаг, ворот, блок, винт, клин) посвящена изучению мускульных усилий человеческих и поиску возможностей их увеличения. Рациональную, математическую механику также надо построить как науку о силах - силах природы.

Уже по самой постановке можно предугадать будущие результаты - недоступное никакому рычагу и вороту усиление человеческого могущества, приращение физических сил человека за счет сил природы.

К тому и сводился лозунг эпохи - пора переходить от episteme (знаю) к techne (умею), или, по-другому, от пассивного созерцательного познания к активному, наступательному, преобразовательному познанию. Знание - сила! "Программный проект Бэкона - познание мира ради господства над ним - развит Галилеем, а реализован Декартом", - пишут Дж. Реале и Д. Антисери [111, с. 208]. Ньютон лишь поставил последнюю точку в этом проекте.

"Вся трудность физики, как будет видно, состоит в том, чтобы по явлениям движения распознать силы природы, а затем по этим силам объяснить другие явления... Было бы желательно вывести из начал механики и остальные явления природы..." [87, с. 3].

И вот, наконец, все выведено. Получилось изумительно гармонично. Стало возможно единым взглядом окинуть всю картину - солнечную систему, звездное небо, мир подлунный и надлунный, взаимопритяжение тел, распространение света, динамику приливов и отливов...

И. Ньютон сумел привести к общему знаменателю оба монотеизма - ветхозаветный иеговистский и античный интеллектуалистический: "Такое изящнейшее соединение Солнца, планет и комет не могло произойти иначе, как по намерению и по власти могущественного и премудрого существа. Если и неподвижные звезды представляют центры подобных же систем, то и они, будучи построены по одинаковому намерению, подчинены и власти Единого...

Сей управляет всем не как душа мира, а как властитель вселенной, и по господству своему должен именоваться Господь Бог вседержитель (Pantokrator).

Ибо Бог есть слово относительное и относится к рабам; божественность есть господство Бога не над самим собой, как думают полагающие, что Бог есть душа мира, но над рабами. Бог величайший есть существо вечное, бесконечное, вполне совершенное; но существо сколь угодно совершенное без господства не есть Господь Бог...

Он вечен и бесконечен, всемогущ и всеведущ, т. е. существует из вечности в вечность и пребывает из бесконечности в бесконечность, всем управляет и все знает, что было и что может быть.

...Мы видим лишь образы и цвета тел, слышим лишь звуки, ощущаем лишь наружные поверхности, чуем лишь запах и чувствуем вкусы: внутреннюю же сущность никаким чувством, никаким действием мысли не постигаем, тем меньшее можем мы иметь представление о сущности Бога. Мы познаем его лишь по его качествам и свойствам и по премудрейшему и превосходнейшему строению вещей и по конечным причинам, и восхищаемся по совершенству всего, почитаем же и поклоняемся по господству. Ибо мы поклоняемся ему как рабы, и Бог без господства, провидения и конечных причин был бы ничем иным как судьбою и природою. От слепой необходимости природы, которая повсюду и всегда одна и та же, не может происходить изменения вещей. Всякое разнообразие вещей, сотворенных по месту и по времени, может происходить лишь от мысли и воли существа необходимо существующего" [87, с. 659-661].

Из этого "Scholium generale" - "Общего поучения" Ньютона следует уже все последующее мироустройство - и лапласовский линейный детерминизм, и характер научного объяснения и предсказания ("с неотвратимостью солнечного затмения"), и авторитарный стиль управления "в животном и машине" [14], равно как и в обществе, и многое, многое другое в точной и строгой науке и в научно организованном обществе.

И как после этого усомниться в формуле О. Шпенглера: "Нет естествознания без предшествующей ему религии"? [147, с. 56, 61].

Какой же была религия Ньютона? Профессор кембриджского Тринити-колледжа ("Коллегии Святой Троицы") был антитринитарием- унитарианцем, отвергавшим догмат о троичности бога (господь един, но в трех лицах - бог-отец, бог-сын и бог-дух святой), тот самый догмат, за который Мухаммед причислил христиан к многобожникам. Когда речь идет об управлении миром - никаких трех лиц, трех ипостасей! Абсолютное, единоличное правление, безо всякого разделения властей.

"Природа проста и не роскошествует излишними причинами вещей" [87, с. 502], - настаивает Ньютон, и в этом сразу опознается протестантизм, вспоминается Мартин Лютер с его требованиями экономии и бережливости.

И к чему пришли в результате? Вот восприятие строгих физических построений А.Ф. Лосевым: "Механика Ньютона построена на гипотезе однородного и бесконечного пространства... Неимоверной скукой веет от такого мира. Прибавьте к этому абсолютную темноту и нечеловеческий холод междупланетных пространств. Что это, как не черная дыра, даже не могила и даже не баня с пауками, потому что и то и другое все-таки интереснее и теплее и все-таки говорит о чем-то человеческом. Ясно, что это не вывод науки, а мифология, которую наука взяла как вероучение и догмат... А главное - все это как-то неуютно, все это какое-то неродное, злое, жестокое... То я был на земле, под родным небом, слушал о вселенной, "яже не подвижется"... А то вдруг ничего нет: ни земли, ни неба, ни "яже не подвижется". Куда-то выгнали в шею, в какую-то пустоту, да еще и матерщину вслед пустили. "Вот-де твоя родина - наплевать и размазать!" Читая учебник астрономии, чувствую, что кто-то палкой выгоняет меня из собственного дома и еще готов плюнуть в физиономию. А за что?" [67, с. 31].

Но хоть рационализация, геометризация и механизация мира - это конец всем упрощениям, ограничениям и урезаниям? Увы...

Допустим, я согласился, что всё-всё на свете - это движения мельчайших частиц материи, это состояния и изменения физического поля, но не должен ли я буду на навязанные мне состояния, изменения и движения накладывать дополнительные, все большие и большие ограничения и запреты?

Почему нельзя изучать сложные системы сами по себе (У.Р. Эшби: "Теория сложных систем заключается в том, чтобы найти пути их упрощения" [153, с. 78])? Изначально и я был рожден, и человечество существовало в целостном мире, и целое было реальнее части. Это только западное познание раздробило мир на мельчайшие осколки ("Разделяй и властвуй!") и не оставило человеку никакого выбора - если хочешь иметь что-то целое, бери эти части, частицы, и строй из них техническую конструкцию. Целое само по себе не дается, и цивилизованному человеку нужно много, очень много труда и много, очень много знаний, чтобы получить то, что человеку до и вне западной цивилизации дается просто так.

Почему человек должен изучать только стандартные, обезличенные, универсальные объекты и явления? Почему его лишают права воспринимать любой предмет своего внимания в его уникальной неповторимости? Только потому что в таком случае мы не сможем организовать множества, классы, общие понятия и оперировать с ними по законам логики, без чего невозможно рациональное использование и управление?

Почему жизнь должна подчиняться требованиям регулярности, постоянства реакции на постоянные воздействия?

Потому что если нет регулярности, то все в этом мире вокруг меня становится непредсказуемым, как же тогда жить, если не знаешь, что ожидать через мгновение! Ну и пусть, ну и ладно, чего же хорошего в предвычисленной, расписанной, расчерченной схеме! Хочу с радостью отдаваться живому течению жизни. Что будет, то и будет... Увэй, недеяние, невмешательство в ход естественных процессов.

И вот лапласовский детерминизм превратил мир в огромную машину:

"Материализм основан на господстве отвлеченных функций человеческого рассудка, продукты которого проецируются вовне и в таком абстрактном виде абсолютизируются. В особенности отвратителен, и сам по себе и как обезьяна христианства, тот популярный, очень распространенный в бездарной толпе физиков, химиков, всяких естественников и медиков "научный" материализм, на котором хотят базировать все мировоззрение. Это даже не буржуазная, а мелкобуржуазная идеология, философия мелких, серых, скупых, бездарных душонок, всего этого тошнотворного марева мелких и холодных эгоистов, относительно которых поневоле признаешь русскую революцию не только справедливой, но еще и мало достаточной. Научный эмпиризм и позитивизм, как и все это глупое превознесение науки в качестве абсолютно свободного и ни от чего не зависящего знания, есть не что иное, как подлинная, в точном социологическом смысле, мелкобуржуазная идеология. Этот паршивый мелкий скряга хочет покорить мир своему ничтожному собственническому капризу. Для этого он и мыслит себе мир как некую бездушную, механически движущуюся скотину (иной мир он не посмел бы себе присваивать); и для этого он и мыслит себя как хорошего банкира, который путем одних математических вычислений овладевает живыми людьми и живым трудом (иное представление о себе самом не позволило бы быть человеку материалистом)" [67, с. 115-116]. Так считает Алексей Федорович Лосев, которого, как говорится, не обвинишь в излишних симпатиях к революции.

Однако и этих жесточайших ограничений оказалось мало, надо было еще обеспечить выполнение требований обратимости (а жизнь не беспокоится об удобстве приложения научных норм о смене знака в уравнении), устойчивости (но разве всегда в природе малые воздействия дают малые результаты?), равновесности (и опять-таки - концы с концами обязаны сойтись только в наших научных схемах, в жизни же все сложнее, загадочнее, непонятнее)...

Ну а что же плохого в этой жесткой научной требовательности, в чем же погрешила против истины строгая наука? Разве нет в природе такого фрагмента, который удовлетворяет всем этим условиям? Есть, конечно, не в мире же фантазий живет объективная рациональная наука! Однако в реальной действительности он составляет лишь часть огромного мира. Так в чем же были неправы просвещенные китайцы XVIII века, воспринявшие как непревзойденный пример антропоцентрической глупости достижения европейцев, будто бы установивших простые количественные законы, которым подчиняется природа? [100].

Мир стал поразительно нецелостным. Из него, огромного, безбрежного и бесконечно разнообразного, была выхвачена только одна часть. Наука загнала в схему осколок этого прекрасного мира, оказавшийся наиболее пригодным для схематизации, механизации, обездушивания и обезличивания.

И что же осталось после многих актов урезаний, ограничений и исключений? Если мы выглянем в последнее окошко, то увидим перед собой только... часы.

В представлении Декарта "мир - огромные механические часы, состоящие из множества зубчатых колес: вихри скрепляют их так, что, подталкивая друг друга, они дают ход часам" [111, с. 206].

"Почему часы почти сразу после своего появления стали символом мирового порядка?" - ставят чисто риторический вопрос И. Пригожин и И. Стенгерс [100].

Часы стали символом того самого космоса, который был выстроен человеком по законам Логоса, в то время как первоначальную природу символизировало выражение противоположного характера - "капризы погоды" [99].

Божественно-рационалистическая картина мира прогрессировала при поразительном единомыслии между Логосом и Иеговой.

Бог всегда шагал в ногу со временем. "Его разум громыхал громовыми раскатами и эхом отдавался в силлогизмах. Бог мыслил коническими сечениями, квадратами, корнями и отношениями и геометризовал как Евклид. Бог предначертал законы Кеплера движению планет, заставил скорость падающих тел возрастать пропорционально времени, создал закон синусов, которому свет должен следовать при преломлении... Бог измыслил архетипы всех вещей и придумал их вариации...", - это высказывание У. Джеймса цитирует М. Клайн [50, с. 241].

Альфонс X, названный Мудрым, король кастильский, острил, что если бы бог посоветовался с ним, создавая Вселенную, он дал бы ему дельные советы [111, с. 77].

В эпоху зарождения новой механики после самых настоятельных рекомендаций ученых богу стало угодно превратиться в часовщика. Очень дельные советы давали ему и Коперник, и Кеплер, и Галилей, и Декарт, и Ньютон...

При Копернике бог устроил Вселенную так, чтобы она была проста в структурном отношении и геометрически упорядочена. Как оправдывал перед многочисленными оппонентами гелиоцентрической системы ученик Коперника Георг Ретик бросающуюся в глаза простоту астрономических построений своего учителя, "почему мы должны отказывать Богу, Творцу природы, в способности, которую мы замечаем у простых часовщиков? Те всегда стараются устранить в механизмах ненужные шестеренки или те, функция которых может быть с большим успехом выполнена другой шестеренкой после корректировки ее положения" [111, с. 75].

В 1596 году, при написании Кеплером "Космографической тайны" всеблагой и всемогущий господь бог избрал за основу мироздания пять правильных тел - куб, тетраэдр, додекаэдр, икосаэдр и октаэдр [50, с. 88], а в 1609 году при формулировке первого закона Кеплера "всевидящий бог явно отдавал предпочтение постоянной секторной скорости перед постоянной линейной скоростью" [50, с. 91].

И Ф. Энгельс был дважды не прав - "индуктивный осел" И. Ньютон исходил в своих "Математических началах натуральной философии" вовсе не из индукции, а из совершенно конкретной картины мира. Идеология потребительно-производительного Нового времени просто обязывала считать все сущее продуктом потребления и результатом производства, а то, что произведено, ведь всегда произведено кем-то. Существование творения доказывает существование творца точно так же, как существование часов доказывает существование часовщика. Творец, бог-часовщик, сотворил мир как гигантский часовой механизм, завел его раз и навсегда, и колесики послушно закрутились, тела безостановочно устремились в своем прямолинейном и равномерном движении туда, куда их направила воля всевышнего, Пантократора, Главноуправителя, предписывающего законы поведения людям и зверям, телам земным и небесным.

Вот откуда взялось подозрительное сходство названий - закон в природе и закон в обществе! "Не должно философии... полагать, что мир мог возникнуть из хаоса только по законам природы", - совершенно категорически предостерегает Ньютон. Эту цитату из "Оптики" Ньютона приводит А. Койре [52, с. 243]).

По о. П. Флоренскому, "закон" этимологически есть "за-кон", это регламентация поведения: не переходи за кон, ступай по одной половице, шаг влево, шаг вправо расценивается как попытка к бегству! Все очень просто - Всевышний часовщик разработал единый для всего мироздания свод законов. И сделал это Пантократор по подсказке Ньютона, для Иммануила Канта олицетворявшего Разум. И уже неизбежен кантовский вывод о том, что законы природы определяются разумом.

Все трудности ньютоновского священного писания перестают быть трудностями, чуть только мы вспомним о часах, о часовом механизме - главном источнике образов и идей новой механики.

Относительно чего сохраняет тело свое равномерное и прямолинейное движение? Если нет никакой привилегированной системы отсчета, то нет и не может быть закона инерции - всегда можно найти такие системы отсчета, относительно которых не сохраняется ни равномерности, ни прямолинейности, и утешение, что найдутся и такие системы, относительно которых и равномерность, и прямолинейность сохранятся, будет весьма слабым - надо же еще доказать, что эти системы предпочтительнее. И проблема запутывается до предела.

"Закон инерции предполагает абсолютное пространство", - делает окончательный вывод Александр Койре [52, с. 259].

А почему "объяснить" в науке означает "построить механическую модель"? Потому что мы не можем разгадать неисповедимую волю часовщика, в наших силах лишь понять результат его действия - устройство часового механизма, в котором каждая деталь несет строго определенную функцию.

...В литературе приходится встречать много высказываний о том, что появление теории электромагнитного поля, теории относительности привело к отказу от механической картины мира. Но вот мнение А. Эйнштейна: "Пусть никто не думает, что великое создание Ньютона может быть ниспровергнуто теорией относительности или какой-нибудь другой теорией. Ясные и широкие идеи Ньютона навечно сохранят свое значение фундамента, на котором построены наши современные физические представления" [114, с. 11].

Да и какая, собственно, разница, если корпускулы, тельца, комочки массы были заменены на фрагменты поля, сделанные, если быть последовательным и отмотать киноленту еще чуть-чуть назад, из того же материала - из черно-белых линейно-угловых исходных данных геометрии и механики? Просто логико-математический вывод ушел немного дальше масс и материальных частиц. И то, если покопаться, в фундаменте понятия электромагнитного поля лежит все тот же часовой механизм. Уравнения Максвелла, выражавшие изменения действие электричества и магнетизма с изменением расстояния от источника возмущения, базировались на модели, в которой пространство было заполнено колесиками и шестеренками [133, с. 29].

После построения теории относительности всеведущий и всемогущий бог превратился из ремесленника, владеющего умением строить простые заводные механизмы, в математика, владеющего формулой полного описания Вселенной, изощренного, но не злонамеренного и не играющего в кости. "В этом смысле теория относительности была продолжением классической физики" [100, с. 282].

В рамках механистической картины мира был выработан Галилеем, а затем окончательно закреплен Ньютоном количественный метод, до которого так и не сумела подняться наука Востока. Дифференциальное и интегральное исчисления были разработаны как инструменты решения количественно-физических задач.

Венец механицизма - лапласовский детерминизм: все во Вселенной можно вычислить, предсказать на будущее, можно реконструировать прошлые состояния и события, если иметь достаточно большие вычислительные возможности и достаточно большой и всесторонний исходный материал. И замена линейного детерминизма на вероятностный детерминизм не вносит принципиальных изменений в процедуру предсказания с целью управления. Да, каждый погонщик может однозначно управлять слоном, но, увы, не состоянии управлять каждым отдельным бараном в стаде. Однако стадом, взятым как целое, как множество, он управляет так же однозначно, как и отдельным слоном.

Редукционизм - стремление свести сложное к простому, все разнообразнейшие проявления природы вывести из механических явлений - вытекает либо непосредственно из писаний Ньютона, либо из творений Галилея. Молекулы были представлены как маленькие, очень маленькие шарики, поток корпускул как пулеметная очередь, а электромагнитная волна как волна на глади озера.

И вот химические процессы сведены к физическим, элементарные частицы вещества начали двигаться по законам механики и электродинамики. Биологические процессы уже проще оказалось свести к физическим и химическим, социальные - к биологическим и механическим, человеческую стаю представили как множество мельчайших частиц, сталкивающихся в броуновском движении человеческого хаоса вражды и конкуренции.

Во всем стали искать порядок или наводить его при помощи рычагов управления. И суть дела не сильно изменилась от того, что вещественное выражение этих рычагов менялось со временем, что место механического управления заняла сначала гидравлика, потом пневматика и электроника. Часы - они и на жидких кристаллах часы; транзисторы, тиристоры, термисторы - элементы все тех же механических управляющих систем.

Ладно бы дело касалось только физической сущности Вселенной - механицизм затронул и общество. "Вывести два или три общих начала движения из явлений и после этого изложить, каким образом свойства и действия всех телесных вещей вытекают из этих явных начал", - этот основополагающий принцип философии Ньютона был воплощен в экономике, социологии, психологии массового сознания. Манипуляция общественным мнением стала технологией после сведения всего многообразия человеческих отношений к двум-трем побудительным началам: похоть, алчность, ненависть.

"Интеллект победил душу, - утверждает О. Шпенглер. - Интеллект, вступив на место раннечеловеческой и еще гётевской интуиции, переделал чувственно-движущийся образ жизни по своему образу, превратив в механизм" [147, с. 225].

И не случайно интеллигибельный Логос в виде философского Абсолюта нашел свое наиболее точное отображение в ньютоновском ветхозаветном Пантократоре. Дух эпохи потребовал именно этого.

Главное все же - понять, что все вышеизложенное есть чистейший позитивизм, и в современном точном естествознании ничего иного просто нет. "Декарт - основатель новоевропейского рационализма и механизма, а стало быть, и позитивизма. Не жалкая салонная болтовня материалистов XVIII века, а, конечно, Декарт есть подлинный основатель философского позитивизма. И вот, оказывается, что под этим позитивизмом лежит своя определенная мифология. Декарт начинает свою философию с всеобщего сомнения. Даже относительно Бога он сомневается, не является ли и Он также обманщиком. И где же он находит опору для своей философии, свое уже несомненное основание? Он находит его в "я", в субъекте, в мышлении, в сознании (курсив А.Ф. Лосева - Ю.С.), в "ego", в "cogito"" [67, с. 29-30].

Антропоморфный компонент научных конструкций

В нынешнем обществе господствует убеждение, что наука изучает объективные законы, согласно которым устроен и функционирует внешний мир. И кто бы их ни изучал, они предстанут непредвзятому исследователю всегда одними и теми же.

Но с этим невозможно согласиться. В любой научной конструкции всегда отображается облик ее создателя.

Ведь что бы ты ни делал, на всех результатах неизбежен след твоей индивидуальности, как и на всем, к чему ты прикасаешься. Абсолютно неповторимый дактилоскопический отпечаток...

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,

Боком одним с образцом схож и его перевод [107, с. 471].

Нет в мире двух одинаковых людей, и никто не напишет твою поэму, никто не построит твою теорию. Ни разу еще не бывало, чтобы два геолога построили по одному и тому же району одну и ту же карту. В своем творчестве ты всегда выражаешь самого себя. Твоя идея всегда настолько личная, это же часть твоей души! То, что видно со стороны - всегда лишь надводная часть айсберга. А подводная - твои бессонные ночи, блуждания впотьмах, проблески понимания, зарождение идеи, проработка одного, другого, пятого, десятого, сто двадцать пятого варианта на возможно большее число ходов вперед, это твои предыдущие построения, развитием которых явилась и эта идея, твое научное мировоззрение, твое отношение к этому миру, это вся твоя предшествующая жизнь, вся история общества, которое тебя породило.

Именно это самоизображение имел в виду и И.В. Гете: "Всякая философия о природе есть, в сущности, антропоморфизм" [46, с. 435].

Конечно, есть разница между художественным и научным творчеством, но она вовсе не так велика, как это обычно считается. Художник ведет линию в любом направлении и любой конфигурации, как ему подсказывает его ничем не ограниченная фантазия. Ученого ограничивают факты. Он тоже может вести линию какую угодно, но от него требуется, чтобы она прошла через заданные точки.

Если на доске нарисовать три точки, через которые может быть проведена прямая, и спросить у аудитории, какую линию задают эти точки, ответ почти всегда одинаков, - прямую линию. Между тем через те же точки можно провести синусоиду, или гиперболу, расположив данные точки на асимптотическом продолжении этой гиперболы, можно нарисовать многие другие линии регулярных графиков, тем более нерегулярных, кусочных, ломаных. Короче говоря, фактически заданные точки никогда не определят теоретическую конструкцию, и элемент выбора, произвола остается всегда. И возможности самовыражения при этом беспредельны. Оказывается, за вычетом жестко фиксированных точек весь мир готов отозваться на едва уловимые колебания самых тонких струн твоей души.

И окончательно ли прав Коперник со своей гелиоцентрической системой? Приняв Землю в качестве неподвижной точки отсчета, мы сможем описать движение светил и в этих координатах. Конечно, для этого потребуется гораздо более сложная кинематика и еще более сложная динамика, но ничего принципиально невозможного в том нет. Понятно, что мы должны быть готовы к огромным вычислительным затратам, но вопросы экономии не имеют отношения к объективности. Если, конечно, финансовые соображения не включать в определение объективности...

"Конечно, - говорил А. Эйнштейн, - экспериментальное подтверждение является тривиальной предпосылкой правильности теории. Но ведь никогда нельзя проверить все" [23, с. 197].

И еще одну степень свободы в научном творчестве следует учесть. Ученые ввели понятие о неточности измерения: любая точка на графике измеренных величин задает лишь приблизительное значение этой величины, и потому линия, отображающая поведение изучаемого параметра, проводится не обязательно через саму точку, а в достаточной близости от нее; гораздо больше внимания исследователь обращает на конфигурацию линии, - она должна быть плавной, а не ломаной, лучше чтобы она была не очень извилистой, и вообще ее следует нарисовать покрасивее!

"Физика представляет собой развивающуюся логическую систему мышления, основы которой можно получить не выделением их какими-либо индуктивными методами из пережитых опытов, а лишь свободным вымыслом" [149, с. 59], - убежден А. Эйнштейн: "Научная "истина" отличается от пустого фантазирования только степенью надежности, с которой можно провести эту связь, и ничем иным. Система понятий есть творение человека, как и правила синтаксиса, определяющие ее структуру" [149, с. 136].

Мы не выводим законы из внешнего мира, а вводим их в него, так считает и И.В. Гете: "Вся моя внутренняя деятельность проявлялась как живая эвристика, которая, признав неизвестное прозреваемое правило, пытается найти его во внешнем мире и ввести во внешний мир" [26, с. 398].

Подобное познается подобным, эта формула уже для Платона была хрестоматийно очевидной [3, с. 376].

"Все, что знает человек о внешнем мире, он знает только потому, что знает себя", - утверждает и Лев Толстой [132, с. 52].

Мое Я надо признать абсолютно первичным в познании, тем самым, чему уже ничто не будет предшествовать. Только о себе я знаю безо всякого сомнения, что я существую, что я это я, а вот существует ли человек, то есть человек вообще, это надо еще установить, и для этого мне надо сначала убедиться в существовании других людей, и лишь потом приступить к реализации очень непростых и очень небесспорных последующих логических операций.

И непонятно даже, как можно возразить против этого фундаментального выбора моего Я в качестве основания для построения всего мира. Доказано, что объективно существует внешний мир, и я существую в этом мире? Кем доказано? Аристотелем, Ньютоном, Кантом? Но каждый из них строил свой собственный мир на основании своих собственных соображений, настолько личных и настолько разных, что неизбежно возникает вопрос, а можно ли называть это миром в единственном числе? Это отдельные миры Аристотеля, Ньютона и Канта, и даже если мы найдем в них что-то общее, и провозгласим это общее объективно существующим, то даже и этого будет все равно совершенно недостаточно, надо еще убедиться, что под этот ранжир можно подогнать миры Лао-цзы, Вивекананды, Фридриха Ницше и моего друга, чукотского пастуха Олелея. А это будет очень трудно, спорно и, самое главное, это будет составлять явный результат мыслительного процесса, который из чего-то исходит!

Нет, мой внутренний мир - единственная основа для построения мира внешнего. Как я его воспринимаю, так оно (для меня!) и есть. И тогда критерием существования внешнего мира будет его воспринимаемость мною. То есть мы приходим к формулировке Джорджа Беркли: существовать значит быть воспринимаемым (мною!).

Не надо только вносить путаницу, вроде независимого от нас существования каких-нибудь радиогалактик, кварков или динозавров. Или - что же, мол, когда я вижу дерево, то оно существует, а стоит мне закрыть глаза, и дерево перестает существовать?

Нет, конечно, оно существует, но уже не в мире моего непосредственного восприятия, а в мире моих представлений, воспоминаний или теоретических построений, которые, каждое по отдельности или все вместе взятые, не могли бы возникнуть, если бы не базировались на каких-либо предшествовавших им непосредственных восприятиях. Дерево в моих воспоминаниях не возникнет, если я никогда не видел его ранее, и динозавры и кварки не возникнут в моих построениях, если не будет того мира, который я воспринимал и детали которого пошли на построение этих абстрактных понятий; мало того, не только детали, но и процедуры, с помощью которых я увязываю их в единое целое, тоже имеют в основании, может, полузабытом или вообще насмерть забытом, не прослеживаемом и неосознаваемом, все равно те же самые непосредственные восприятия. Мои, личные. А если и не мои, а чьи-то, то этот кто-то все равно когда-то возник в моих ощущениях, а если он не возник, то его и не существует со всеми его ощущениями, соображениями, откровениями и открытиями. Для меня. Как и для любого другого. А если они не существуют ни для кого, то кто докажет и кому докажет существование объективного мира или "вещей самих по себе"?

Так же как пустота, по Декарту, существует в голове Паскаля [36, с. 47], то и вещи в себе существуют в голове Канта. Это для кантовского Я они существуют, и то лишь как продукт чудовищно усложненной и изощренной процедуры вывода, далеко не общепонятной и общеприемлемой, а для кантианцев они и вообще вторичны, третичны, тысячеричны как продукт кантовского наблюдения, представления, умозаключения, как продукт доверия лично Канту, кантовскому восприятию, представлению, умозаключению... В общем, они существуют точно так же, как и драконы, ведьмы, ад и рай, кварки и радиогалактики, мнимые единицы и пространства четырех измерений.

Каждый из нас живет в своем собственном, собственноручно построенном, предварительно спроектированном, придуманном для самого себя мире. Прав Иисус - царство божие внутри меня есть, вне меня только хаос, как перед первым днем творения, а строится мироздание из первозданного хаоса только по моему проекту. Не зря и космос в изначальном полузабытом значении - порядок. Не было бы моего организующего усилия, не возникло бы и порядка в этом безбрежном и неуловимо изменчивом внешнем мире.

И это невозможно отвергнуть. Что-либо сделать я могу только из себя. Из своих впечатлений, наблюдений, убеждений, воспоминаний, из чужих построений, но обязательно принятых мной. И любой другой человек тоже. В любом случае мое Я или чье-то чужое Я будет обязательно стоять в истоках любой науки, философии, религии, представления о мире.

У "объективного" мира всегда есть два родителя, - исходный неупорядоченный материал, из которого наше сознание все сотворяет, и сознание, конструирующее мир из хаоса. А.Ф. Лосев напоминает о двух древнейших тенденциях понимания хаоса, как беспорядка и как сырой грубой глыбы, косной материи [72, с. 446]. В обоих случаях это сырье для последующего строительства. Кто же строитель? По Анаксагору, "ум - причина всякого порядка" [74, с. 346]. "Где властвует интеллект, там будут порядок и метод", - утверждал и епископ Дж. Беркли в философском трактате о достоинствах дегтярной настойки [5, с. 470].

Затрагивая самые различные темы античной философии, А.Ф. Лосев постоянно пользуется термином "конструирование мира".

"Всякая наука, поскольку она - наука, есть не более, как логическое конструирование того или иного предмета" [69, с. 69]. "Самое главное - это правильно конструировать действительность и правильно ее конструировать при помощи нашего знания", - такова лосевская характеристика общей направленности платоновской философии [70, с. 34]. "Платон не устает любоваться конструируемым им космосом" [73, с. 604].

Конечно, речь не идет о сотворении мира из ничего, это именно наведение порядка в мире, упорядочиваемую материю Платон уподобляет матери, упорядочивающую идею - отцу, а их порождение - ребенку [96, с. 453; 66, с. 404].

Но антропоморфизация мира начинается задолго до его логического конструирования. Индивидуальный отпечаток несут на себе уже наши самые первичные ощущения.

Один и тот же пейзаж крестьянин воспримет совсем не так, как художник. Опытный корректор сразу увидит в отпечатанном листе десятки опечаток, которых совершенно не заметит обычный читатель [137. Т. 5, с. 79].

Вот я набираю текст на компьютере. На каждой клавише моего пульта обозначены символы из разных шрифтов - красным цветом русские буквы и черным латинские. Когда я печатаю по-русски, то вижу одни красные буквы, когда по латыни - одни черные. Согласно законам оптики оба сигнала доходят до сетчатки на дне глазного яблока, однако красные по моему произволу щекочут нервные окончания, а черные не щекочут. Ну какие там еще законы, какая оптика, когда это мой глаз, что хочу, то и воспринимаю, а не хочу, то хоть все нервы ты мне испепели, в упор не увижу. По ньютоновской теории тут все абракадабра какая-то, а по теории Гете все так, как оно и есть в обычной нашей жизни.

Да и с другими восприятиями то же самое. Слух всегда открыт тем звукам, которые нас именно в данный момент особенно занимают. Дирижер может слышать по своему выбору только одну скрипку в звучании целого оркестра. Измученная мать, забывшись в крепком сне, не слышит громкого стука в дверь, но сразу просыпается, как только заплакал ребенок. И если бы человек не обладал органом слуха, то, открыв его у других животных, он не имел бы никакой возможности узнать, для чего служит такой орган [137. Т. 5, с. 79].

Как же возникают ощущения?

У самопроизвольно движущегося живого существа с необходимостью возникает осязание. Иначе как узнать, туда ли ты движешься, приблизился ли ты к тому, что тебя привлекало, избежал ли опасности? "Животное не может существовать без осязания" [3, с. 446], "это единственное чувство, утрата которого неизбежно приводит животное к гибели" [3, с. 448], - убежден Аристотель. Все остальные чувства можно считать вспомогательными, вторичными: "Без осязания не может быть никакого другого чувства" [3, с. 448].

Зрение и слух можно назвать дистанционным осязанием, это как бы ощупывание предмета на расстоянии, это предчувствие прикосновения, это предсказание - если я подойду вплотную, то смогу ощутить то-то и то-то, и когда я потрогаю, тогда смогу установить окончательно, что это не привиделось мне, не примерещилось, а так оно и есть. Иначе как убедиться, что зрение и слух меня не обманули?

Возможно, сюда же следует отнести и обоняние. Для вкуса, напротив, осязание можно считать предшествующим ощущением. Ты увидел, услышал, почуял, ты оценил расстояние, подошел, потрогал, и после этого можешь уже взять на язык, проверить, действительно ли съедобно то, к чему ты стремился, в самом ли деле это то, что тебе было нужно?

Итак, все ощущения, осязание прежде всего, являются неизбежным следствием подвижности, подвижность же, обязательно самопроизвольная, - следствие воли. Воля же есть власть души над телом [137. Т. 6, с. 267].

Следовательно, единственным исходным признаком живого, чувствующего, самопроизвольно движущегося существа является наличие души, все прочие производны. Вот откуда отождествление живого и одушевленного в русском языке!

И не только в русском. По латыни тоже anima - душа, animalis - живое, животное, animus - чувство, воля, желание, стремление. У Платона в диалоге "Федон" Сократ, как всегда, задает наводящие вопросы: "Что должно появиться в теле, чтобы оно было живым? - Душа, сказал Кебет" [93, с. 66].

И если научные понятия - это средства, которые служат нам для познания внешнего мира, то они должны как-то выводиться из какого-то природного, воспринимаемого ощущением, источника. И потому справедливо высказывание, приписываемое Аристотелю: "Nihil est in intellectu quod non prius fuerit in sensu" ("Нет ничего в уме, чего раньше не было бы в ощущении") [4, с. 57].

Только наши органы чувств предоставляют нам возможность ориентироваться в природе, они же являются для нас и единственным окном в природу, и не было бы ощущений, не было бы и познания природы: "Постигаемое умом имеется в чувственно воспринимаемых формах. ... И поэтому существо, не имеющее ощущений, ничему не научится и ничего не поймет" [3, с. 440].

Любое понятие формировалось начиная с самого начала, с ощущения. Но чем понятия фундаментальнее, тем более туманными и темными выглядят пути их формирования.

Чтобы выявить их происхождение, нужны не наблюдения окружающего мира, а самонаблюдения, нужно исследование своего собственного внутреннего мира. "Основной метод для психологии - самонаблюдение", - настаивает наш классик педагогики Константин Дмитриевич Ушинский [137. Т. 5, с. 184].

"Всякое психологическое наблюдение, которое мы делаем над другими людьми или извлекаем из сочинений, рисующих душевную природу человека, возможно только при условии предварительного самонаблюдения" (здесь и далее курсив К.Д. Ушинского - Ю.С.) [137. Т. 5, с. 184].

И далее о психологической науке: "Она должна начинаться с самонаблюдений и к ним же возвращаться. Если же она говорит о психологических явлениях у других людей, то не иначе, как по аналогии, заключая по сходству в проявлениях о сходстве причин: путь всегда неверный, если нет для поверки его другого, более точного критериума. Таким же критериумом для психических аналогий является опять самонаблюдение, опять самосознание человека. Если есть что-нибудь, в чем я не могу сомневаться, то это только в том, что я ощущаю то, что я ощущаю. Я могу сомневаться в том, чувствуют ли другие люди подобно мне, соответствуют ли мои ощущения действительному миру, их вызывающему, могу даже сомневаться в существовании самого внешнего мира, как сомневался, например, Беркли; могу все принимать за сон моей души, как принимал Декарт, приготовляясь к своим философским исследованиям. Но замечая сходство или различие в моих собственных ощущениях, я не могу сомневаться в том, что это различие или сходство действительно существует, ибо эти ощущения совершаются во мне самом, мною самим и для меня самого. В этом отношении психология - самая несомненная из наук.

...Существует ли, однако же, какое-нибудь ручательство, что психические явления, наблюдаемые психологом в самом себе, совершаются точно так же и в душе других людей и что, описывая эти явления и анализируя их, психолог создает науку, общую для всего человечества, а не описывает собственные грезы, индивидуальные и ни для кого не нужные? Единственное ручательство заключается в самосознании того, кто читает эти описания и анализы. Если читающий психологию найдет, что описания верны в отношении тех психических явлений, которые в нем самом совершаются, то эти описания имеют для него полный авторитет. В таком отношении к читателям стоит, впрочем, не одна психология, но все те науки, в глубокой основе которых лежат результаты самосознания человека или человечества" [137. Т. 5, с. 185-186].

В глубокой основе естествознания лежат понятия пространства и времени. А теперь давайте проследим, как лежит, в свою очередь, в их глубокой основе самонаблюдение.

Ребенок только что родился. У него есть все, что нужно для познания внешнего мира - осязание, зрение, слух, вкус и обоняние. Есть у него и разум. Но всего этого еще недостаточно, чтобы он убедился хотя бы в существовании внешнего мира.

Вот он испытывает какие-то осязательные ощущения. Но воспринимаются они чувствительными центрами мозга, и если нерв, проводящий сигнал к головному мозгу от рецептора, расположенного на поверхности кожи, раздражать на любом интервале его протяжения, то в чувствительном центре возникнет то же самое ощущение, как если бы раздражалось нервное окончание. Инвалид с ампутированной конечностью шевелит своими несуществующими пальцами, чувствует всей стопой холод или тепло... Так что не только для ребенка, но и для человека, вполне овладевшего своим телом и своими органами чувств, не так уж и просто - отличить внешнее раздражение от внутреннего.

Вспомним хотя бы Тома Сойера: когда он вдруг понял, что жизненная необходимость требует от него затаиться, у него сразу в одиннадцати местах зачесалось! Никакой же внешний фактор не вызывал в нем этого ощущения! И сравните со своими собственными впечатлениями - разве вам никогда не приходилось отмахиваться от несуществующей мухи, когда вы просто почувствовали, как чешется кожа? А - кольнуло изнутри или укусил комар? Зуд или щекотка?

Сильный удар в глаз вызывает ощущение не боли, а яркого света ("искры посыпались"); шум и звон в ушах могут вызываться приливом крови к слуховым нервам, ощущение дурного запаха может производить опухоль в слизистой оболочке носа, при этом внешние воздействия могут отсутствовать [137. Т. 5, с. 73, 119].

Конечно, когда мы видим, как на голое наше тело сел комар, когда по лицу ползет муха, мы не ошибемся в источнике ощущений. Но ведь бывает и так, что не видно, - темно или нет возможности повернуть голову в ту сторону, где вроде бы зудит... А ребенок вообще не научился еще соотносить зрительные ощущения с осязательными, и когда он видит, как его рука до чего-то дотронулась, он не отдает себе отчета ни в том, что это его рука, ни в том, что то, к чему она прикасается, не принадлежит его телу.

Но есть у человека как у подвижного животного еще одно ощущение, оно внутреннее, - это мускульное чувство, как называет его К.Д. Ушинский. Чтобы управлять сокращениями мускулов, мы должны чувствовать, как мы посылаем волевой импульс и как мускулы сокращаются. И это чувство никак не связано ни с какими нашими внешними ощущениями, с общеизвестными пятью чувствами, потому что и человек, лишенный зрения и слуха, всегда отдает себе отчет в том, двигает он рукой или нет; и осязание здесь тоже не при чем - можно в полной пустоте двигать рукой так, что она ни на что не натыкается, и осязание ничего не может нам подсказать. Еще более очевидно, что к мускульному чувству не имеют никакого отношения ни вкус, ни обоняние.

Так вот, ребенок сначала осваивает собственное мускульное чувство, он на каком-то дне своей жизни начинает понимать, что это он, сам, по своей воле, может двигать своими руками и ногами. А затем, после долгих наблюдений, он улавливает некую закономерную связь ощущений: оказывается, то, чем он произвольно двигает, и то, что при этом он видит - одно и то же, ребенок начинает понимать, что он может двигать рукой и при этом видеть руку. Свое тело от того, что не является своим телом, он уже начинает отличать по признаку - подчиняется оно его воле или нет. Поэтому рука - его тело, а кроватка - не его тело.

Но такое разделение мира внешнего и мира внутреннего доступно только самопроизвольно движущимся существам: "Если мы представим себе человека, одаренного зрением, слухом и осязанием, но лишенного возможности мускульных движений, то легко поймем, что такой человек-растение не помещал бы все ощущаемое им нигде вне самого себя, ибо он не мог бы даже узнать, что у него есть тело, отдельное от тех явлений, которые он ощущает, и занимающее место в пространстве между другими телами, а просто испытывал бы различные ощущения как различные свои состояния" [137. Т. 5, с. 339].

И очень будет кстати привести высказывание Анри Пуанкаре, совпадающее с вышеприведенным, как говорится, с точностью до обозначения, хотя французский философ нашего педагога, конечно, не читал: "Для существа совершенно неподвижного не было бы ни пространства, ни геометрии; напрасно вокруг него перемещались бы внешние предметы; перемены в его впечатлениях, вызванные этими перемещениями, это существо приписывало бы не изменениям положения, а простым изменениям состояния; у такого существа не было бы никаких средств различить эти два рода изменений, и это различие, основное для нас, для него не имело бы никакого смысла" [106, с. 247].

Для полипа, приросшего к скале и не способного самопроизвольно двигаться, не может быть мира внешнего и мира внутреннего. Детеныши же подвижных животных, в том числе дети человеческие, постигают это разделение как свое первое самостоятельное открытие.

...Теперь основная мысль К.Д. Ушинского вполне очевидна, она поможет нам ясно представить образование самых фундаментальных и самых темных понятий естествознания.

У нас есть воля, которую мы используем, чтобы совершить любое движение любым органом нашего тела, и есть мускульное чувство, которое дает нам сведения, совершено или нет это движение.

И чтобы сформировалось осознание пространства, нужно, чтобы к чувству усилия присоединилось ощущение осязания.

Вот мы двигаем рукой, осязание при этом не сообщает нам ничего. Для простоты исключим зрительные ощущения: пусть все это происходит либо в полной темноте, либо со слепым человеком. Если движение не встречает внешнего сопротивления, значит, оно происходит в пустоте. Но вдруг наша рука ощутила прикосновение, мы наткнулись на какое-то препятствие; делаем вывод, что здесь что-то есть. После многочисленного повторения этих опытов постепенно будет формироваться чувство пустоты в противоположность чувству препятствия, чувству материи. Таким образом, первоосознание пространства было только отрицанием материи. А далее по продолжительности движения между двумя препятствиями само собой появляется понимание расстояния как размера пустоты между двумя материальными предметами, и уже после этого понимание места как отрицания пустоты в границах тела. В конечном счете создается понятие пространства как пустоты, в которой тела расположены как острова в океане. "Не будь в природе твердых тел, не было бы и геометрии" [101, с. 64].

Понятие беспредельности не возникает само по себе, но стоит лишь задать какие-либо пределы, как сразу возникает вопрос, а что же за ними, и отсюда бесконечность вытекает как отрицание конечности [137. Т. 5, с. 348], о чем, собственно, свидетельствует и сама этимология термина "бесконечность". И она не означает ничего иного, кроме этой возможности, и потому называется потенциальной бесконечностью. Правда, есть в математике, кроме нее, и понятие актуальной бесконечности, которая существует сама по себе, вне зависимости от наших процедур построения. Такую бесконечность ввел в математику Г. Кантор.

"Нет актуальной бесконечности, - резко возражает А. Пуанкаре. - Канторианцы забыли это и впали в противоречие. Верно то, что канторизм оказал услуги, но это было тогда, когда он применялся к истинной проблеме, термины которой были отчетливо определены; тогда можно было продвигаться вперед без опасений" [101, с. 64].

К.Д. Ушинский, предложивший свою интерпретацию понятия пространства, предвидит возможные возражения: "Нам заметят, может быть, что мы поступили неосновательно, приписав периоду беспамятного младенчества и отчасти даже периоду эмбрионического состояния человека выработку таких отвлеченных философских понятий, каковы понятия о времени и пространстве, которые и до сих пор являются самыми темными в логиках, метафизиках и психологиях. На это мы ответим, что идеи эти именно потому и темны, что первобытны: все первобытное для нас темно. Вырабатывая мало-помалу чувство времени и пространства в бесчисленных опытах движений, человек употреблял их беспрестанно, и именно это-то беспрестанное употребление так долго мешало ему обратить внимание на эти чувства, которые не у многих и доходят до сознания" [137. Т. 5, с. 347].

А дальше построение мира продолжается уже вполне сознательно, после выхода из дословесного этапа личностного развития, но оно все равно не становится для нас намного светлее, так как осуществлялось взрослыми людьми на протяжении всей истории человеческой. Далекое прошлое остается темным вне зависимости от того, рассматриваем мы его в терминах онтогенеза или филогенеза, - как первые этапы моего индивидуального или как утреннюю зарю общечеловеческого развития. "Это мы, только мы выдумали причины, последовательность, взаимную связь, относительность, принуждение, число, закон, свободу, основание, цель; и если мы примысливаем, примешиваем к вещам этот мир знаков как нечто "само по себе", то мы поступаем снова так, как поступали всегда, именно, мифологически" [85, с. 260].

Итак, представление о протяжении возникает у нас только потому, что мы - существа подвижные. Мы можем воспринять протяжение в том случае, если предмет мы изучаем от края до края, двигая рукой, или перемещая свой взгляд с помощью мускулов глаза по предмету от края до края [137. Т. 5, с. 339; 106, с. 249].

Второе измерение пространства появляется у такого существа, которое может протянуть свои органы не только вдоль фронта, слева направо или наоборот, а также в глубину, или которое имеет вспомогательные ощущения, соотносимые с механическим движением руки, - ощущения схождения оптических осей двух глаз или напряжения мускулов, увеличивающих или уменьшающих кривизну глазного хрусталика.

Наше пространство трехмерно потому, что мы сами трехмерны и обладаем способностью двигаться в любом направлении. Если бы мы были двумерными существами, наш мир - видимый и теоретически конструируемый - был бы двумерным. И третье измерение возникло бы у нас лишь в порядке расширения нашей реальности, оно было бы чистейшим научным конструктом вроде объектов "воображаемой геометрии" Н.И. Лобачевского.

И если я с самого рождения после долгих личных опытов усвоил, что что-то может сдвинуться с места, только если я приложу свою силу, и остановиться, если я своей силой остановлю это что-то, то и наблюдая в дальнейшем такие же изменения, совершающиеся без моего участия, я неизбежно буду предполагать и там участие такого же деятеля, как и я сам. И это будет даже не антропоморфизацией явления, а его персонификацией. То есть не человеческое участие я усматриваю по аналогии, а свое личное. Человечество, другой человек - все это возникнет позднее и по той же программе, как и сила во внешнем мире. И тоже пополнит собой внешний мир.

Натяжение лука с силой выбрасывает стрелу, пар в котле оказывает сильнейшее давление на поршень, есть сила земного тяготения, сила, с которой Солнце притягивает Землю, и внутри атома, и в недрах звезд, везде силы, силы и силы...

Чтобы сдвинуть с места застрявший воз, бросить камень, натянуть лук, человек должен напрячь мускулы, приложить силу. Движущую силу. Ничто на свете не сдвинется с места, если ты не будешь толкать либо тянуть. Вот человек и начал распространять понятие силы все шире и шире. Появилась сила воли, сила воображения, силы душевные... В конце концов он и всей природе стал приписывать старание для преодоления неподвижности и неизменности. Как будто Солнце испытывает напряжение, притягивая Землю [101, с. 92].

В старину движения планет объясняли живущим в каждой из них духом-руководителем (spiritus-rector). Следы персонификации явлений во множестве сохранились в любом языке: Солнце садится и встает, лето проходит, жара наступает, дождь идет... Отсюда же и бесчисленные духи, дивы, гномы, плутоны, нептуны и юпитеры...

...Наверно, нет более спорного и более туманного понятия во всем естествознании, во всей философии, да и просто в жизни, чем понятие причины. А все потому, что решение проблемы искали в области рассуждений, логических умозаключений. Между тем и это понятие появляется на самых первых этапах детского развития, сразу после того, как человек отделил себя от внешнего мира, когда ребенок впервые понял, что это он - сам! - может двигать своими руками и своими ногами.

"Собственно говоря, мы постигаем вполне причину только тех явлений, которых причиною мы сами являемся" [137. Т. 5, с. 333]. И еще: "Мы знаем только одну простую причину явлений - это нашу собственную волю, и переносим чувство этой причины в изучение явлений природы, ищем и там такую же простую, понятную для нас причину, но не находим ее точно так же, как и субстанции вещей" [137. Т. 5, с. 335].

И Ф. Ницше находит лишь внутренние основания для введения во внешний мир представлений о причинах [81, с. 231; 83, с. 284]. Вот я принимаю решение вытянуть руку, и рука послушно исполняет команду. И поворот головы есть следствие той же причины, воли человеческой. И в природе, по представлению человека, все так же, - есть какие-то побуждения одних инстанций другим инстанциям повиноваться их воздействию, и между воздействующими органами и повинующимися возникает причинно-следственная связь.

О власти души над телом писал и Платон, правда, безотносительно к причине: "Природа велит телу подчиняться и быть рабом, а душе - властвовать над телом" [93, с. 35-36].

В том, что мы предполагаем во внешних явлениях найти такую же однозначную причину, как и в своем собственном поведении, нет ничего удивительного, но почему мы так уверены, что она найдется - обязательно найдется! - и там, почему мы убеждены, что вся внешняя природа не заключает в себе ничего беспричинного, и что если мы не находим причины некоторых явлений, то только потому, что плохо искали, недостаточно поработали, и надо непременно идти до конца - исследовать, исследовать, исследовать, пока причина не обнаружится?

Увы, "не зная причины ничему, что не сделано нами, мы везде ее предполагаем как необходимую" [137. Т. 5, с. 336]. Потому что иначе наука перестает быть наукой: "Заставьте человека мыслить о явлениях природы - и он везде станет отыскивать причину, а если станет мыслить о самой причине, то дойдет непременно до абсолютной веры в причинность всех явлений, хотя бы во сто раз знал больше явлений без причин, чем явлений с причинами" [137. Т. 5, с. 387].

Возникает сразу два вопроса - зачем нам это надо, и имеем ли мы право рассчитывать на успех? Вот как на первый из них отвечает А.Ф. Лосев: "Кажется, только один Аристотель бесстрашно выразил ту, мысль, что все в мире подчиняется одно другому или вытекает одно из другого, что в каждом явлении и даже в каждом понятии можно рассмотреть повелевающего господина и повинующегося раба" [76, с. 889-890]. "Душа в отношении тела есть господин, а тело должно подчиняться душе, как раб подчиняется господину. ... Таким образом, весь космос, согласно учению Аристотеля, представляет собою иерархию рабовладения" [76, с. 38]. Но если уж речь зашла о бескомпромиссной смелости мысли, то Аристотелю далеко до Ф. Ницше: ""Причину" и "действие" не следует овеществлять, как делают натуралисты (и те, кто нынче следует их манере в области мышления) согласно с господствующей механистической бестолковостью, заставляющей причину давить и толкать, пока она не "задействует". "Причиной" и "действием" нужно пользоваться как чистыми понятиями, т. е. как общепринятыми фикциями, в целях обозначения, соглашения, а не объяснения. ... Если мыслитель во всякой "причинной связи" и "психологической необходимости" уже чувствует некоторую долю приневоливания, нужды, необходимости следствия, давления, несвободы, то это почти всегда симптом того, чего не хватает ему самому: чувствовать так - предательство: личность выдает себя" [85, с. 259-260].

"В причине не имеется ничего, чего нет в действии", - считает Гегель [21, с. 211].

Между причиной и следствием во внешнем мире - та же связь, как и между моей волей и моим телом, как между господином и рабом, начальником и подчиненным, ведущим и ведомым, приневоливающим и подневольным, как между определяющим и определяемым в логическом выводе, как между аргументом и функцией в математике. А причинно-следственная цепь это всего-навсего вертикаль власти, иерархия господ и рабов, и causa finalis есть самый-самый верховный господин, Господь. Пантократор, как называл его И. Ньютон, Главноуправитель, - Логос, помноженный на Иегову.

И теперь второй вопрос - так ли это в мире?

Мы всегда приписываем природе больше порядка, чем его там имеется, и надо удивляться не тому, как возникла вера в причинность, а тому, как она сохраняется несмотря на все потрясения и разочарования.

В ход идет выметание мусора в другую комнату. Когда обнаруживается явление без установленной причины, это называют случаем: "Что ж, это ровным счетом ничего не доказывает, это не следствие беспричинности. Просто брак в работе, недоисследованный предмет. Надо было, или - надо будет - копать глубже".

И как бы ни стремился европеец все познать и вызнать, все предугадать и предвычислить, все равно оставались большие области непредсказуемого, не подчиняющегося вроде бы категорическим, не допускающим исключения законам.

В этой ситуации реальность раскладывалась на две составляющие - поведение в соответствии с законом и отклонения от него. Для отклонений снова разыскивался закон, но опять оставался неподдающийся остаток... И вот этот-то самый последний "сухой осадок" объявлялся случайностью: "Случай - это то, что еще не удалось подвести под физическую формулу (курсив О. Шпенглера - Ю.С.)" [147, с. 225].

Случайность доставила много хлопот европейской философии. "Чем больше старишься, тем больше убеждаешься, что Его Проклятое Величество Случай, - писал Вольтеру прусский король Фридрих Великий, - делает три четверти дел в этом жалком мире" [147, с. 208].

Три четверти - это не так уж и мало. Хотя, конечно, со времен Вольтера и Фридриха наука еще больше потеснила жизнь, вытеснила из нее очередную порцию неожиданности, чуда, радости, откровения и благодати, все же часть мира, не подвластная научному предвидению и управлению, пока что преобладает.

Но как жить в условиях неизвестности? Наука и сам вопрос формулирует по-своему, по-научному, разрабатывает алгоритмы деятельности в условиях недостатка информации, воздвигает стройные конструкции теории игр по образу и подобию азартных игр, деловых игр. Конечно, природа не играет в бисер, с одной стороны, но с другой...

Если информации не хватает, ее надо прикупить, - с чисто американской прямолинейностью и деловитостью высказался один крупный заморский специалист по теории игр (Это высказывание американского математика Хитча приводится в книге: [15, с. 102]. Вот так-то, коллеги, если все проблемы в этом рыночном мире решаются с помощью денег, почему бы и главные вопросы бытия не решить достаточной суммой долларов?

И все же справедливость требует рассказать и о других подходах к непредсказуемости. Покорность судьбе проповедовали античные стоики. Безропотно подчинялись они всевластному року, слепой неизбежности, и заставляли себя даже испытывать amor fati, любовь к судьбе. Стоики были готовы к любым жизненным поворотам: "Веди меня, о Зевс, и ты, Судьба, к пределу, каким бы он ни был. Последую с готовностью за вами, а если и замешкаюсь в малодушии, то все равно приду в час назначенный" [110, с. 195], - так представлял линию поведения здравомыслящего человека афинянин Клеанф. Римлянин Сенека усилил этот тезис: "Ducunt volentem fata, nolentem trahunt" [76, с. 193], - согласного судьба ведет, несогласного - тащит [110, с. 195].

Страдательность - вот главная характеристика позиции стоиков. Это минорная, унылая философия, потому что кто же готовится к лучшему, - готовиться надо к худшему! Мужество обреченного - вот истинная философия Стои. Несгибаемыми были стоики перед лицом труднейших испытаний, а к радости оказывались совершенно неподготовленными.

Проще всего решали проблему исламские суфии: "То, что ты называешь "судьбой", в действительности является предположением. Ты просто предполагаешь, что должно произойти что-то плохое или хорошее, а то, что случается в действительности, называешь "судьбой". Суфия не стоит спрашивать, является ли он фаталистом, т. к. он не принимает недоказанную концепцию судьбы, которая подразумевается в этом вопросе" [43, с. 99]

...Кроме отмеченных трудностей, стремление представить мир как всеохватную систему причинно-следственных связей дает сбои не только на выходе, но и на входе. Как только мы покидаем область самонаблюдения и ступаем на зыбкую почву внешнего мира, так сразу же наша убежденность во всеобщей причинности явлений теряет свою неуязвимость.

Единственный обязательный критерий причинно-следственной связи: причина должна всегда предшествовать следствию. Но...

Ночь всегда следует за днем. Значит, день - причина ночи? Вовсе нет. И любому здравомыслящему человеку нетрудно убедиться в этом. Ночь есть темнота, наступающая с исчезновением солнца. Но солнце исчезает и тогда, когда мы скрываемся за стенами дома без окон и без дверей, и когда мы спускаемся в пещеру; солнце может спрятаться за тучу, за высокий горный хребет; в конце концов солнце может скрыться за луной во время полного затмения, и наступит тьма посреди дня. Стало быть, не день, то есть время суток между появлением солнца над горизонтом и его опусканием за горизонт, есть причина ночи, а движение солнца вокруг земли.

Установление причинно-следственной связи между явлениями - это выведение обязательной последовательности: если мы наблюдаем А, то за ним всегда последует В. И мы, руководствуясь этой всеобщей, не знающей исключения связью, верим и ждем в каждом отдельном случае, что вслед за А обязательно последует В. В общем, мы надеемся, что природа функционирует как часы. Но... Вот мы наблюдаем, как вода, охлаждаясь, сжимается в объеме. Мы ожидаем, что она будет сжиматься и дальше, и дальше... А она, достигнув температуры четырех градусов, отказывается сжиматься дальше, а наоборот, расширяется.

Тяжесть - это свойство тел притягиваться к земле, падать вниз, и мы наблюдаем подтверждение за подтверждением этой непреложной причинно-следственной связи. А вот воздушные шары взмывают вверх, вместо того, чтобы вести себя по всеобщим правилам. Им закон всеобщего тяготения вроде и не писан.

Но нет, мы не признаем себя побежденными, мы не отменяем установленной закономерной связи явлений. Мы говорим, здесь действует и другая причина.

"Произведя сами известное действие, мы вызываем всегда одно и то же явление, т. е., произведя сами какое-нибудь явление и видя, что всякий раз за ним следует другое, мы говорим, что знаем причину явлений, но собственно мы вовсе ее не знаем. Деревенский знахарь, дающий больному корешок с причитыванием и пришептыванием, приписывает явление, происходящее затем в больном, отчасти корешку, а больше своим пришептываниям и причитываниям. Но медик, дающий хинин против лихорадки, знает ли он причину прекращения лихорадки? В коре хинного дерева разве нет множества элементов, которые так же нужны для прекращения лихорадки, как и причитания знахаря? Положим, однако, что химии удалось наконец выделить из хинной корки именно элемент, который прекращает лихорадку, но уверена ли химия в простоте своих простых элементов? Может ли быть она вполне уверена в том, что в элементе, выделенном ею из хинной корки и прекращающем лихорадку, все необходимо для произведения этого действия? Таким образом, собственно говоря, мы не можем ни одного условия явлений природы так уединить, чтобы быть убежденным, что в этом условии нет ничего лишнего, ничего такого, что не было бы необходимо для проведения известного явления природы. Если же мы не можем этого сделать, то не можем и указать настоящей причины явления, а не только уже постичь, почему и как эта причина вызывает известное следствие" [137. Т. 5, с. 334-335].

Любое явление есть следствие множества причин. И все возвращается на круги своя: рost hoc, ergo propter hoc. До того как совершилось событие А, произошло много событий, каждое из которых могло быть причиной А. И не так просто исключить какие-то из них, заявив, что уж они-то никак не могут быть причиной. И даже после того как мы исключим явления, несомненно не имеющие отношения к делу, все равно останется немало и таких, которые в принципе могли бы послужить причиной.

А разве в самонаблюдении не так? Вот я принимаю решение - сжать кулак! А пальцы отказываются сгибаться. Почему? Я начинаю искать. Может, рука закоченела и перестала слушаться? Может, я не заметил, что пальцам мешает какое-то препятствие, например, когда я прихожу в себя после близкого взрыва бомбы, и меня завалило землей...

И если для неисполнения команды моей собственной воли может быть много причин, о которых я даже и не подозревал до наступления сбоя в этой ранее никогда не изменявшей связи, чего уж говорить о внешнем мире, который я знаю отнюдь не как свои пять пальцев!

В физике существует принцип взаимоналожения действующих факторов. Каждый из них можно вынести за скобки, сравнить, чем отличается один результат, когда этот фактор не действовал, от другого результата, когда фактор вступил в действие. Таким образом выявляется воздействие каждого из них по отдельности.

И вот, например, один из очень актуальных аспектов в проблеме причинности. Нынче развелось чрезвычайно много астрологов, которые вещают по всем каналам, что расположение небесных светил определяет судьбу человеческую. Да, многое здесь соответствует действительности, потому что конфигурация планет влияет на естественные физические поля, вносит свои коррективы в направление и интенсивность "солнечного ветра", что в свою очередь воздействует на погоду, состояние здоровья человека, перестраивает многие клеточные процессы, в том числе и идущие в воспроизводственном аппарате человека, и потому действительно влияет на развитие зародыша и вносит соответствующие изменения в окончательный результат - телесную и психическую конституцию ребенка. Но разве это отменяет действие генетического фактора, и разве влияние звезд может сравниться по силе воздействия и по своему результату с чудовищно возросшим в наше время влиянием химического загрязнения среды, с влиянием физических полей индустриального происхождения?

Но в проблеме причинности и это еще не вечер: "Так называемый инстинкт причинности есть лишь страх перед непривычным и попытка найти в нем что-нибудь известное, поиски не причин, а известного (курсив Ф. Ницше. - Ю.С.)" [81, с. 257]. Что ж, это мы уже проходили: главное требование представителя западной культуры к миру - предсказуемость событий, для чего необходимо выявление закономерности, регулярности, повторяемости явлений...

"Человек так склонен все представлять себе в единственно доступной ему форме движений, что преждевременно облекает в эту форму не только все явления и тела природы, но и свои собственные психические акты, хотя не ощущает в своей душе ничего, подобного движению. Ему не довольно знать абсолютно, что он ощущает, любит, ненавидит, желает, но он старается, хотя совершенно безуспешно, перевести эти акты своей души на математический язык, представить их в форме движений" [137. Т. 5, с. 386].

Причина, зародившись в отношениях между душой и телом, в самой глубине человеческой сущности, вырвалась наружу, завоевала весь внешний мир и подчинила его себе и теперь бумерангом возвращается к человеку, с неотвратимостью солнечного затмения претендуя на свою власть над ним.

И это очень опасно. Ведь если все будет подведено под закономерную причинно-следственную связь, не знающую отклонений и исключений, то жизнь человеческая будет расписана и предписана заранее, и никакой свободы для личных произвольных проявлений уже не останется.

И потому бесконечно прав Ф.М. Достоевский - жизнь это когда ты можешь по своей глупой воле пожить, а когда ты такой возможности лишен, то даже твоя разумность, выгадливая расчетливость тебя не спасет, - тогда это будет убогое механическое существование, но только не жизнь:

"Рассудок, господа, есть вещь хорошая, это бесспорно, - делится своими сомнениями подпольный человек, - но рассудок есть только рассудок и удовлетворяет только рассудочной способности человека, а хотенье есть проявление всей жизни, и с рассудком, и со всеми почесываниями. И хоть жизнь наша в этом проявлении выходит зачастую дрянцо, но все-таки жизнь, а не одно только извлечение квадратного корня..." [39, с. 421]. "Ведь если мне, например, когда-нибудь расчислят и докажут, что если я показал такому-то кукиш, так именно потому, что не мог не показать и что непременно таким-то пальцем должен был его показать, так что же во мне свободного-то останется, особенно если я ученый и где-нибудь курс наук кончил?" [39, с. 420].

И далее о человеке: "Да осыпьте вы его всеми земными благами, утопите в счастье с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, - так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает..., чтоб самому себе подтвердить..., что люди все еще люди, а не фортепьянные клавиши, на которых хоть и играют сами законы природы собственноручно, но грозят до того заиграться, что уж мимо календаря и захотеть ничего нельзя будет. Да ведь мало того: даже в том случае, если он действительно оказался бы фортепьянной клавишей, если бы это доказать ему даже естественными науками и математически, так и тут не образумится, а нарочно напротив что-нибудь сделает, единственно из одной неблагодарности; собственно чтоб настоять на своем. А в том случае, если средств у него не окажется, - выдумает разрушение и хаос, выдумает разные страдания и настоит-таки на своем! Проклятие пустит по свету... Если вы скажете, что и это все можно рассчитать по табличке, и хаос, и мрак, и проклятие, так уж одна необходимость предварительного расчета все остановит и рассудок возьмет свое, - так человек нарочно сумасшедшим на этот случай сделается, чтоб не иметь рассудка и настоять на своем!

Эх, господа, какая уж тут своя воля будет, когда дело доходит до таблички и до арифметики, когда будет одно только дважды два четыре в ходу? Дважды два и без моей воли четыре будет. Такая ли своя воля бывает!" [39, с. 423].

"Свобода есть познанная необходимость"? Абсурд! Смирение перед неизбежностью, перед неотвратимой судьбой? Да это же и есть омертвление живого, отрицание жизни вообще! "Ветру и орлу, и сердцу девы нет закона... Таков и ты, поэт, и для тебя условий нет" [108, с. 312]. Свобода есть отрицание необходимости, это противопоставление своей воли железной бездушной внешней причинности, законосообразности, свобода это преодоление, - преодоление внешних препятствий и своей внутренней немощи. И если немощь тебя одолела, если запасы твоей воли исчерпаны, то исчерпаны и запасы жизни. И старость, когда угасает жажда нового, необычного, опасного, когда утрачивается стремление к победе, когда остается все меньше и меньше решимости бросаться очертя голову в любые авантюры, когда преодоление препятствий тебе уже не по зубам, - это не возраст, старость это состояние предсмертия. А в общем-то, и не предсмертия, а настоящей смерти. Человек без воли - ходячий труп, только внешне напоминающий живое существо.

Изнашивается не тело человеческое, нет, пока есть воля, воля к власти над собой, над своим нежеланием деятельности и движения, над своими сомнениями и неуверенностью, все утраты и болезни - дело поправимое.

И когда ты уже не чувствуешь за собой вечного стремления к смене состояний, охоты к перемене мест, то это означает лишь одно - душа оскудела, жизнь пошла на убыль. Менее одушевленное - менее живое.

"Инертная материя, стремящаяся всегда пребывать в том состоянии, в котором она находится, и беспрерывно деятельная душа, непрерывно стремящаяся выйти из своего настоящего состояния, составляют две совершенные противоположности. ... Наблюдение заставляет нас признать за материей инерцию, материал движения, а самонаблюдение заставляет нас признать за душой начало деятельности - стремление беспрестанно выходить из своих состояний" [137. Т. 6, с. 362-363].

Причина и свобода - вещи взаимоисключающие: первая служит основанием науке, вторая деятельности человека и человечества [137. Т. 5, с. 440].

Достаточно близка к проблеме причины и свободы проблема объяснения и предсказания.

Человеку свойственно стремление к объяснению всего на свете. Понять-то хочется! Как жить в непонятном мире, от которого неизвестно что можно ожидать? Не являются в этом смысле исключением среди людей и ученые.

П.Л. Капица приводит аргументы, убеждающие в том, что желание объяснить всем любые сложности и тонкости собственной научной работы полезно прежде всего для себя [49].

Ломая голову над тем, как бы понятнее изложить престарелым чиновникам - была такая программа ликбеза в Российской империи в начале XIX века - постулат о параллельных прямых, построил неевклидову геометрию Н.И. Лобачевский. Чиновникам такая популяризация помогла мало, а вот науке сослужила полезную службу. Д.И. Менделеев и Э. Шрёдингер тоже сделали главные свои открытия, стремясь донести до публики основы химии и квантовой механики. Принцип тут простой: если очень хочешь объяснить другим, то, возможно, и сам в конце концов что-нибудь поймешь.

Есть еще более жесткий критерий достаточности. Его предложил, кажется, А.И. Опарин: объяснять надо так, чтобы даже каждому академику было понятно.

"С самой ранней юности я испытывал сильнейшее желание понять и разъяснить все, что бы я ни наблюдал, то есть подвести все факты под некоторые общие законы", - признавался Ч. Дарвин [34, с. 150], для которого природа вообще представлялась как совокупность законов. Согласно современной точке зрения объяснить явление, объект - значит, подвести его под закон, установить его закономерную связь с другим явлением, объектом [80]. Объяснить закон - значит, подвести его под теорию. Объяснить теорию - значит, подвести ее под более общую теорию. Законы Кеплера объясняют движение планет, закон всемирного тяготения объясняет кеплеровские законы, теория относительности является объясняющей для ньютоновской механики.

Но при чем здесь объяснение? - может возмутиться читатель. - Разве механика станет понятней, если мне скажут, что она частный случай гораздо более непонятной теории относительности?

Дело здесь, по-видимому, в том, что само понятие "объяснение" прошло большую эволюцию. Сначала, конечно, "объяснить" и в науке означало "сделать понятным". Было время, когда физики принимали критерий Уильяма Томсона, лорда Кельвина: понять суть явления - значит, суметь построить его механическую модель.

В общем-то, поначалу казалось, что так оно и должно быть. Сущность газового давления удалось понять, представив молекулы газа чем-то вроде биллиардных шаров, стукающихся о стенки сосуда. Строение атома сразу стало доступным для зримого представления, лишь только в качестве его модели была выбрана Солнечная система, а та, в свою очередь, стала понятной, когда Солнце вообразили большим шаром, вокруг которого обращаются маленькие шарики - планеты.

Но впоследствии механические аналогии стали пробуксовывать. Передачу на расстояние электромагнитного воздействия Дж.К. Максвелл смоделировал, заполнив пространство колесиками и шестеренками. Что ж, более понятным для публики электромагнетизм стал, но насколько механическая картина отображала физическую (не механическую в данном случае!) суть явления, откуда было взяться надежде, что выводы по "понятной" модели будут подтверждены наблюдениями моделируемого явления? "Если бы такое доказательство кто-нибудь увидел сегодня, то хватило бы и беглого взгляда, чтобы, не колеблясь, выбросить этот труд в мусорную корзину" [133, с. 29]. Ведь при этом Дж.К. Максвел, ни много ни мало, отказался от использования непонятного для непосвященных, подозрительного ньютоновского принципа дальнодействия и вернулся к доньютоновским представлениям о том, что действие может передаваться только при непосредственном соприкосновении взаимодействующих тел [23, с. 53].

Замена одного явления другим таит в себе опасность ухода в сторону, потери сути дела. Например, проблему прослеживания слоев от скважины к скважине, выбора - какой пласт одной скважины соединяется с каким пластом другой скважины - профессор Ю.А. Воронин пояснял с помощью аналогии, на примере женихов и невест, которые должны подобрать себе подходящую пару. И что с того, что аудитория моментально понимала всё насчет женихов и невест? Представляя себе по тому же образу и подобию попарное объединение пластов, она оказывалась дезориентированной. А попытка найти наиболее древний во всех скважинах пласт с помощью процедуры, предназначенной для выявления лучшего спортсмена года среди всех штангистов, прыгунов и прочих атлетов, приводила к абсурдным результатам.

Сбить с толку такой подменой доверчивую публику - это еще полбеды, хуже, когда неудачные ассоциации заставляют самого автора решать совсем не ту задачу, которую он хотел бы решать.

Кроме того, подобный подход имеет и естественные границы. Далеко не у всякого явления, известного современной науке, есть механические или житейские аналогии. Ну какое может быть хотя бы отдаленное подобие соотношению неопределенностей: точно фиксировать в любой момент можно либо координаты движущегося электрона либо его скорость, но никогда - и то и другое? Разве хоть один из окружающих нас предметов, будь то биллиардные шары, теннисные мячики, яблоки или груши, ведет себя столь странно? Нет, сказать, что многие явления, установленные наукой, не имеют аналогии в наших привычных образных представлениях - значит, сказать слишком мало, правильнее будет сказать, что ни одно явление в науке не имеет полной аналогии в жизни, и поэтому лучше не объяснять одно явление с помощью другого явления. "Предполагать, что научное объяснение метафорично, значит, путать научную теорию с библейскими притчами", - категорически заявил аргентинский философ М. Бунге.

А на самом деле... Студенту на экзамене достался вопрос о сущности электричества. Я знал, но забыл, божится он перед профессором. Ну хорошо, молодой человек, со вздохом соглашается строгий экзаменатор, давайте вашу зачетку, только когда вспомните, объясните мне, потому что я до сих пор понять не могу, что это такое. Коллега по кафедре философии Н.П. Дядя, рассказавший мне этот анекдот, настаивает, что вообще понимание означает сведение сути непонятного явления к чему-то человеческому - соразмерному, доступному, подвластному ему самому. Увы, так оно и есть. Пока я не представлю себя в центре познаваемого мира, он для меня останется чужим, непонятным, подозрительным.

Мир не очеловеченный, не пропущенный через себя, не примеренный на себя, человек способен только принять к сведению, а не понять. Но именно это и означает нынешний смысл слова "объяснение". Прими к сведению, научись использовать, и все.

Зачем представитель объективной науки, цивилизованный человек вообще, объясняет явления? Чтобы предсказывать поведение привлекающих его объектов, которые он собирается в дальнейшем использовать в своих целях. Он строит траекторию движения, чтобы выйти на перехват, внести коррективы в ход процесса, повернуть его, изменить.

Наука дает прогноз, только в этом ее прагматическая значимость, она позволяет предвычислять события и разрабатывать программу действий с учетом ожидаемых событий. Управление миром - главное стремление западного человека, а чтобы управлять, надо предвидеть возможное развитие событий. При выборе активного отношения к миру невозможен иной подход к объяснению и предсказанию.

А как относятся к объяснению Восток, Россия, как относилась Европа до того, как она стала Западом?

Прямо противоположным образом. Если не стремиться к власти над объектом, не ставить себе целью обязательно изменить его, а стремиться к изменению самого себя до полного слияния с предметом своего интереса, то понять - значит, проникнуть в объект, проникнуться им, попытаться взглянуть на мир его глазами. Чтобы понять волка, Фарли Моуэт посчитал необходимым прожить жизнью волка [79]. Чтобы понять оленеводов, я стал на какое-то время пастухом [122]. А иначе как понять другое? И "другому как понять тебя?" Если ты будешь подходить к миру не с позиции собственного эгоизма, то и мир воздаст тебе той же щедрой мерой. И неоткуда будет взяться кризисам.

Итак, современный западный термин "объяснение" никакого отношения к человеческому пониманию уже не имеет, объяснить значит суметь использовать; для Востока объяснить значит поставить себя на место объясняемого объекта. Ну а все-таки, можно или нет донести до понимания непосвященных научные конструкции Запада?

Решение здесь можно найти только у К.Д. Ушинского. Во всяком случае, добросовестно занимаясь целые десятилетия проблемой объяснения, я так и не смог составить себе ясного представления о том, как же все-таки понять, именно понять, а не научиться использовать, какую-либо чужую теорию.

По К.Д. Ушинскому, понять можно только то, что мы сделали сами [137. Т. 5, с. 326], то есть нет проблем в доведении до понимания любознательной публики всего, абсолютно всего, искусственного. Во всей математике, всей технике, кибернетике, радио, электрических машинах и электронных устройствах - в том, что сделано человеком, для человека секретов нет и быть не может.

Хочешь объяснить принцип работы двигателя внутреннего сгорания, устройство компьютера или суть спецэффекта - расскажи, как они сделаны, то есть каков был замысел и как его воплощали. Другими словами, объяснение в данном случае - всего лишь изложение процесса производства объясняемого предмета.

И сразу становится ясно, почему так много - непропорционально много! - внимания уделяется в науке восстановлению происхождения любого социального и естественно-научного объекта. Мы всего-навсего пытаемся представить себя на месте создателя этого предмета! Ну, и раз в предмете, сделанном мной, мне все понятно, то таким обходным маневром удается добиться иллюзии понимания. Потому что, увы, мы только представляем, что это мы сделали объясняемое, тогда как на самом деле это вовсе не так.

Как Ч. Дарвину могла придти в голову мысль о ведущей роли отбора в эволюции живого мира? "Всякому известны те улучшения, или, лучше сказать, те видоизменения растительных и животных организмов, которых произвольно достигает человек, подбирая по своему усмотрению те индивиды для продолжения рода того или другого организма, в которых замечаются какие-нибудь особые свойства, или выгодные в хозяйстве, или вообще почему-либо полезные и приятные человеку. Эти видоизменения растительных и животных организмов посредством подбора родителей нигде, может быть, не достигли такого развития, как в Англии, чем, вероятно, следует объяснить, что это важное научное открытие, о котором мы говорим здесь, сделано английским ученым. Обратив внимание на эти произвольные изменения в растительных и преимущественно в животных организмах посредством произвольного подбора родителей, Дарвин задался следующим вопросом: не делает ли того же самого и природа, что делает человек?" [137. Т. 6, с. 249].

Только сильные имеют право на продолжение рода и на продолжение собственного существования, слабые, нежизнеспособные - под нож! Сразу становится понятным, как это должно происходить и в природе: выживают только наиболее приспособленные, менее же приспособленные устраняются; вот вам и руководящий принцип эволюции - в хозяйстве природы все происходит так, как я делаю в своем собственном хозяйстве.

И вполне проясняется смысл критерия У. Томсона: объяснить явление - значит, суметь построить его механическую модель. Это всего лишь частный случай интерпретации К.Д. Ушинского, ведь механика и есть именно то, что делаем мы - мы механику выдумали, и мы можем воплотить задуманное в материале.

Материальный мир для нас понятнее, чем душевный [137. Т. 6, с. 371]. А разве могло быть иначе? Материальный мир - как глина в моих руках, я могу с ним, безответным, сделать все, что захочу, а попробуй только вторгнуться в душевный мир, ты же получишь совершенно непредсказуемые результаты!

В любом другом объекте, по К.Д. Ушинскому, понятного ровно столько, сколько в нем сделанного нами. О том, что сделано не нами, мы можем строить лишь предположения, которые навсегда останутся предположениями. И даже если мы сумеем выполнить полнейшую искусственную имитацию естественного объекта, построить такую модель, которая всегда будет в точности следовать поведению воспроизводимого объекта, это нисколько не приблизит нас к пониманию его истинного устройства и функционирования. Зубной протез и фаллоимитатор могут отвечать своему предназначению даже лучше своих прототипов, но это все же не намного приблизит нас к пониманию сущности естественных объектов.

И видимо, вовремя западная наука именно поэтому фактически отказалась от объяснения как такового, то есть от донесения сути дела до чужого понимания, и объяснение было заменено построением адекватной (в нужном смысле) модели. Все это так, и не могло быть иначе, зачем только сбивать с толку доверчивую публику, подменяя значение термина "объяснение" чем-то совершенно иным, к объяснению-то и не имеющему ни малейшего отношения.

В общем, можно заключить, что позиция К.Д. Ушинского практически равнозначна позиции Протагора: человек есть мера вещей; разница между ними в том, что если у Протагора мерой является человек вообще, то есть все люди вместе взятые, то у К.Д. Ушинского мерой может быть только мое "Я".

И если копать глубже Протагора и К.Д. Ушинского, то мы и придем к позиции Востока: объяснить объект - значит, встать на его место, взглянуть на мир глазами объясняемого. Немцы формулируют это очень по-немецки - грубовато, зато вполне однозначно: Wenn du in meinen Hosen gesteckt wurdest, - если бы ты был воткнут в мои штаны, русский эквивалент - если бы ты побывал в моей шкуре.

Так вот, взглянуть на мир глазами пастуха я могу, глазами волка тоже есть смысл попробовать, а вот глазами вируса, электрона или радиогалактики едва ли. Соответствующим будет и уровень понимания сути объекта или явления.

Окончательно: личное понимание есть установление отношений между моим "Я" и подлежащим пониманию предметом. И тогда одно из двух - либо что я могу сделать с этим предметом (позиция Запада), либо что я могу сделать для этого предмета (позиция Востока).

Для меня понять чужой мир - это перевести его из той системы отсчета, в которой он был упорядочен, в мою собственную координатную систему. Вот только не рухнет ли он при этом, не превратится ли в беспорядочную груду обломков? По-видимому, да, и скорее всего, это неизбежно. Именно в том и состоит смысл народной мудрости, - чужая душа потемки. Для самонаблюдения моя душа - живая душа, а чужая душа, если наблюдать ее со стороны, отстраненно-отчужденно - механизм. И только при стремлении к взаимопроникновению и слиянию возможно взаимопонимание. А просто понимание без взаимопонимания - фикция.

...Но как же добиться взаимопонимания разным людям, если у каждого -свое собственное мировосприятие, начиная с самых первичных ощущений?

"Ощущения другого индивидуума будут для нас навечно закрытым миром. У нас нет никакого средства удостовериться, что ощущение, которое я выражаю словом "красное", есть то же самое, которое связывается с этим словом у соседа.

Допустим, что вишня и цветок мака вызывают у меня ощущение А, а у другого ощущение В, и что, наоборот, древесный лист вызывает у меня ощущение В, а у него ощущение А. Ясно, что мы об этом никогда ничего не узнаем: ибо я буду обозначать ощущение А словом "красное", и ощущение В словом "зеленое", тогда как он первое назовет словом "зеленое", а второе словом "красное". Зато мы будем в состоянии установить, что как у него, так и у меня вишня и цветок мака вызывают одно и то же ощущение, ибо мы оба даем одно и то же название испытываемым в этом случае ощущениям" [106, с. 356-357].

Но даже и это, увы, получается не всегда. Есть люди, которые не раскладывают сочную вишню и цветок мака в одну кучку, а молодой лист ивы - в другую. Они будут настаивать, что спелые и неспелые ягоды одинаковы с виду, невзирая на то, что другие станут утверждать, что спелые ягоды красного цвета, а неспелые зеленого.

А ведь именно это и произошло с основоположником точной количественной химии Дж. Дальтоном. Когда он приходил из леса с лукошком ягоды, друзья удивлялись, зачем он собирает ягоды, столь вопиюще различные по цвету? А основоположник удивлялся в свою очередь, почему они называют разноцветными ягоды, столь несомненно одинаковые по цвету?

И таких расхождений в оценке какого-либо проявления природы не столь уж и мало. Во времена Секста Эмпирика было общеизвестно, что "от одного и того же одни переживают желтый цвет, другие - пурпурный, третьи - белый"; сумасшедший, по Еврипиду, видит двойные Фивы и двойное Солнце; для тифозного больного мед горький, а для здоровых людей сладкий [125. Т. 1, с. 99, 100, 101].

"Относительно наших собственных аффекций никто из нас не находится в заблуждении, относительно же внешнего субстрата мы все сбиваемся", - делает окончательный вывод классик античного скептицизма [125. Т. 1, с. 100].

Но как же мы будем жить вместе, договариваться о каких-либо согласованных, коллективных действиях, если относительно внешнего субстрата мы все сбиваемся?

Ведь человек, как и другие живые существа, есть zoon politicon, общественное животное, по Аристотелю. И для того, чтобы общаться друг с другом, мы должны искать, и находить, общее в индивидуальных восприятиях.

Люди выявляют инвариант, то, что является общим для всех, для большинства, и этот инвариант закрепляется. А аномалии, нетипичное, отбрасываются. Так как число людей, воспринимающих цвет как Дж. Дальтон, мало, а таких, которые воспринимают не как Дж. Дальтон, много, то диссидентов инаковидящих постановили по большинству голосов называть дальтониками, а их личное восприятие - индивидуальной аномалией.

Сотри случайные черты -
И ты увидишь: мир прекрасен! [8, с. 106].

Не только отдельные чувственные восприятия приходится человеку подстраивать под какие-то иные, чуждые для него представления; целостные композиции мироздания подвергаются не меньшим личностным трансформациям. В конечном счете совокупность представлений человеческих, от простейших соединений элементов до полномасштабных картин мира, равно как и все множество понятий и операций, социализируются, то есть схематизируются, усредняются, приводятся к знаменателю, общему для всего социума.

Именно в этом и состоит смысл заявления Фридриха Ницше: "Это мы создали "вещь", "одинаковую вещь", субъект, предикат, действие, объект, субстанцию, форму после того, как мы - весьма долгое время - занимались уравниванием, огрублением и упрощением. Мир представляется нам логичным, потому что мы сами его логизировали" (курсив Ф. Ницше - Ю.С.) [81, с. 257]. И то, что мир науки логичен и упорядочен, совершенно неизбежно, наука не может не быть схематичной, не надо только распространять этот жуткий кладбищенский порядок на нашу живую жизнь, от чего и предостерегал нас великий немецкий философ.

Далеко не все разночтения удается решить миром. И тогда в ход идет насилие - сильных над слабыми, большинства над меньшинством. Складывается система социального принуждения, - насилия в познании мира, в мировосприятии!

В обществе появляется идеология, совокупность идей. По А.Ф. Лосеву, греческое слово "идея" происходит от того же корня, что и латинское "видео", русское "видеть" [66, с. 403], это образ, сначала единичный, индивидуальный, потом образец для подражания, для обязательного подражания, стереотип, парадигма, идеал, норма, юридическая норма, закон.

Возникает совокупность общественных представлений, больше, общественная совокупность общественных представлений, она закрепляется традицией в передаче от поколения к поколению, то есть оформляется уже в виде культуры.

И "объективная картина мира" становится общественно предопределенной, культурно предопределенной.

Более того. Представление о мире определяется языком, на котором мы этот мир описываем. Даже разделение всех слов в большинстве европейских языков на две главных категории - существительных и глаголов - уже задает представление о том, что есть вещи осуществленные, застывшие, и есть процессы их становления. Однако не у всех народов, не во всех культурах это так, и для значительной части человечества мир не представлен в формах застывших твердокаменных предметов, он гораздо более текуч, более мягок и пластичен, и переход от предмета к процессу гораздо более незаметен. Для Л. Ларуша, который стоит на позиции господства человека над природой, основа языка, - переходные глаголы, предназначенные специально для обозначения процессов управления [63, с. 108-109].

Человек, как считает американский лингвист Б.Л. Уорф, сам себя изолировал от мира решеткой концептуального каркаса, заключил себя в интеллектуальную тюрьму, стены которой возведены структурными правилами языка! [99].

Вот и получается, что любой индивидуум видит мир только в клеточку, воспринимая его сквозь решетку всех тюрем, в которые был заключен отроду - тюрьмы социальной, тюрьмы культурной, тюрьмы интеллектуальной. И абсолютному большинству людей так и не приходит в голову ни разу в течение всей жизни, что своими глазами они видят вовсе не то, что есть; они и не догадываются, что в их восприятии львиную долю составляет социальная заданность, культурная заданность, интеллектуальная (лингвистическая) заданность.

Да если бы дело было только в этом! Групповая, кастовая, корпоративная ограниченность диктуют и соответствующую избирательность восприятия: человек принуждает себя из соображений солидарности видеть мир таким же, как его собратья по группе, по касте, по корпорации; даже мелкие школы в отдельных научных дисциплинах формируют фильтры, пропускающие одни факты и отвергающие другие. Специалист способен воспринимать только то, к чему он привык, - утверждают исследователи методологии науки, - причем иногда эта полупроводниковая проницаемость доходит до абсурда, и тогда говорят о профессиональном кретинизме. В научных спорах никогда не рождается истина, новые взгляды утверждаются только после вымирания последователей старой теории.

А ведь начиналось все с простейшего, полезного, больше - необходимого - вынесения подобных членов за скобку, с поисков интерсубъективного в разнобое индивидуальных человеческих восприятий! И нынче европейская теория познания неустанно стремится забыть об этих изначальных скобках. Конечно, когда "все цивилизованное человечество" отождествляется со всем человечеством, - о разных прочих чукчах, русских, о китайцах, индусах, арабах, отставших в развитии, стоит ли упоминать? - тогда у Запада получается все как ему хочется. И европейская картина мира - это мир как он есть, истинный мир, а совсем непохожие на него донаучные домыслы и вымыслы эскимоса или индуса - это от их необразованности. Вот после того, как у них века хотя бы два-три будет действовать европейская система просвещения, то есть распространения объективного рационального научного знания, когда они станут образованными (по образу и подобию европейца), вот тогда и они прозреют и увидят ту картину, какую надо.

И если космос изначально, у древних греков, понимался как порядок в противопоставлении хаосу, беспорядку, и означал он когда-то государственное устройство и даже военный строй, то человек организовал и небо, и все мироздание по образу и подобию собственного полиса, города-государства. Таково происхождение космоса в привычном нынешнем "астрономическом" понимании. И как территория полиса ограничивалась видимым горизонтом, так и греческий космос был конечным, уютным и обжитым. И только в кромвелевскую эпоху безграничного расширения Запада [147, с. 217-218] могла возникнуть бесконечная вселенная с ее дальнодействием, прямолинейным движением по инерции и холодными безжизненными пространствами, подлежащими преодолению и завоеванию в будущих звездных войнах.

А можно ли вообще жить в мире, построенном европейской теорией познания?

Как считает историк и философ Александр Койре, "наука подменила наш мир качества и чувственного восприятия, мир, в котором мы живем, чувствуем, любим и умираем, другим миром - миром количества, воплощенной геометрии, миром, в котором, хоть он и вмещает в себя все, нет места для человека. Так мир науки - реальный мир - стал отчужденным и полностью оторванным от мира жизни" [Цит по: 100, с. 78].

И у студентов, особенно первокурсников, еще не превратившихся в машину с высшим образованием, всемогущество науки не вызывает больших восторгов: "Окружающий мир после нескольких лекций вдруг стал до тошноты понятным. Я наконец-то понял, почему так неудобно мне в нем, почему люди именно такие и как они такими становятся и что всему виной. Все, во что верили, оказалось чьей-то больной выдумкой, плодом сухих последовательных вычислений и исследований. И стало понятно, что это не мой мир. Ньютон, Эйнштейн, Декарт, Галилей его уже давно поделили, а нам осталось лишь родиться и пользоваться готовеньким. Но вот незадача, я стал взрослым и готовенькое начало становиться поперек горла" [112, с. 29].

6 октября 1999 года я проводил в Хабаровском институте культуры семинар на тему "Наука и человек". Студентка Лена Сичкаренко делала доклад о светлом будущем человечества на пути научно-технического прогресса. В ее восторженном изображении перед слушателями предстал этакий технократический рай постиндустриальной цивилизации. Развитие телекоммуникационных систем совершенно меняет социальный облик мира. Ненужным становится транспорт, банковские операции можно совершать не выходя из дому, через монитор компьютера. Internet обеспечит и проведение научных конференций, и медицинскую диагностику самого тяжелого заболевания. Вашим досугом займется специальная отрасль экономики, и заказывать развлечения тоже можно будет по сети радио- и телесвязи. Микроминиатюризация снизит энергетические затраты, новые источники энергии снимут с повестки дня проблемы сырьевого кризиса. Разработка самых экологичных технологий избавит человечество от кошмаров загрязнения среды.

Я предложил не спорить об осуществимости этих проектов, их социальной и экологической стоимости ("Будет ли обещан тот же постиндустриальный рай недоразвитым странам или они будут принесены в жертву прогрессу, будет ли снижено давление сверхпотребления на природу или цивилизованное общество так и не ограничит свои аппетиты?"), я поставил на обсуждение единственный вопрос: "Хотели бы вы жить в таком мире?"

Ответом было молчание. Тогда я поставил следующий вопрос: "Почему нет восторгов с вашей стороны?" И наконец, после тяжкого размышления позиция была сформулирована: "Да ну ее, такую жизнь... В ней все такое искусственное..."

Это мы уже проходили. Нам сконструировали электронного цыпленка "Томогочу" и предложили нашим детям организовать систематическую заботу о нем. Не надолго хватило интереса к такой синтетической "любви" у наших потомков. Тоже быстро поняли - ненастоящее все это. Извращение. Сработали природные русские инстинкты.

А против чего у ресторанов "Макдональдс" в Европе устраиваются пикеты и демонстрации протеста? Против картошки, выращенной по технологии генной инженерии. Она обладает высочайшими вкусовыми качествами, дает богатые урожаи, прекрасно хранится, устойчива к болезням и вредителям... У нее целый букет всех мыслимых и немыслимых достоинств. Вот только... есть ее нельзя. Примерно так же, как мир, построенный для нас наукой, предоставляет нам такие возможности, о которых раньше мы не осмеливались и мечтать. Только жить в этом мире нельзя.

Когда же начался процесс выселения человека из его собственного дома?

Для софиста Протагора человек был мерой всех вещей. Затем, после антисофистической и антипротагоровской деятельности Сократа и его последователей человек был лишен своего эталонного статуса, вещи стали оцениваться чем угодно иным, центр тяжести исследовательских интересов был перенесен во внешний мир, в котором присутствие человека стало сначала необязательным, затем нежелательным, а после и вовсе недопустимым. Наука построила целый мир без учета интересов человека, выселила его из прежнего привычного, обжитого, уютного мира в мир новый, не спрося, а согласен ли он переселяться. Выбора у него уже не было. Прежний мир перестал существовать. А к переосмыслению протагоровской гносеологической линии никто так и не обратился.

Так почему же на Западе вера в "объективную" науку победила всех прочих конкурентов и определила все развитие человечества на протяжении тысячелетий?

Как укрепляется вера в бога? Представьте, что в храме запечатлены имена людей, которые принесли обет и спаслись от кораблекрушения, и список этот все пополняется и пополняется, доказывая все возрастающее признание божественного могущества. А если бы, пытается представить Ф. Бэкон, были вывешены и другие списки - людей, которые принесли обет и тем не менее погибли? [12, с. 118-119].

А ведь то же и с нынешней верой в Науку. Мы старательно пополняем список подтверждений правильности давнего своего выбора - овладение энергиями, проникновение в глубину материи, изобретение радио и компьютера, достижение всеобщей сытости цивилизованного мира - и вера в науку все расширяется и укрепляется от века к веку. А давно ли начали мы вести другой список: отчуждение человека от природы, от ближнего и от своей собственной души, отравление воды, земли и воздуха, возрастание напряженности, неудовлетворенности, озлобленности? Если бы в храме Науки висели оба списка, может, вера в разум была бы поколеблена уже задолго до глобального кризиса, и у человечества были бы несравненно большие возможности для маневра на краю пропасти?

И если научная картина мира есть проекция души на землю, то бог есть проекция личной души на небо. И тогда без противоречий воспринимается Иисусово: "Царство Божие внутри вас есть". И это внутреннее царство, первичное, проектирует себя вовне. То есть царство удваивается, удваивается мир, из внутреннего мира изготовляется его внешняя небесная копия.

Разные оригиналы - разные и портреты. Разные люди - и боги разные. Ксенофан из Колофона: "Эфиопы говорят, что их боги курносы и черны; фракияне же (представляют своих богов) голубоглазыми и рыжеватыми" [59, с. 223], "но если бы быки, лошади и львы имели руки и могли бы ими рисовать и создавать произведения (искусства), подобно людям, то лошади изображали бы богов похожими на лошадей, быки же похожими на быков, и придавали бы (им) тела такого рода, каков телесный образ у них самих" [59, с. 222-223]. Хуже того, богам приписывает человек все свои собственные пороки.

"Стоит только полистать хотя бы Гомера, чтобы убедиться не только в антропоморфности античных богов и демонов, но и в их чересчур большой антропоморфности, доходящей до быта, до человеческой повседневности. Эти боги ссорятся, дерутся, ведут себя легкомысленно, если не прямо развратничают, они плохо предвидят будущее и на них ни в чем нельзя положиться. От людей их отличает только вечность и необычайное могущество. Во всем остальном - это самые обыкновенные люди, решительно со всеми их достоинствами и недостатками" [68, с. 364].

О том же и Фридрих Шиллер: "В лице своих богов человек рисует свой собственный портрет" [146, с. 601].

Абстрагирование и идеализация

Любой реальный предмет обладает бесконечным числом свойств. Но если мы хотим оперировать множествами, то мы должны организовать группу предметов, одинаковых по каким-то отдельным существенным для нас свойствам, для чего необходимо отвлечься, абстрагироваться от их различия по другим свойствам, для нас несущественным. Абстрагирование обедняет, обезличивает предмет, лишает его неповторимой индивидуальности, делает "одним из..."

Что же существенно в предмете? Все зависит от наших целей и аспектов рассмотрения. "Для теолога сущность человека есть то, что он имеет душу. Для врача сущность человека есть то, что он имеет тело. Для кухарки сущность человека есть то, что он имеет желудок", - такова точка зрения Фердинанда Шиллера [86, с. 292].

В любом случае человек упрощается до души, до тела, до желудка... И в любой теории то, что выделено под именем человека по свойству "иметь желудок", будет уже вовсе не человеком, а просто желудком, ибо ничего иного этот класс не содержит по определению. Так что хочешь строгости и практической эффективности - мирись со схематичностью.

Но мало того, что объекты при построении теории подвергаются упрощению, схематизации, то есть уменьшению их сходства с полнокровной реальностью, - они наделяются такими свойствами, которыми не может обладать никакой реальный предмет.

Конечно, любая естественно-научная теория основана на законах, выводимых из эмпирии. В то же время непосредственно наблюдаемые данные обычно не позволяют сформулировать какой-либо закон. Действительность, взятая "в чистом виде", обычно настолько сложна, хаотична и незакономерна, что для построения теории ее приходится деформировать.

Процедура была названа идеализацией, она создавала идеальные, нереальные объекты. Правда, потом это требование было ослаблено; было признано, что только теория высокого уровня оперирует идеальными, ненаблюдаемыми объектами; теория же, объекты которой соответствуют наблюдаемой действительности, есть теория более низкого уровня, эмпирическая. Наиболее известный пример идеализации - тела, фигурирующие в небесной механике, это точки, обладающие массой, но лишенные объема. Ясно, что на самом деле так не бывает, масса должна быть сосредоточена в некотором объеме, и он может быть каким угодно, только не нулевым. То же относится и к абсолютно твердому телу, абсолютно черному телу...

В представлении каждого, кто видел кристаллы, их огранка идеально правильна. И все же это лишь поверхностное впечатление. При любом мало-мальски внимательном изучении оказывается, что кристаллов без отклонений от правильных геометрических форм не существует. Тем не менее в теории кристаллографии за основу принимаются именно эти идеализированные формы, без отклонений.

Идеализируя, мы должны не только отвлекаться, абстрагироваться от всех несущественных, случайных, не относящихся к делу деталей. Можно было бы, например, устроить проверку, действительно ли у всех реальных треугольников - деревянных, пластмассовых, металлических - сумма углов равна ста восьмидесяти градусам. Но делать этого никто не будет, потому что если бы мы и получили какой-то иной результат, все равно источник расхождения мы искали бы в дефектах самих измеряемых фигур, неточности замеров, в ошибках вычисления - в чем угодно, только не в идеальном треугольнике как объекте геометрической теории. Именно такие объекты позволяют нам устанавливать закономерности, выводить неочевидные следствия, выявлять необходимые логические связи между несвязанными, казалось бы, вещами. Оперируя конкретными, реальными предметами, ничего этого мы бы сделать не смогли.

О роли идеализации очень выразительно сказал Галилео Галилей: "То, что происходит конкретно, имеет место и в абстракции. Было бы большой неожиданностью, если бы вычисления и действия, производимые абстрактно над числами, не соответствовали затем конкретно серебряным и золотым монетам и товарам. Но знаете ли, синьор Симпличио, что происходит на деле и как для выполнения подсчетов сахара, шелка и полотна необходимо скинуть вес ящиков, обертки и иной тары; так и философ-геометр, желая проверить конкретные результаты, полученные путем абстрактных доказательств, должен сбросить помеху материи, и если он сумеет это сделать, то уверяю вас, все сойдется не менее точно, чем при арифметических подсчетах" [18, с. 161].

В небесной механике с планет мановением руки "скидывают помеху материи". Нетрудно представить, как можно "скинуть вес тары и помеху материи" и в случае с реальными кристаллами, - обнаруженные выбоины, бугорки, желобки, царапины, валики, искривления следует спрямить, чтобы получить идеальную геометрическую форму.

Математическое естествознание населило мир призраками. Зато на обратном пути к конкретной действительности, при все большем и большем расширении и пополнении, теория охватывала многочисленные классы объектов и явлений и приводила к эффективным, неожиданным практическим результатам. В том и состояла суть "великого шага в сторону и обобщения" (выражение Р. Фейнмана).

Хитростями разума назвал Г.В. Гегель этот типичный прием науки. Человек "вдвигает" между собой и объектом другой объект - орудие, средство, теорию - и заставляет его работать на себя. В своих орудиях человек обладает властью над природой, при этом средство есть нечто более высокое, чем цель, настаивает Г.В. Гегель [116, с. 56]. Главный театр военных действий перемещается в этот мир придуманных конструкций, все общение ведется ныне на языке теории.

Итак, естественно-научная теория не относится непосредственно к самим фактам действительности, а только к идеальным пределам, которые мы мысленно ставим на их места, заменяя таким образом непосредственные данные придуманными моделями.

Если в геометрии Евклида все фигуры строятся из точек, а точка - это "то, что не имеет частей", процедуру идеализации можно свести к последовательному уменьшению размеров реальных пространственных объектов до такого предела, меньше которого уже ничего быть не может. Такой объект не может делиться на части - часть ведь должна быть меньше целого.

И все же тут ничего необычного придумывать не пришлось, так себе, обыкновенная экстраполяция. А вот в механике конструирование теоретического объекта - тела, предоставленного самому себе - потребовало изощренной, прямо-таки дьявольской изобретательности.

Все наши непосредственные наблюдения убеждают нас в том, что движение любого тела на земле замедляется вплоть до полной остановки. Тем не менее мы считаем полной очевидностью утверждение об инерции - самое парадоксальное высказывание, противоречащее здравому смыслу, совершенно неприемлемое для мыслителей античности и Средневековья.

"Для греков, равно как и для средневековых мыслителей, идея, согласно которой некоторое тело, будучи однажды приведенным в движение, будет все время продолжать двигаться, представлялась, очевидно, ошибочной и даже абсурдной", - пишет А. Койре [51, с. 130].

Наиболее отчетливо устанавливается процесс идеализации в "мысленном эксперименте" Галилея. "На плоскости наклонной движущееся тело самопроизвольно опускается, двигаясь с непрерывным ускорением, ... на плоскости, поднимающейся вверх, ... движение непрерывно убывает, так что в конце концов вовсе уничтожается. Добавим еще, что, кроме того, в том и другом случае возникает различие в зависимости от того, больше или меньше наклон плоскости, причем при большем наклоне имеет место большая скорость, и наоборот, при поднимающейся плоскости то же тело, движимое с той же силой, продвигается на тем большее расстояние, чем меньше высота подъема. А теперь скажите мне, что произошло бы с тем же движущимся телом на поверхности, которая не поднимается и не опускается?" [18, с. 119].

Вопрос чисто риторический, так как ответ уже предопределен - на горизонтальной плоскости не будет ни ускорения, ни замедления, движение останется равномерным.

При построении фундаментальной модели, призванной служить основанием разветвленной теории, недостаточно "скинуть вес тары", или отвлечься от "привходящих", "случайных помех", другими словами, от несущественных факторов. Гораздо труднее отказаться от учета факторов существенных.

Первым ученым, отважившимся на отвлечение от существенных факторов - сопротивления среды ("Я хочу также, чтобы вы отвлеклись от сопротивления, оказываемого воздухом своему разделению..." [18, с. 118]), трения и любых прочих сил - и был сам Галилей, сформулировавший свой закон инерции. И вот теоретический объект механики сконструирован - отныне это тело, на которое не действуют никакие силы, - ни тяготение, ни сопротивление воздуха, ни трение, или, другими словами, это тело, предоставленное самому себе. Чистейшей воды фантастика, если бы за ней не стояла строгая и логически безупречная процедура построения.

Не меньше проницательности потребовалось Дж. Дальтону, чтобы на основе закона простых кратных отношений весовых количеств веществ, вступающих в реакцию, сконструировать понятие молекулы, послужившее базовым теоретическим объектом для всей химии; Г. Менделю, чей закон комбинирования наследуемых признаков привел в конце концов к введению понятия гена, атома наследственности, на основе которого и было построено все грандиозное здание нынешней генетики.

Но особенно драматичным оказалось введение теоретического объекта - "луковичного лепестка" модели А.Г. Вернера - в геологию [167, 168, 169]. В ироническом пересказе противников А.Г. Вернера фундаментальная модель геологии выглядит следующим образом: "По всему пространству земного шара те же непрерывные слои лежат один на другом в правильном порядке наподобие лепестков луковицы" [128, с. 292].

Проанализируем, как строился этот объект на основе идеализации, освобождения от "помех материи" и отвлечения от существенных факторов.

Началось, конечно, с потребностей чисто практических. Для установления закономерностей в распределении полезных ископаемых требовалось прежде всего нанести имеющиеся данные о горных породах на географическую карту. Первые высказывания о возможности использования карт для этой цели советский историк геологии А.В. Хабаков находит у Герона Александрийского. Во второй половине ХVIII века появляются площадные карты распространения и границ отдельных пород. И наконец, на рубеже ХVIII и ХIХ веков появляются настоящие геологические карты, на которых отображается распределение стратифицированных, залегающих один на другом, комплексов пород.

Несмотря на кажущуюся простоту и самоочевидность решения, перейти от изображения распространения типов горных пород к нанесению слоистых толщ, именно здесь и кроются главные теоретические трудности и тонкости. Конечно, карта распределения горных пород не предоставляла почти никаких возможностей для выявления закономерностей в распределении полезных ископаемых (как известно сейчас, закономерности в поведении некоторых компонентов различны для разных слоистых толщ, и выявить их, не отделив одну толщу от другой, чересчур сложно, не менее сложно, чем построить траектории движения планет в системе, в которой за начало отсчета, за нулевую точку принята Земля). Конечно, наблюдения в областях развития слоистых пород сразу показали, что изменение свойств (в том числе и содержаний полезного ископаемого) вдоль слоя происходит гораздо медленнее, чем поперек, что протяжение любой залежи вдоль слоистости гораздо больше, чем поперек.

"Первые исследователи были так поражены громадным горизонтальным протяжением однородных пород, что слишком поспешно составили мнение, будто весь земной шар окружен рядами различных формаций, расположенных вокруг ядра планеты, подобно концентрическим слоям луковицы" [61, с. 126-127]. Ч. Лайель, конечно, прав, как бы далеко ни простиралась залежь, она всегда имела ограничения сбоку. Наблюдение неизбежно приводило к выводу, что слой - это тело, длина и ширина которого много больше толщины. Каким образом отображать в теоретических конструкциях, в моделях природные феномены с явно выраженной тенденцией? Стараться строго следовать наблюдениям, стремясь к фотографически точному отображению объекта, не допуская преувеличений, искажения действительности, или пойти на явное нарушение соответствия, доведя до крайнего выражения самую характерную черту?

Можно усмотреть много общего в разрешении этой дилеммы в геологии и в физике.

В механике Аристотеля анализируется поведение того же объекта, что и в механике Галилея-Ньютона - движение тела, "предоставленного самому себе". Будем параллельно анализировать и поведение геологического объекта - распространение "слоя самого по себе".

Итак, у Аристотеля: любое тело, предоставленное самому себе, стремится к состоянию покоя. Так же безукоризненно решают аналогичную проблему и геологи, не согласные с Вернером, - слой они определяют как тело, которое тянется в длину и ширину много дальше, чем в толщину. Возразить невозможно: никакое тело не движется бесконечно долго, в какой-то момент оно останавливается, никакой слой не тянется бесконечно далеко, где-то кончается и он. Но, как справедливо утверждает философия естествознания, слишком хорошая модель бесплодна. Что полезного можно извлечь из приведенных физической и геологической моделей, какие далеко идущие, практически эффективные научные конструкции можно основать на них?

Исследуя творческий метод Ньютона, С.И. Вавилов пишет: "Многие этапы истории науки сопровождались сознательным закрыванием глаз до поры до времени на группы фактов и целые области явлений, усложняющих задачу" [13, с. 53]. Закроем глаза на то, что все тела в конце концов останавливаются, все слои где-то заканчиваются. Это приведет к формулировкам: "Тело, предоставленное самому себе, стремится сохранить свое равномерное и прямолинейное движение"; "слой сам по себе стремится к неограниченному распространению в длину и ширину".

Геологи, не принимающие это определение слоя, конечно же, правы. Но это - правота Протагора, утверждавшего, что окружность касается прямой не в одной точке [2, с. 106]. Процедура же конструирования А.Г. Вернером теоретических геологических объектов выглядит безукоризненной. Ведь от наблюдения реального "громадного горизонтального протяжения" слоев до идеализации - протяжения через весь земной шар - всего один шаг, напрашивающийся сам собой. Если и есть в науке другие примеры столь же блестящей идеализации, то они связаны с именами таких гигантов, как Евклид, Галилей, Ньютон.

А что касается несоответствия действительности, то ведь мы закрывали глаза не насовсем, а до поры до времени. Будем действовать методом последовательного приближения к действительности. Построив исходные модели движения "тела самого по себе" и распространения "слоя самого по себе", на следующем шаге вспомним про "целые области явлений, усложняющих задачу".

"Если на тело не действует никакая сила, оно сохраняет состояние покоя или равномерного прямолинейного движения". Эта формулировка известна всем, имеющим хотя бы незаконченное среднее образование, так звучит закон инерции Галилея-Ньютона.

А вот другая формулировка: "А по сему под именем слоя можем разуметь все пространство однородной объемлемости земного состава, коего две стороны, большей частью почти параллельные, распространяются в длину и ширину на неизмеримую даль, ежели они не прерываются долинами и плоскими углублениями". Так А.А. Иовский, излагающий взгляды А.Г. Вернера, определяет понятие слоя [44, с. 3]. В это определение необходимо добавить еще и такие разновидности боковых ограничений слоя, как изменение состава пород вдоль слоя, срезание его несогласиями - разломами и размывами - но принцип подхода уже достаточно ясен.

Итак, что мы выиграли в результате обходного маневра? Прежде всего, удалось ввести понятие сопротивления среды (в механике Аристотеля оно не имело никакого смысла), вообще понятие силы как всего того, что нарушает равномерное и прямолинейное движение тела; удалось ввести понятие несогласий как всего того, что прерывает распространение слоя. Другими словами, уже на следующем этапе после "великого шага в сторону" удалось отобразить всю многогранную действительность.

Тем не менее построения А.Г. Вернера были раскритикованы, осмеяны и отвергнуты в явной форме, хотя неявно каждый геолог в своей повседневной деятельности не мог и не может до сих пор обойтись без использования "луковичной модели".

Автора "луковичной модели" обвинили в том, что он не заметил (проигнорировал, не сумел предвидеть и т. д.) разломов, размывов, других явлений многогранной геологической действительности, в том, что его модель слишком проста, наивна, поспешна, что она опровергается даже в горах поблизости от кафедры А.Г. Вернера, докуда саксонский профессор, не большой любитель путешествовать, по-видимому, так и не добрался.

Но с тем же успехом можно обвинять Галилея и Ньютона, не заметивших (проигнорировавших, не сумевших предвидеть и т.д.) тяготения, сопротивления среды, магнетизма, электричества и всех других многогранных черт физической действительности при формулировке закона инерции. Модель, описывающая поведение теоретических объектов, вовсе не предназначена для того, чтобы отражать все черты реальной действительности. Она и обязана быть простейшей (если угодно - наивной, примитивной). От нее требуется лишь, чтобы она позволяла охватывать всё многообразие при своих дальнейших усложнениях и дополнениях, для которых она должна играть роль надежного фундамента.

Да, многие факты не укладываются в модель луковичных лепестков. Но это так же справедливо, как и то, что замедление движения тела в сопротивляющейся среде не укладывается в галилеевско-ньютоновский закон инерции. Однако закон инерции, пополненный понятием о сопротивлении среды, позволяет полностью описать движение любых реальных тел в любых реальных средах.

Вернеровская теория слоистого строения Земли неотличима в этом смысле от галилеевско-ньютоновской механики. Любые отклонения поведения слоев от требований луковичной модели определяются как несогласия. Если многие явления и не соответствовали исходной модели, то они вписывались в модель, пополненную понятием несогласий. Более того, так же, как и силы в механике, несогласия в геологии могли быть введены только на основе исходной модели - как отклонения от нее. Ведь для определения отклонения, аномалии надо сначала определить понятие нормы, эталона: если отклонение - то от чего, если аномалия - по сравнению с чем?

"Чтобы существовала синкопа, должен существовать такт", - настаивает Ш.А. Губерман [30, с. 133].

Без принятия закона инерции в качестве фундамента механики было бы крайне затруднено введение понятия силы. Конечно, найти выход удалось бы и безо всякой инерции. Если время определяется через какой-то эталон, пространство - через свой эталон, чем хуже сила? Разве нельзя было бы выбрать подходящую пружину в качестве эталона силы, и для измерения всех прочих усилий сравнивать их с избранной мерой? Отчего же нельзя, вполне можно... И работу, и потенциальную энергию, и мощность, и любые другие физические понятия можно эталонировать, не утруждая себя выводом одного из них через другие.

Вот только порядка в нашей теоретической системе не было бы в этом случае никакого, да и самой системы, вообще-то говоря, тоже. Была бы россыпь, свалка отдельных предметов, не обнаруживающих необходимой логической связи.

Так же и в геологии. Можно ввести самостоятельные, ни от кого и ни от чего не зависящие понятия разлома, размыва, жилы, массива, и т. д., и т. п. Но можно сделать и по-другому. В вернеровской луковице, или в согласном комплексе стратиграфических подразделении, как они определены в моих книгах и статьях, единственным разрешенным отношением признается соприкосновение данного подразделения с нижележащим, непосредственно более древним, и вышележащим, непосредственно более молодым. Назовем такое отношение согласным, или просто согласием. Тогда естественным будет считать несогласием, несогласным отношением соприкосновение данного подразделения с чем угодно иным - с жилой, кристаллическим массивом, с другим, несоседствующим подразделением, с дневной поверхностью, дном моря, горной выработкой. Все, что срезает или прерывает "луковичный лепесток", будет несогласием.

В чем преимущество подобного введения нового понятия? Кроме внесения элемента системности и взаимосвязи во множество теоретических понятий, это еще и облегчает выявление самих несогласий.

Как узнают физики, подвержено ли данное тело воздействию некоторой силы? Они строят траекторию и график его движения и, если устанавливают отклонение от прямолинейности или равномерности, расценивают это как признак воздействия. Но подобный путь не только облегчает выявление известных сил, он позволяет делать и открытия. Представим себе эпоху, когда наука еще не знала о магнитных полях. И вот изучено движение тела, внесены все обычные поправки, а поведение тела все равно не приводится к норме. Значит, следует неизбежный вывод, надо вводить понятие о каких-то новых силах.

Геология, построенная на фундаменте вернеровской модели, получает те же преимущества. Если "лепестки" не тянутся бесконечно, или не сохраняется их порядок, значит, налицо несогласие. Если учтены все разломы, размывы и т. д., а норма в вернеровской модели не восстанавливается, значит, мы столкнулись с новым классом несогласий.

Любая реальная ситуация должна раскладываться на две части - факты, соответствующие модели, и отклонения. Для отклонений далее строятся дополнительные модели. Это, например, деформации в кристалле, обусловленные неравномерным поступлением материала, действием силы тяжести или направленного давления во время кристаллизации, это замедление, ускорение движения, искривление траектории под действием тяготения, магнетизма, сопротивления среды. Аналогично и в небесной механике: когда на основе кеплеровской кинематики и допущения о притяжении планет Солнцем Ньютон сформулировал закон всемирного тяготения, отклонения от кеплеровских орбит могли рассматриваться как опровержения закона. Такие отклонения были впоследствии найдены, для "спасения" закона были выдвинуты гипотезы ad hoc о возмущающем воздействии других масс. Некоторые возмущающие массы были найдены, другие - нет. Отклонение орбиты Меркурия оставалось необъясненным вплоть до построения общей теории относительности, но это, естественно, не привело к отказу от закона всемирного тяготения. Модель, в которой он оставался всегда справедливым, по-прежнему использовалась и по-прежнему приносила многочисленные практические результаты.

Именно это - эффективность модели вместе со всеми необходимыми дополнениями - и является главным, или вернее, единственным критерием удачности выбора модели. Попытка уличить в неработоспособности фундаментальную модель, лишенную дополнений, приводит к анекдотическим последствиям.

В чем, собственно, был не прав бедный полковник Ф.К. Циллергут, усомнившийся в существовании инерции на основании достоверного наблюдения: "Бензин кончился, и автомобиль остановился"? [20, с. 203]. Не в том ли, что пытался приложить к действительности закон инерции без необходимых дополнений - трения, тяготения, сопротивления воздуха? Ну, а разве почтенные ученые Ч. Лайель, Г. Спенсер, Д.И. Соколов, Н.А. Головкинский и их единомышленники, имя которым - легион, умозаключали не так же? Они ведь тоже подвергали сомнению (больше - осмеянию!) вернеровскую модель саму по себе, без дополнений... [29, 61, 62, 127,128].

Подведение фундамента под науку представляло собой действие, на которое мог отважиться только мыслитель, способный охватить всю систему данной научной отрасли целиком. Доказать необходимость применения "луковичной модели" можно было, лишь построив на ней значительную часть здания самой геологии и продемонстрировав перспективы дальнейшего достроения этого здания.

Г. Галилей и И. Ньютон лишь потому вошли в историю как первооткрыватели закона инерции, что они создали механику в целом. Закон инерции был бы воспринят как произвольное высказывание, не подтверждаемое наблюдениями, можно сказать больше - как курьез, уязвимый даже для критики полковника Ф.К. Циллергута, - если бы в качестве доказательства его справедливости на нем не была построена вся механика.

Утверждение о сохранении порядка напластования в разных местах, составляющее стержень "луковичной модели", подвергалось жестокой критике: "И хотя иные стараются показать между слоями некоторый порядок в их положении, якобы в одной слоистой горе происходил так же, как и в другой, однако самые от них представленные примеры в довод их мнения и наблюдения показывают совсем противное, как только лишь сличить с надлежащим вниманием" [65, с. 557]. И далее М.В. Ломоносов повторяет свое возражение в еще более категорической форме: "Гор в порядочное положение и правильное простертие привести невозможно, как некоторые тщетно стараются" [65, с. 587].

Один из крупнейших английских геологов XIX века А. Седжвик писал о "вернеровской бессмыслице, которую в него вколотили". Его соотечественник и современник У.Х. Фиттон обвинил вернеровскую школу в том, что она препятствовала дальнейшим открытиям [157]. "Его влияние, - говорит об А.Г. Вернере видный историк геологии А. Гейки, - оказалось по большей части губительным с точки зрения высших интересов геологии". Вред от его деятельности был так велик, утверждает Ч. Лайель, что значительно превысил пользу, доставленную его трудами [62]. Вернеровская система, по мнению немецкого геолога Э. Хаармана, препятствовала всякому прогрессу, и даже, продолжает он обвинения, духовный внук А. Вернера А. Буэ, ученик вернерианца Р. Джеймсона, соглашается, что смерть саксонского профессора послужила исключительно прогрессу геологии в Германии [159, 166]. "Догматик Вернер", - навешивает ярлык Э. Хаарман [159]. "Первый крупный догматик в геологии", - вторят ему К.Л. Фентон и М.А. Фентон [156].

Тем не менее... "Послойно параллелизуя формации одной страны с формациями другой, мы обыкновенно не объясняем оснований, на которых держится наш метод, как будто он прост и непогрешим, как аксиома. А всмотришься ближе, и возникает подозрение, что это не аксиома, а остаток полупоэтических, полуневежественных старых воззрений, по которым наружная часть земного шара состояла из непрерывных, концентрических, всюду одинаковых слоев" [29, с. 407]. Ситуация проясняется: вернеровская конструкция "луковичных лепестков" положена в основу методов прослеживания слоев и построения геологической карты! Столь же однозначный вывод делает и Г. Спенсер: хотя в явном виде каждый геолог считает своим долгом высказаться против "поспешных" мнений, все действия, которые он предпринимает, основаны на "тайном веровании" в гипотезу Вернера.

Конечно, "луковичная модель" без дополнений и усложнений отвечала реальным наблюдаемым данным так же, как закон инерции без введения понятия сил, как закон кратных отношений весовых количеств веществ, вступающих в реакцию, сформулированный Дж. Дальтоном и послуживший основой молекулярной теории строения вещества, как закон комбинирования наследуемых признаков Г. Менделя, заложивший основания современной генетики. До А.Г. Вернера никому не приходило и в голову, что подобное вопиющее несоответствие исходной геологической модели наблюдениям не является препятствием для ее использования в качестве фундамента конкретной науки.

Однако важнейшие дополнения и усложнения модели были введены уже в начале ХIХ века самим "отцом геологии" А.Г. Вернером: это касается понятий согласного и несогласного залегания, разломов и размывов, складок и их детальных классификаций. Тем самым были показаны и принципиальные возможности дальнейшего расширения модели, что и было реализовано последующим развитием науки о земных недрах [124, 160, 162, 163].

И вот, начавши развиваться в эпоху А.Г. Вернера как цельная, непротиворечивая естественная наука, почти столь же строгая, как и современная ей физика, к нашему времени геология превратилась в конгломерат разрозненных дисциплин (стратиграфия, литология, тектоника, геохимия, петрография, минералогия, учение о фациях, вулканология и т. д.), а уровень ее строгости и практической эффективности стал таким невысоким, что по классификации Дж. Бернала, она относится скорее к ...графиям, чем к ...логиям, то есть скорее к описательным, чем к доказательным наукам с их мощными средствами логического вывода [6].

И поэтому когда в последней трети ХХ века возникла необходимость построения математической теории геологии [24, 118, 119, 120, 129], неизбежно пришлось заново переоткрывать и формулировать на современном уровне все исходные посылки и базовые понятия вернеровской модели.

Можно ли вернеровскую модель, являющуюся основанием геологии, свести к более элементарным компонентам? Да, можно. Все многообразие самой модели с ее последующими расширениями и дополнениями можно вывести из стратиграфических отношений между двумя точками.

Второе рождение единого основания наук о Земле встретило отнюдь не больше энтузиазма, чем первое. Пришлось доказывать, что в обманчиво простых формулировках определений и процедур содержится все необходимое и достаточное для решения сложнейших задач, не поддающихся решению без применения этих "словесных украшений".

Последовательность определений была реализована в качестве алгоритма и библиотеки программ и использована при идентификации и прослеживании слоев угленосных и нефтеносных комплексов. Эффективность алгоритмов была продемонстрирована на практике [118, 119, 121, 164].

...Специалисты высокого уровня, расширяющие и углубляющие некоторые фундаментальные теории, даже ученые, разрабатывающие собственные теоретические конструкции, тем более профессионалы прикладной науки, не говоря уже о многочисленной армии инженеров, твердо верят в надежность, непроизвольность тех оснований, на которых зиждется все научное мировоззрение нынешнего цивилизованного человека. Были, конечно, и зигзаги в развитии, были заблуждения, и все же путь науки есть путь неуклонного приближения к истине, где субъективные, привходящие факторы играют явно второстепенную роль, они принципиально устранимы и по мере развития неотвратимо устраняются. Мы, человечество, познаем в конечном итоге мир таким, как он есть, вне зависимости от наших желаний или нежеланий видеть его таким, как он есть.

Однако у тех, кто занимался исследованием оснований науки, оптимизма относительно независимости картины мира от произвола познающего субъекта явно меньше. Попробуем проанализировать некоторые вехи в построения фундамента геологии, физики, математики.

Как возникла идея основополагающей для геологии слоистой модели строения земных недр?

В работах предшественников А.Г. Вернера можно найти представление о постепенном понижении водного зеркала, некогда занимавшего очень высокое положение, так что над поверхностью Всемирного океана возвышались лишь очень незначительные участки суши. В дальнейшем океан, уменьшаясь в размерах, принял свой нынешний вид. Чтобы реконструировать этапы понижения уровня воды, А.Г. Вернеру и понадобилось расчленить на слоистые толщи земную кору.

Модель последовательного залегания стратифицированных горных масс одна на другой оказалась чрезвычайно эффективной и в дальнейшем подвергалась лишь детализации и уточнению.

Но откуда же явилась мысль о том, что водное зеркало должно было с течением времени понижаться, или, другими словами, почему оно сначала должно было располагаться очень высоко, гораздо выше, чем сейчас? Ведь модель Вернера возникла даже не для проверки, а для доказательства, для выявления деталей процесса, не вызывавшего ни у кого никаких сомнений.

Карл Линней дает на это исчерпывающе ясный ответ: "Неужели суша должна была быть вначале столь же большой, как сейчас, для одних Адама и Евы?" [155. S. 231].

Итак, в основании геологии лежит вернеровская модель слоистого строения земли, модель была создана для реконструкции процесса понижения водного зеркала, представление о первоначальном высоком стоянии воды возникло от веры в истину, изреченную Моисеем. Гипотезы и о высоком стоянии, и о понижении уровня вод ныне опровергнуты. Основания геологии используются до сих пор.

Геология в отношении генезиса своих фундаментальных конструкций не представляет никакой специфики. Занимаясь основаниями науки о земных недрах, я, естественно, ориентировался на более совершенные, чем геология, науки, как на эталоны, прежде всего, на физику и математику.

Столь же фундаментальной, как стратиграфию для геологии, для физики можно считать механику. Именно здесь впервые появляются понятия времени и пространства, движения, энергии, вводятся основополагающие принципы.

"Мы так хорошо знакомы с принципами и понятиями новой механики, или, точнее, так к ним привыкли, - пишет А. Койре, - что нам почти невозможно усмотреть те трудности, которые необходимо было преодолеть, чтобы установить эти принципы и понятия. Эти принципы представляются нам столь простыми, столь естественными, что мы не замечаем содержащиеся в них парадоксы. Однако уже того простого факта, что такие величайшие умы человечества, как Галилей и Декарт, должны были бороться за то, чтобы отстоять их, самого по себе достаточно, чтобы показать, что с этими ясными и простыми понятиями - понятиями движения и пространства - не все обстоит так ясно и просто, как кажется на первый взгляд. Иначе говоря, они представляются ясными и простыми с одной-единственной точки зрения - как часть определенной системы понятий и аксиом, вне которой они вовсе не являются простыми. Или, может быть, они слишком ясны и просты - так ясны и просты, что, как и все начальные понятия, они трудноуловимы" [51, с. 140].

Зарождение идеи инерции представляет собой одну из самых загадочных страниц в истории науки. И. Кант говорил, что закон инерции - единственное допущение, при котором природа может быть познана человеческим разумом [50, с. 27]. Как это было, я описал несколькими страницами выше. Но зачем он понадобился, с чего бы это вдруг, жили раньше, и не испытывали нужды ни в каких представлениях об инерции, а с некоторых пор без этого закона стало жить невозможно?

Для Аристотеля, механика которого в течение двух тысячелетий определяла содержание всей физической науки, у каждого предмета есть свое естественное положение. "Всякое тело вследствие своего веса стремится к своему месту. Вес тянет не только вниз, он тянет к своему месту. Огонь стремится вверх, камень вниз, увлекаемый своей тяжестью", - писал в начале V века блаженный Августин [1, с. 203].

Предыстория идеи инерции связана с трудами Галилея. Утверждение о безостановочном равномерном и горизонтальном движении понадобилось ему для того, чтобы опровергнуть аргументы, доказывающие неподвижность Земли. Если бы Земля вращалась, возражали Копернику, то камень, подброшенный вертикально вверх, упал бы не на то место, откуда он был брошен, так как за время его полета точка на поверхности земного шара успела бы пройти некоторый путь. Итак, по Галилею, тело сохраняет свое движение, пока еще горизонтальное.

У Декарта это движение становится прямолинейным. Но почему оно должно сохраняться? В своем написанном в 1630 году, но так и не опубликованном в ту эпоху, трактате "Мир" Р. Декарт дает ответ на этот вопрос. Все сотворенное богом вечно. А бог сотворил мир движущимся. Движение, по Декарту - не изменение, а состояние, и оно столь же неуничтожимо, как и покой. Так что И. Ньютон, исписавший поля произведений Р. Декарта приговорами: "Ошибка! Ошибка!" - лишь завершил многотрудный путь построения основополагающего физического принципа. В ньютоновской формулировке использовано введенное Р. Декартом понятие состояния покоя или движения [52, с. 219, 258].

Тот же источник и у картины мира, принятой Коперником. Небесные тела должны двигаться по самым совершенным из всех известных - круговым орбитам с постоянной скоростью, ибо бог, первопричина всех движений, совершенен и постоянен.

Много общего с геологией и физикой имеет история подведения фундамента под совокупность математических наук. Изначально существовали две ветви математики - исчисление бесконечно малых и конечных величин, потому что одну большую веревку можно разделить на две маленьких веревки, те - на еще меньшие, и так до бесконечности, а вот большого барана разделить на двух маленьких баранов нельзя. Впоследствии в рамках науки о конечных совокупностях были разработаны понятия непрерывности, и под анализ, исчисление бесконечно малых, была подведена арифметика, которую стали называть царицей математики, так же как сама математика стала именоваться царицей наук.

"Единственный естественный предмет математической мысли есть целое число", - настаивал А. Пуанкаре [102, с. 106]. Откуда же появился натуральный ряд? Господь бог дал нам натуральный ряд, а все остальное есть творение человека, утверждал один из зачинателей интуиционистского направления в математике Леопольд Кронекер. Для Пифагора математика была отражением божественной гармонии мира.

Что ж, для геологии, физики и математики есть основания думать, что важнейшие их составляющие, определяющие собой весь облик, содержание и направление этих наук, формируются не объективной эмпирической действительностью, а иными побуждениями.

И принимая ньютонианскую картину мира, мы принимаем вместе с ней такой колоссальный комплекс предпосылок, о которых мы даже и не догадываемся; многие из них были бы для нас абсолютно неприемлемыми, и отвергая их, когда они встретятся нам в явном виде, но не отказывая построенной на них ньютоновской картине мира в доверии и использовании, мы вносим в наше мировоззрение непримиримые противоречия, подтачивающие из глубины всю целостность нашей человеческой сущности.

Есть еще один важный аспект научного конструктивизма.

Главный водораздел в естествознании Нового времени Ф. Бэкон проводит следующим образом: по одну сторону поспешное и незрелое Предвосхищение Природы, по другую - "Познание же, которое должным образом извлекаем из Вещей, мы будем называть Истолкованием Природы" [12, с. 113].

Речь идет об источнике первичных посылок теории - либо они просто постулируются, при этом право автора на творческий произвол не подлежит обсуждению, либо они выводятся в качестве аксиом из какого-то эмпирического материала, из некоторого множества наблюдений. Линия предвосхищения прослеживается начиная с Платона, в традиции Нового времени она называется рационализмом и связывается с именем Декарта ("Можно взять за общее правило следующее: все, что мы представляем себе вполне ясно и отчетливо, все истинно" [35, с. 33]), линия истолкования - с Аристотеля, в научной традиции Нового времени она фигурировала обычно под названием эмпиризма.

Ф. Бэкон настаивал, что нужно подрезать крылья авторским фантазиям, спекуляциям ученого, и квалифицировал их как проявления идолов рода и идолов пещеры: "Ум человека уподобляется неровному зеркалу, которое, примешивая к природе вещей свою природу, отражает вещи в искривленном и обезображенном виде. ... Призраки Пещеры суть заблуждения отдельного человека" [12, с. 116].

Практически все крупные ученые нашего времени, равно как и специалисты в сфере философии естествознания, дают рекомендациям Ф. Бэкона прямо противоположную, чем у автора, оценку. Про самого же Фрэнсиса Бэкона, лорд-канцлера английского короля Якова I, говорят, что он представлял философию как лорд-канцлер. Можно добавить, что он и науку представлял как лорд-канцлер. А на этом руководящем посту сподручнее было заниматься не конструированием методов научного исследования, в разработке и применении которых Ф. Бэкон так ничего и не понял, а организацией науки и установлением ее роли в социальном и общечеловеческом прогрессе. Что и было им выполнено. В статусе Французской Королевской академии наук записано, что она будет работать в соответствии с планом, намеченным Бэконом [111, с. 158]. Целью Лондонского Королевского общества согласно уставу 1662 года объявлялось точное описание явлений природы простым языком, понятным ремесленникам, крестьянам и торговцам, а не языком философов. Главным же идейным наследием Ф. Бэкона следует считать лозунг "Знание - сила", положивший начало зарождению религии науки, непоколебимой вере Homo occidentalis, западного человека, в научно-технический и промышленный прогресс. "Известен третий афоризм Бэкона, - пишет К.А. Тимирязев, - о том, как связаны между собою Scientia и Potentia, т. е. наука и власть человека над природой. Наука раскрывает причины явления, а знание этих причин служит средством, орудием для подчинения себе этих явлений" [131, с. 24].

Конечно, знаменитое ньютоновское Hypotheses non fingo - тоже отголосок влияния Ф. Бэкона, но словесное выражение не соответствовало реальному содержанию уже и в этом случае, равно как и во всей последующей практике любого исследования. Без выдвижения гипотез наука не сможет сделать и шагу на своем пути. Вопрос лишь в том, выдвигаются они в качестве аксиом на этапе обработки первичного эмпирического материала или предваряют всяческую эмпирию.

Считается, что у Платона творческое самовыражение абсолютно беспредпосылочно. Вот так, мол, взял, задумался, и - вот оно, решение, безо всяких логических процедур и безо всякого использования эмпирии. Между тем все это наличествовало и у него, только на ином, предельно высоком, уровне обобщения, и при виртуозном владении самым изощренным научным инструментарием. Вдобавок еще и без явных формулировок.

Платоновский идеализм - это и есть материализм, пропущенный через аппарат абстрагирования и идеализации. "Внешними чувствами мы воспринимаем не материю, но материальные вещи (курсив А.Ф. Лосева. - Ю.С). "Материю" же мы совершенно абстрактно отвлекаем от вещей, как "красноту" от красных вещей, "круглоту" от круглых вещей, и т. д. Нельзя видеть "красноту" как таковую, но - лишь красные вещи; "красноту" же можно лишь отвлеченно мыслить; она есть абстрактное понятие. Точно так же невозможно видеть, слышать, осязать материю как таковую. Это - абстрактное понятие. Материю можно только мыслить" [67, с. 110. "Платоновская идея есть родовое понятие, то есть обобщение отдельных вещей и их групп, и, следовательно, имеет дело не с вещами, но с логическими абстракциями" [75, с. 184].

"В материи нет ничего, чего не было бы в эйдосе, в смысле. Материя никакого нового момента не вносит в эйдос. Материя и идея - абсолютно одно и то же" [69, с. 391].

Философское абстрагирование и есть естественно-научная, математическая операция нахождения инварианта, вынесения подобных членов за скобки и отбрасывания всех индивидуальных особенностей.

Итак, материя есть продукт мысли, - пока еще рассудка, имеющего дело с исходной эмпирией, это уже абстракция, но еще не идея, здесь мы всего лишь сбросили вес ящиков и тары, помеху со стороны любой конкретности материальных предметов. Для окончательного отрыва от реальности не хватает только идеализации, наделения очищенного от помех предмета несуществующими в природе качествами. "Платоновская идея не есть просто обобщение вещей и предметов, но предельное обобщение, то есть такое обобщение, дальше которого уже делается невозможным самый процесс абстрагирования. Предельный характер платоновской идеи сближает ее как у самого Платона, так и у его излагателей, с математикой, которая тоже оперирует предельными величинами, давая им точное определение" [75, с. 184]. К этому остается лишь добавить, что предельного обобщения в этом случае недостаточно, необходима именно идеализация, особенно если речь идет об объектах математики.

И вот легкий голубь, преодолевая сопротивление воздуха, вырывается в безвоздушное пространство. Процедуру идеализации представить так же нетрудно, как и в случае с евклидовской точкой, не имеющей размеров, - все меньшая и меньшая плотность среды, все меньшее и меньшее ее противодействие полету. И это уже идея, продукт чистого разума. Результат самовыражения платоновского Я.

А что же такое, в свою очередь, человеческое Я? "Что такое я сам? Что я сделал? Я собрал и использовал все, что я видел, слышал, наблюдал. Мои произведения вскормлены тысячами различных индивидов, невеждами и мудрецами, умными и глупцами; детство, зрелый возраст, старость - все принесли мне свои мысли, свои способности, свои надежды, свою манеру жить; я часто снимал жатву, посеянную другими, мой труд - труд коллективного существа и носит имя Гете" [26, с. 409]. Платоновское Я так возвышается над всеми прочими потому, что не каждому дано быть выразителем идей своей эпохи. Платон владел всем социальным знанием античности.

Но и это еще не все. Вот Галилей сочувственно цитирует платоновское nostrum scieri sit quoddam reminisci, - наше знание есть некоторое припоминание [18, с. 149]. Имеется в виду припоминание того, что я знал в прошлой жизни, да не в одной, а во всем множестве их.

И для объяснения, каков же источник этого знания, вовсе не нужна мистификация. Слово гениальность производно от того же корня, что и генетика. Гений это человек, владеющий способностью считывать знание, записанное в своих генах, созданное предыдущими поколениями, а это и есть платоновское припоминание. "Архетипы Платона, врожденные идеи Декарта, a priori Канта, ... все эти изначала существующие зародыши разума сводятся к идеям, которые переданы нам от сознаний, предваривших нас в жизни и предназначенных ввести нас в наше личное бытие" [144, с. 88]. "Идеи и истины, - уверен и Г.В. Лейбниц [64, с. 49], - врождены нам подобно склонностям, привычкам и естественным потенциям", - хотя и не каждому дано извлекать их из этой сокровищницы.

Надо полагать, что Платон владел, кроме социального знания своей эпохи, еще и эволюционным знанием: "Не соприкасаясь с людьми, боги общаются и беседуют с ними только через посредство гениев - и наяву и во сне" [92, с. 113]. Так как же соревноваться с таким гигантом мысли эмпирику, который только тем и владеет, что имеет в данный момент перед собой: "Вижу забор, пишу о заборе"? Чтобы строить научные конструкции, нужна фантазия, смелый полет мысли, нужно не бояться взять на себя ответственность за наведение порядка в мире.

Эмпиризм без постулирования, без попытки предвосхищения природы - направление абсолютно бесплодное. Вот в 1751 году статью о своей первой минералогической карте опубликовал Ж.Э. Геттар [158]. За ней последовала целая серия других карт, построенных по тем же принципам. На них отображено распространение по площади различных типов горных пород.

Рушится мир, упорядоченный космос превращается в первозданный хаос без организующего усилия разума, так как ничего, кроме добросовестной регистрации наблюдений, работа Ж.Э. Геттара не содержит. Без творческого насилия над действительностью не может быть никакого вывода и никакой практической пользы.

Немецкий геолог В. Штайнер сравнил такие карты со вспомогательными полевыми картами фактического материала [165]. Каждому нынешнему геологу ясно, что построение настоящей геологической карты состоит отнюдь не в регистрации наблюдений, а начинается после ее завершения.

Стыдно становится за беспомощность разума, когда видишь подобные творения. И те же чувства испытываешь, глядя на рекомендации для ученых, изложенные Ф. Бэконом [12, с. 208-209]. И хотя сам автор вводит в свою методику раздел о сборе плодов [12, с. 239], собирать там вовсе нечего.

Аристотель же не намного более эмпирик, чем Платон. И его материя, hyle, есть идея, мысленная конструкция, инвариант всех материальных тел, который сам Стагирит называет hypokeimenon, буквально подосновой, подлежащим, то есть тем основанием, что лежит под всеми более мелкими различиями и что роднит все материальные вещи [2, с. 176]. Интересно, что латинскими кальками греческого hypokeimenon стали как субстанция, так и субъект, - все то, что остается неизменным при переходе от одного материального предмета к другому, и все то, что остается неизменным при любых текущих изменениях моего Я [16, с. 35]. При выборе аристотелевского вектора мысленного конструирования действительности все равно необходимо к исходной эмпирии примысливать многое на основе своей личной фантазии для заполнения пробелов между фактами. Да и вообще что такое вся формальная логика с ее основополагающим законом непротиворечия, как не идея, платоновская во всех своих чертах, вплоть до предельного обобщения, абстрагирования и идеализации?

Так что расхождение между Платоном и Аристотелем не принципиальное, оно скорее количественное, чем качественное. Без Аристотеля кантовский легкий голубь не смог бы летать, без Платона он не смог бы вырваться за пределы атмосферы.

Конечно, когда исследователь воспаряет в неземные эмпиреи и забывает о фактическом обосновании своих теоретических спекуляций, то его интеллекту требуются не крылья, а свинцовые гири; но ничуть не лучше и бескрылое раскладывание пасьянса из фактов, тупой перебор, никогда не приводящий ни к каким открытиям и продвижениям вперед. И вот тут-то Ф. Бэкон прав - не нужно быть муравьем, который все тащит и сваливает в одну кучу, не нужно быть пауком, который прядет свою нить из самого себя, нужно быть пчелой, которая собирает нектар со всех цветов и вырабатывает из него сладкий мед [12, с. 164].

Но все это - наведение порядка в природе, отделенной от человека. Что же было до того, как в мир явился хаос?

Разделение субъекта и объекта

Чтобы изучить что-то, надо стать немного в стороне от изучаемого объекта и взглянуть на него со стороны, надо вырваться из того неразрывного единства, которое составлял первобытный человек со всем своим живым и неживым окружением. Перерезать пуповину, соединявшую человека с землей-матерью, не век же ему жить нераздельно с породившим его вселенским организмом, с гармонией Абсолюта. Западная культура сделала этот решительный шаг, человек добился самостоятельности, стал на свои собственные ноги и почувствовал себя независимым от природы. На Востоке человек не отважился переступить рубеж. Не хватило интеллектуальной смелости, комментирует Запад.

Именно на этом противоположении субъекта и объекта построена вся последующая культура и наука Запада. Конечно, в сознании абсолютного большинства цивилизованных людей эти первоистоки кажутся настолько несомненными, настолько естественными, что при своем упоминании способны вызвать лишь недоуменный вопрос, - а разве может быть иначе? Примерно такой же, как и вопрос о труднейших задачах геометрии и физики. Что же может быть более очевидным и более несомненным, чем закон инерции и утверждение: "Через точку можно провести только одну прямую, параллельную данной"? Однако для тех, кто пытался уразуметь пятый постулат и закон инерции, они предстают скорее загадочными, таинственными откровениями, а уж вовсе не очевидными прописными истинами.

Так же и с разделением субъекта и объекта познания. Очевидным это разграничение кажется лишь человеку, рожденному и воспитанному в обстановке западной культуры. Для человека допарменидовского периода, для многих племен нашего времени, не потерявших гармонии с природой, за что европейцы назвали их дикарями, для всех духовных и философских учений Востока эта проблема решается прямо противоположным образом.

Дело, конечно, не в том, существуют ли вещи сами по себе, и что с ними происходит, когда мы не воспринимаем их. Наблюдаемое и наблюдатель, субъект и объект, душа и мир возникают одновременно, они так же неразъединимы как северный и южный полюс магнита. Можем ли мы абстрагироваться от южного полюса и изучать один северный? Да, но не следует все же забывать, что северный полюс существует только при условии существования южного, а отдельное его существование не имеет никакого смысла. И можно ли один из полюсов магнита объявить существующим объективно, а другой - субъективно?

Как я убеждаюсь в существовании мира? Только убедившись в собственном существовании. Как я убеждаюсь в собственном существовании? Только убедившись в существовании внешнего мира.

Рационализм предполагает достижение интеллектуальной отрешенности, полную объективность, непредвзятость изучения, когда ко всему ты подходишь одинаково, не ведая ни жалости, ни гнева, добру и злу внимая равнодушно...

Анаксагор, "первый трезвый среди поголовно пьяных" [82, с. 116], провозгласил: "Все вначале было смешано, тогда явился разум и создал порядок" [82, с. 116]. Да не смешанным все было, а нераздельным! И разум сам сначала создал разделение, прежде чем в разделенном хаосе возникла нужда наводить порядок.

И первым актом вселенского раздробления стало отделение познающего субъекта от познаваемого объекта, оппозиция Я - Оно, противопоставление моего Эго всему прочему миру. Появилось отделенное Эго, возник и эгоизм, иначе зачем было выделяться этому Эго из вселенской гармонии? Как раковая клетка осознает свои отдельные от организма интересы и самореализуется за счет других клеток организма, так и отделенное Эго стало стремиться к такой же самореализации за счет всего мира.

Уже у Фалеса, признанного родоначальника греческой философии, главной целью являются поиски единства в природе, отделенной от человека, и уже у него, в начале VI века до новой эры (!), - крутой рыночный материализм. Первый из "великолепной семерки" античных мудрецов торгует солью, в предвидении богатого урожая маслин скупает все маслобойни, чем в одночасье многократно увеличивает свое богатство.

Такого не было, что изначально существовал хаос, а потом его упорядочили, и возник стройный, сбалансированный во всех пропорциях и отношениях космос. Хаос появился одновременно с космосом, потому что он и существовать-то может только как отрицание космоса, это просто парные понятия, как плюс и минус, добро и зло, верх и низ... А когда не было ни хаоса, ни космоса, мир был царством гармонии, лада и согласия, и упорядочивать ничего не было нужды. Человек своей душой, своей любовью обнимал весь мир, его совесть соведала боль всего мира, и сам он был центром этого огромного прекрасного мира, и все вокруг было родным и близким.

"Мы в поисках центра вселенной приходим к единственному одновременно субъективному и объективному решению - каждый человек является геометрическим центром вселенной... Мы можем объективно определить центр Солнечной системы, галактики, метагалактики, используя подходящие системы отсчета, но центр вселенной мы от себя оторвать не можем" [55, с. 5-6]. И поэтому "самоубийство может рассматриваться как мгновенное уничтожение вселенной" [55, с. 6].

Так говорил о человеке мой учитель, академик-геолог Юрий Александрович Косыгин.

...Но вот эгоизм охватил души человеческие, и человеку не просто расхотелось соведать боль ближнего, ему захотелось не знать, не соведать, потому что он был уверен, что узнает только то, в чем не было и не могло быть никакого сомнения, - что его алчность сеет кругом только беду и уничтожение. Он предпочел выделиться из мира, встать от него в стороне, чтобы можно было тешить себя иллюзиями: вот мои приобретения - это одно, а потери людские - это совсем другое, между ними нет никакой связи, и я богатею сам по себе потому, что я этого достоин, а другие беднеют тоже сами по себе, потому что они большего и не заслуживают.

Стобей: "Эпихарм говорит, что боги суть ветры, вода, земля, солнце, огонь, звезды. Я же пришел к тому убеждению, что богами, приносящими нам пользу, являются только золотая и серебряная монеты" [152, с. 356].

Субъект был отделен от объекта, и мир, в котором мы раньше жили, чувствовали, любили и умирали, рухнул и рассыпался на мелкие осколки. Тогда-то и пришел впервые на Землю хаос.

И после того, как хаос действительно стал единственной реальностью мира, потребовалось хоть как-то сориентироваться в окружении, ставшем вдруг совершенно незнакомым.

Если все стало разделенным, то прав Сократ - пойми в первую очередь, что от чего ты хочешь отличить. Осознай и сформулируй, что ты обсуждаешь, определи понятия, проведи границы тех фрагментов хаоса, которыми ты в дальнейшем собираешься оперировать

За Сократом пришла очередь Аристотеля - надо разработать правила оперирования с множествами, с понятиями, то есть создать логику, по которой отныне и предстояло жить долгие тысячелетия.

И только после этого пришла очередь отдельных научных дисциплин. Первым попробовал применить на практике разработанные им правила понятийного мышления сам Аристотель. Он и стал основоположником некоторых главных естественных наук цивилизации: психологии, науки о душе, которую уже никому не приходило в голову приравнивать мировому духу, - об индивидуальной душе, которая перестала быть по совместительству душой моего ближнего, потому что единодушие стало пониматься уже не как очевидная реальность, а как литературное украшение; биологии, науки о живом, о том живом, которое уже отделено от моего Я, и которое надо подразделить, классифицировать и описать по отдельности...

Да и что такое вообще объективное познание, если само слово objectus означает "то, что стоит на пути, то, что преграждает" или даже "оставленное на произвол, являющееся жертвой". А Мартин Хайдеггер обратил внимание на то, что немецкое Gegenstand (предмет) буквально означает "противостоящий".

Р. Декартом необратимость раскола была закреплена и введена в практику жизнедеятельности сначала ученых, а потом и всех людей. Именно в его трудах, прежде всего, в "Рассуждении о методе", нашла свое полное, окончательное и однозначное выражение безоговорочная дуальность, больше - дуэльность субъекта и объекта, материи и мышления.

Cogito ergo sum, - это же буквально парменидовская формула "одно и то же мыслить и быть"! Но если у Парменида это обращение к мышлению, то у Декарта - к бытию. Парменид приглашает поразмышлять над этой установкой, Декарт взывает к действию. Во всяком случае, именно так формула Декарта была воспринята его современниками и последующими поколениями.

Мир можно описать совершенно объективно, не упоминая о субъекте, - вот главное, что утверждает Р. Декарт своей философией. Именно это и составляет фундамент, на котором базируется наука Нового времени.

Подумать только: я описываю мир так, как будто меня в этом мире не существует! Да если бы меня не существовало, откуда же взялось бы тогда мое решение описать этот мир, а не возникло бы решения, не могло бы быть и описания, и никто бы не узнал от меня, каким является этот мир! Но ведь так же мог бы сказать о себе и любой другой, откуда же узнали бы мы вообще хоть что-то о мире? Провал в познании, зияющая пропасть, да и только!

Главные категории в философии Декарта - "res cogitans", мыслящая субстанция, и "res extensa", протяженная субстанция.

Все материальное живет по законам, предписываемым объективной наукой, которая, как известно, не занимается духовными проблемами. Животные тогда на законном основании попадают под надзор объективной биологии, зоологии, и их образ жизни, привычки, функции организма можно изучить совершенно объективно, как механика изучает движение физических тел - путем проведения бесстрастных наблюдений, формирования значимой статистической базы, обобщения отдельных проявлений, вывода закономерностей и построения логически непротиворечивых теорий поведения.

Ну а разве нельзя так же, как животных, изучить и других людей, они ведь тоже объекты биологии, - многоклеточные, позвоночные, млекопитающие, приматы прямоходящие, как же не возникнуть и объективной антропологии?

Согласно Огюсту Конту, социологию можно рассматривать как своего рода социальную физику, в которой вместо атомов фигурируют люди. Она ставит задачу выявления законов прогресса - развития от низших, первобытных, форм общественной жизни к высшим, цивилизованным, причем само понятие прогресса принимается как заданное заранее, не подлежащее обсуждению, как единый для всех стран и народов вектор движения.

И когда рационалистически мыслящая субстанция выстроила общество как машину по производству вещей, то неизбежным оказалось превращение Человека в винтик этой чудовищной машины.

Ради чего же наука пошла на такое насилие над мировосприятием? Зачем все это конструирование, и каковы критерии оценки правильности решения задачи и ее постановки?

"Отношение человека к природе превращалось из созерцательного в практическое, - пишет В. Гейзенберг о позиции Декарта. - Теперь уже не интересовались природой как она есть, а прежде всего задавались вопросом, что с ней можно сделать. Естествознание поэтому превратилось в технику... Прогресс науки проявлялся в завоевании материального мира. Польза была знаменем времени" [23, с. 124].

"Вместо умозрительной философии, преподаваемой в школах, - излагает сам Р. Декарт свою новаторскую позицию, близкую к платформе Ф. Бэкона, - можно создать практическую, с помощью которой, зная силу и действие огня, воды, воздуха, звезд, небес и всех прочих окружающих нас тел так же отчетливо, как мы знаем различные ремесла наших мастеров, мы могли бы наравне с последними использовать и эти силы во всех свойственных им применениях и стать, таким образом, как бы господами и владетелями природы" [35, с. 54].

"Практическое отношение к природе обусловлено вообще вожделением, а последнее эгоистично. Потребность стремится к тому, чтобы употребить природу для своих нужд, стереть ее грани, истощить, короче говоря, уничтожить, - говорит Гегель. - Какие бы силы ни развивала и ни пускала в ход природа против человека - холод, хищных зверей, огонь, воду, - он всегда находит средства против них, и при этом он черпает эти средства из самой же природы, пользуется ею против нее же самой, хитрость его разума дает ему возможность направлять против одних естественных сил другие, заставлять их уничтожать последние и, стоя за этими силами, сохранять себя" [22, с. 12-13].

И еще откровеннее: "Я поместил хитрость между мной и внешней вещностью, чтобы щадить себя и покрыть ею свою определенность, а его (орудие) изнашивать... Вообще собственная деятельность природы, эластичность часовой пружины, вода, ветер применяются так, чтобы в своем чувственном наличном бытии делать нечто совершенно иное, чем они хотели бы делать... Побуждение выступает из труда. Оно предоставляет природе мучиться, спокойно наблюдает и малым усилием управляет целым: хитрость (курсив Гегеля - Ю.С.)" [22, с. 625].

Итак, цивилизация, признает Гегель, ведет с природой войну на уничтожение. Нынче об этом не говорят, больше, - на словах отвергают антиприродную позицию, но на деле творят такое, что Гегелю и не снилось.

И если человек когда-то решил выделиться из Всеединства мироздания, то все прочее отчужденно-враждебное отношение к тому, что не Я, равно как и интеллектуально-конструктивное познание, ставшее приводной шестеренкой материально-технического потребительского развития, было уже предопределено. И, прав М. Хайдеггер, атомная бомба была поставлена в повестку дня. Равно как и глобальный экологический кризис, всепланетная социальная напряженность и распад души человеческой.

Роботизация человека

Если космос стал вторичным относительно Разума, то человека, вынужденного жить в этом космосе, можно назвать уже третичным: он впитал своей личностью все черты умопостигаемого мира.

Обобщая, усредняя и приводя к общему знаменателю все вокруг себя, декартовская Res cogitans, мыслящая субстанция, сделала прежде всего саму себя, или вернее, всех представителей последующих поколений, продуктом этой познавательно-построительной технологии.

Из кувшина вытечь может только то, что было в нем. Раскраивая и перелицовывая весь мир по парадигме, типовой для античности, по шаблону рабовладельческого государства, Платон сам был продан в рабство.

Фридрих Ницше, создавший теорию безжалостного, бессовестного Сверхчеловека соответственно своему идеалу, поплатился еще дороже, долго и мучительно умирая в психиатрической больнице. А ведь как гениально предостерегал он других, - когда ты вглядываешься в пропасть, то пропасть тоже вглядывается в тебя [85, с. 302]. Увы, самая страшная пропасть - это пропасть бездуховности!

И Ч. Дарвин слишком пристально вглядывался в пропасть обезличенной, обездушенной - им обездушенной! - природы. И это тоже не могло остаться для него без последствий: "Ум мой превратился в какой-то механизм, перемалывающий большие коллекции фактов в общие законы, но почему эта способность вызвала атрофирование только той части мозга, от которой зависят высшие эстетические вкусы, я не могу понять... Утрата этих вкусов представляет утрату известной доли счастья и, может быть, вредно отражается на умственных способностях, а еще вероятнее - на нравственном характере, так как ослабляет эмоциональную сторону нашей природы" [33, с. 70].

Вайшнавы настаивали, - человек есть то, что он ест. Можно расширить это утверждение, - человек строит все свое существо из материалов внешнего мира, и если тело он создает из материи, то свою душу, психику он строит из восприятий, из эмоций.

А нынче не только пища, вода и воздух все больше и больше становятся искусственными, синтетическими, - всем нашим пяти чувствам приходится все чаще и чаще иметь дело с заменителями естественных качеств.

Механический соловей разве заменит живого соловья? И не случайно живая музыка природы делала человека благороднее, тоньше, возвышеннее, а нынешний лязгающий поп-арт преобразует божественно совершенное чудо природы в механическое чудовище цивилизации. Прав индейский вождь Сиэттл, - человек не может остаться человеком, если его лишат возможности слышать легкий шорох листвы, жалобный крик козодоя и спор лягушек ночью у пруда [126, с. 71]. Натуральный звук нужен для человеческого развития не меньше, чем натуральный сахар.

Опасность ведь не только в том, что заменители, эрзацы обжигают наше тонкое восприятие. Гораздо большая беда в том, что они отключают наши контакты с природой. После сахарина язык уже не будет раздражать своей назойливой неудовлетворенностью центральную нервную систему, и она успокаивается, не вопиёт, не посылает сигналы SOS, и смиряется с отсутствием нужного вещества.

А если организм не будет получать природную звуковую, световую, цветовую материю, он зачахнет и деградирует. Но как он может узнать о том, что ему чего-то не хватает, если у него сигнализация отключена? А ведь дело обстоит еще хуже - его рецепторы, перенасыщенные цифровым "звуком" (звукоподобием!), телевизионным "цветом" (тоже - обманом зрения!), докладывают, что нужных впечатлений избыток! И так же дело обстоит с запахом - косметика и парфюмерия отшибают напрочь потребность в натуральных запахах, и со вкусом (вкусовые добавки дарят гораздо более острые ощущения).

Человек заражается самой страшной болезнью - болезнью органов чувств. Как будто контакты перепаяли, и на плюс он реагирует как на минус, а на минус как на плюс. Детище технической цивилизации живет в мире иллюзий, оно удовлетворяется изощренно придуманными и искусно сконструированными подделками.

И чем дальше, тем больше оно строит себя из информации - объективного, то есть обезличенного, дегуманизированного, обесчеловеченного знания. И все те фильтры, через которые человек пропускает информацию внутрь своей личности, он изготовляет из той же внешней объективной информации, и она уже все больше и больше задерживает, не допускает до восприятия противоречащее исходным установкам настоящее человеческое знание. И чем более всеохватным становится мир объективной информации, тем больше он перекрывает все доступы к личностному познанию мира, другого человека, социума как сообщества не роботов, а людей.

Научно-технический прогресс полностью деформировал человеческую природу, он проник внутрь, в неподконтрольные сознанию глубины, на клеточный уровень, он изменил физиологию человеческую, преобразовал наше непосредственное восприятие, наши ощущения, ставшие уже ненатуральными, научно-механическими. И изучать нынешнего человека - значит, изучать естественного человека плюс ту техническую конструкцию, которая срослась с человеческой сущностью, переплелась с ней, неразрывно перемешалась. И организм человеческий стал нынче вовсе не организмом, это уже композиция "организм плюс механизм". Человек во многих своих качествах перестал быть самим собой, творением природы - он стал порождением научно-технического прогресса. И чего в нем больше, органического или механического? И как вычесть из полученной суммы механическую составляющую? И возможно ли это вообще?

Говорю студентам, человек не может изменяться вслед за техникой, темпы биологической эволюции и технического прогресса несопоставимы! Мы сможем, доказывают мне мои юные оппоненты. Пожалуй, вы правы, соглашаюсь я, но кем тогда вы становитесь? Да ясно кем, признаются и они, - мутантами...

Понятно, что на более поверхностном уровне, чем непосредственные ощущения, на уровне представлений о мире, отдельных понятий и целостных картин мира, моделей мира, искажения человеческой природы должны были стать - и стали! - несравненно более разительными. Поразительными то есть - поражающими, уничтожающими прежние, естественные связи между человеком и его природным и социальным окружением. Божественно неповторимый субъект уже и говорит строго и объективно, выражая свои мысли и эмоции в терминах науки, которая проникла в него до печенок.

Когда человек отдалился от живой природы, стал жить в искусственных условиях, стали повторяющимися, стандартными ситуации, до того всегда индивидуальные и неповторимые, возникли отражающие их застывшие льдины понятий в живом течении жизни, вслед за понятиями появились и приборы для регистрации стандартизированных явлений, и далее с необходимостью должен был появиться и роботизированный человек, приспособленный и к приборам, и к понятиям.

Одним из первых конструкторов биоробота стал Декарт, обративший внимание потомков на то, что сердце - это насос с клапанами, а легкие - два кузнечных меха: "Я предполагаю, что тело - не что иное, как статуя или земельный механизм, созданный Богом, и, следовательно, все функции, какие только можно вообразить, происходят от материи и зависят исключительно от расположения органов. Я прошу вас считать, что эти функции осуществляются в механизме естественным путем, от простого расположения его органов - точно так же, как движение часов или любого другого автомата происходит благодаря противовесам и колесам; так что в этих механизмах нельзя обнаружить никакой души - ни растительной, ни чувствующей, и никакого другого начала движения и жизни, кроме крови и духов" [111, с. 207].

Человека полностью разложили на органы и системы - в точности так же, как разбирают на детали любой достаточно сложный механизм, производя его деталировку. Мозг же был квалифицирован как вычислительная машина.

И это человек?

Знаменитый гуру XX века Георгий Гурджиев говорил, что "большинство людей не имеют души. Редко бывает, что у человека есть душа" [88, с. 312]. Тот, кого мы по привычке, механически, называем человеком - это почти всегда - машина. Чаще всего глубинная сущность человека никак не проявлена, господствует личность - набор личин, масок, социальных и прочих ролевых функций [31, с. 3, 5 и др.; 136, с. 25, 52 и др.] И трудно, невозможно оспорить это парадоксальное утверждение.

А может, Гурджиев просто Декарта начитался или Ньютона с Галилеем?

Начиналось все, конечно, с древних греков.

Уже со времен Сократа наука обратила на мир свое "око, в котором никогда не сверкало прекрасное безумие художнического вдохновения" [82, с. 121].

За что же он был приговорен к смерти? За развращение молодежи, за ниспровержение богов. Все последующее развитие человечества осудило судей Сократа, безоговорочно оправдав основоположника западной науки, культуры, всей европейской цивилизации. А может, стоит вернуться к пересмотру дела и проанализировать не только аргументы защиты, но и аргументы обвинения?

Что было до Сократа? Просто жизнь с ее радостями и разочарованиями, непонятная и непредсказуемая, и в этой своей загадочности и непостижимости сладкая и желанная. Очки, за которыми нет глаз, так оценил познание без восторга и благоговения Томас Карлейль [9]. Сократ расколдовал жизнь, лишил ее обаяния и притягательности тайны.

Рационализм объявил прежний мир нереальным - призрачным видением любовного опьянения [90, с. 413], что подтверждают и нынешние корифеи мировой психологии: "Гений греков означает прорыв сознания в материальность мира, посредством которого была обворована его изначальная сказочность" [154, с. 16].

Дезориентация молодежи, навязывание ее псевдоцелей, придумывание поиска какой-то неведомой до того рациональной истины вместо радостного слияния с естественным течением жизни, вот в чем виновен Сократ.

Каких же новых богов поставил он на место прежних? Ледяных идолов истины из царства Снежной королевы вместо живых, теплых и вовсе не безупречных богов-разрешителей, оправдывавших человеческие слабости, призывавших к опьянению в океане восторга и беззаботности. Религию прогресса, покорившую весь мир, основал Сократ. Подавившую не только радость жизни, но и саму жизнь на земле.

Всякое открытие порождает непредвиденные последствия. И вот какие последствия забывают упомянуть защитники Сократа: сведение жизнеощущения к рассудочности, отказ от страстей и от повиновения благотворным оплодотворяющим инстинктам, от стихийной дионисийской бурной радости, от стремления к самозабвению (какое же осмысленное понимание в экстазе?), апатия - ведь в буквальном смысле это греческое слово и означает "бесстрастность", неэмоциональное равнодушное восприятие.

Рационалистическая культура, бесстрастная наука порождают, стремятся породить и весьма преуспевают в этом, безграничную апатию, бедную ощущениями трезвость, ради спасения от которой нормальный человек вынужден бросаться в самые грубые чувственные наслаждения и возбуждать себя самыми сильнодействующими препаратами. Любое дело для европейца - серьезное дело, не допускающее эмоций, отодвигающее нормальные человеческие чувства на обочину жизни, предоставляющее для них только свободное от работы время. А в несвободное ты мыслящий робот или товаропроизводящий автомат.

Да, пожалуй, в любое время ты - раб дела. Попробуй только представить, что кто-то со стороны увидит тебя сидящим просто так, без дела! Как же, стыдно, надо хоть изображать какое-нибудь осмысленное занятие!

И мрачный трагический образ Мефистофеля в поэме И.В. Гете "Фауст" символизирует венец рассудочного познания, не подарившего его обладателю никакого счастья.

Олицетворением зла называли критики и знатоки скульптурный образ Мефистофеля, созданный М.М. Антокольским. По-иному истолковал замысел автора русский философ К.Д. Кавелин: "Его Мефистофель - тип человека, утратившего душевную жизнь, идеализм чувства, вследствие одностороннего развития исключительно объективного знания. ... Оттого он преждевременно состарился" [45, с. 479. Чем новым, неожиданным может порадовать душу этот познанный, предвычисленный мир? Ничем, от того и скука, от того и тоска.

Западная цивилизация стала одномерно рационалистической, запрограммированной и управляемой, сокрушенно констатирует после тщательных исследований идеологии развитого индустриального общества Герберт Маркузе [78].

Гипертрофированный рационализм задавил все "потусторонние" человеческие устремления - мечту, любовь, романтику, бескорыстный интерес; все возвышенное ушло ввысь, улетучилось, остались лишь трезвый расчет, калькуляция, выгода, материализм, потребительство. В конечном счете все это обернулось не только распадом души, но и разграблением нецивилизованных стран, природы, разрушением биосферы, отравлением окружающей среды. И не зря, видимо, В.В. Розанов назвал одну из своих работ "Средний европеец как орудие всемирного разрушения" [89, с. 489].

Истина ничем не укрыта, покровы на ваших глазах...

Что является общим для всего того, что мы числим по департаменту истины?

По-видимому, это совпадение чего-то с чем-то, соответствие чего-то чему-то - обычно совпадение наших предположений об устройстве мира с самим этим миром. И традиционным определением истины, идущим по крайней мере от Аристотеля, всегда было - veritas est adaeqatio rei et intellectus [142, с. 11] - истина есть адекватность вещи и интеллекта.

"Ложное мнение возникает не от взаимодействия ощущений и не в мыслях самих по себе, но от соприкосновения ощущения с мыслью, - утверждает Платон [95, с. 256]. - То, что прямо и непосредственно сопоставляет отпечатлеваемое и уже бывший отпечаток, - это истинное мнение, а криво и косвенно - ложное" [95, с. 254].

В общем, критерий позитивистский - подтверждение практикой, наблюдаемой действительностью, наблюдением. Но в самой науке, имеющей дело с природой, с техникой, такое отношение не считается нуждающимся в каком-либо более глубоком осмыслении. Ты вычислил на кончике пера расположение месторождения, задал точку для бурения, скважина на заданной глубине вошла в руду, все в порядке, твоя теория истинна. Должен был луч света искривляться гравитирующей массой, уловили во время затмения реальное смещение изображения, - теория относительности получила подтверждение, независимое от исходных посылок, истина найдена.

Но откуда могло у А.С. Пушкина взяться странное, непросвещенное заявление: "Нет истины, где нет любви"? [109, с. 327].

И если А.С. Пушкин в философии не авторитет, то вот позиция П.А. Флоренского: "Нет любви - значит, нет истины..." [141, с. 81]. "Только в любви мыслимо действительное познание Истины, а равно, что познание Истины обнаруживает себя любовью" [139, с. 235].

Но ведь то же самое утверждал и блаженный Августин: "Tantum cognoscitur, quantum diligitur" - мы познаём в той степени, в какой любим [58, с. 251]. То же у И.В. Гете, Леонардо да Винчи, Джордано Бруно...

Какое же отношение имеет истина к любви?

Разделение моего "Я" и мира для Запада и нераздельность мира и "Я" для Востока - вот в чем истоки всего-всего дальнейшего, и проблемы истины в том числе. Соединяет же любовь.

Согласно отцу Павлу Флоренскому, истина этимологически - естина, то что есть [77, с. 231]. То же у Г. Маркузе: verum est id, quod est - истина есть то, что есть [78, с. 174].

И понятно, почему к проблеме истины так неразделимо близка проблема существования в математике. Изначально, по Беркли, если фактически все наше знание основывается на восприятии, на ощущении, то утверждение, что вещи действительно существуют, становится бессмысленным. Когда восприятия даны, то уже нельзя провести никакого различия, существуют вещи или не существуют. Поэтому существование и ощущение - одно и то же [23, с. 45].

Но если существовать - значит, быть воспринимаемым органами чувств, то в каком смысле тогда существуют мнимые единицы, квартернионы, нецелые степени и прочие монстры математики? Потому и выплыли на свет божий критерии существования, оправдывающие задним числом право на жизнь уже родившихся незаконных детей, конструктов, деталей строительных лесов физической теории, которым ничего в видимом, воспринимаемом мире не соответствует: "Существовать - значит, быть построенным". А далее появились уже и троюродные братья материальных объектов, те, которые и не построены даже, а введены явочным порядком для спасения теории от угрожавшего ей логического противоречия: "Существовать значит быть свободным от противоречий" [105, с. 482].

Все это безоговорочно справедливо для того мира, который находится вне меня, который зарождается, развивается, исчезает независимо от меня. Но если мир един, и субъект не отделен от объекта, то что же тогда истина, если она все-таки совпадение? Что с чем совпадает и где критерий?

"Внешние объекты представляются нам только как видимости. Поэтому относительно них у нас есть скорее мнения, чем знания. Различия в мире видимостей важны только обыкновенным и практическим людям. Наши вопросы относятся к идеальной реальности, которая лежит за видимостью. Каким образом ум воспринимает эти идеи, и занимается ли рассудок, подобно чувству, объектами, внешними ему самому? Какую уверенность можем мы тогда иметь, что наше восприятие непогрешимо? Воспринимаемый объект будет тогда чем-то отличным от воспринимающего его ума. И мы будем иметь образ вместо реальности. Но было бы чудовищно поверить даже на мгновение, что ум не способен воспринимать идеальную истину так, как она есть, и что у нас нет уверенности и реального знания относительно мира разума. Из этого следует, что эта область истины не может быть исследуема, как вещь внешняя нам и поэтому только несовершенно познаваемая. Она внутри нас. И в этой области созерцаемые объекты и то, что созерцается, тождественно - и то и другое есть мысль. Субъект не может познавать объект, отличный от себя. Мир идей лежит внутри нашего разума. Поэтому истина не есть совпадение нашего восприятия внешнего объекта с самим объектом. Это есть совпадение ума с самим собой. Поэтому сознание есть единственное основание достоверности. Ум есть свой собственный свидетель. То, что выше его, рассудок видит в себе, как свой источник, и то, что ниже его, он тоже видит в себе", - таковы парадоксальные высказывания на тему истины Плотина в его письме к Флакку [135, с. 168].

Но парадоксальными они кажутся только до тех пор, пока мы не подвергнем их пристальному анализу. Чтобы согласиться с Плотином, вовсе не надо отказывать внешнему миру в независимом от человека существовании. Он существует и без нас, но упорядочиваем его именно мы, набрасывая на него координатную сетку понятий и схем, сконструированную нами в соответствии с нашими человеческими целями.

Можно сказать, что мнимыми единицами, искусственными объектами являются и все "естественные" объекты. Если любая фигура в математике определяется как множество точек, то точки существуют и без нас, а организуем их в множество мы сами. К тому же выводу подталкивает и глубинный смысл слова "определение". Вычленяем фигуру, выделяем ее из неструктурированного пространства мы, ограничивая по своему произволу ту часть пространства, которая нас интересует, налагая пределы ее распространению.

Например, слои земные, "как они есть", не существуют; для меня может быть важным их цвет, и тогда я выделяю их по цветовым характеристикам; возможно, что меня больше интересует их плотность, и тогда я выделю их в том же самом скальном обнажении совсем по-другому. И если мои подразделения будут противоречить общепринятым, то ведь и эти "общепринятые" тоже когда-то кем-то были приняты, какими-то личностями с их собственными индивидуальными интересами и предпочтениями.

"Натуралисты убедились в существовании эволюции только тогда, когда Дарвин показал, как она осуществляется. Лучшим тому доказательством может служить обращение такого передового и свободного от предрассудков мыслителя, каким был Ляйель: - доводы Ламарка не убедили его потому именно, что ламарково объяснение самого процесса его не удовлетворило" [131, с. 23-24].

Истина - вовсе не совпадение твоего предположения о мире с действительным миром, а просто совпадение того, что построил ты, с тем, что было построено до тебя и узаконено, встроено в общественно признанную конструкцию. И если твои соображения находятся в твоей голове, то не намного менее очевидно и то, что и общественно признанные ментальные конструкции должны вместиться в твою же голову, чтобы ты смог сравнить те и другие, свои субъективные, ни для кого не обязательные, и чужие социально значимые.

Но продолжим чрезвычайно выразительную цитату Плотина: "Познание имеет три степени - мнение, знание и просветление. Средство или орудие первого есть чувство; второго - диалектика; третьего - интуиция. Рассудок я подчиняю интуиции. Это есть абсолютное познание, основанное на тождестве познающего ума с познаваемым объектом...

Обязанность рассудка различать и определять границы. Поэтому бесконечное не может быть поставлено в ряду его объектов. Ты можешь воспринять бесконечное только способностью выше рассудка, вступив в состояние, в котором ты перестаешь быть конечным самим собой, - и в котором с тобой сообщится божественная сущность. Это есть экстаз. Это освобождение твоего ума от его конечного сознания. Только подобное может воспринять подобное. И когда ты таким образом перестанешь быть конечным, ты станешь одним с бесконечным. Приводя свою душу к ее высшему простейшему Я, к ее божественной сущности, ты реализуешь это единство - это тождество...

Все, что клонится к очищению и возвышению ума, поможет тебе в этом достижении и облегчит приближение и совершение этих счастливых моментов. Поэтому есть различные дороги, которые могут привести к этому. Любовь к красоте, которая возвышает душу поэта; благоговение перед Единым и путь науки, который составляет гордость философа; любовь и молитвы, в которых набожная и горячая души стремятся к совершенству в своей моральной истине. Это все великие пути, ведущие к высотам, находящимся далеко над действительностью и разделенностью, к тем высотам, где мы стоим в непосредственном присутствии Бесконечного, которое сияет, как будто из глубины духа" [135, с. 168].

Итак, при нахождении истины совпадает внутреннее с внутренним же, по Плотину, который, не случайно, ввел и термин экстаз, выход за пределы себя, избавление от замкнутости собственного Я. Происходит преодоление своего внутреннего раздвоения, шизофрении, внутренней разделенности, исцеление, восстановление внутренней целостности. "При всякой попытке создавать непременно ложные мысли и непременно ложно соединять их разум почувствует нестерпимое страдание... Напротив, создание истинных мыслей и соединение их в правильную систему всегда доставляло и доставляет разуму величайшее наслаждение, и оно тем выше становится, чем ближе построяемое им к чистой и безупречной истине..." [115, с. 167]. И вот оно - соединение, совокупление режущих душу осколков твоей божественно совершенной сущности, мгновенная вспышка радости, счастья, наслаждение нирваны, по сравнению с которым даже сексуальный экстаз покажется убогим и тусклым: "Эврика! Мгновенье, тебе я рад, остановись!" Ведь и само слово "счастье" производно от части, это восторг от воссоединения части с целым.

Примерно так же понимают прозрение, инсайт великие мыслители и на Западе, и для них это мгновенные озарения, не поддающиеся никакому рациональному толкованию, вспышки внезапного нисхождения истины. Пришло, осенило, что-то не вполне вразумительное произносят страдательные объекты великих озарений. "Доказывают при помощи логики, находят при помощи интуиции", - говорит Анри Пуанкаре [106, с. 464].

Итак, окончательно, истина - совпадение умозрительной конструкции с внешним миром, при признании разделенности Я и мира, или же восстановление внутренней целостности, достижение гармонии в душе, при признании нераздельного единства мира и моего Я.

Истину человек постигнет, когда он "доведет духовное сосредоточение до такого чистого единства, в котором уже не будет никакого раздвоения, тогда он весь сольется воедино с Божеством", после чего "он ниспадает опять в состояние раздвоения, раздвоенного созерцания, отличающего объект от субъекта" [97, с. 206] "Что единое по числу и тождественное по существу начало присутствует везде и во всей целости, ... возникает в нас и присуще нам прежде всего прочего, даже прежде положения, гласящего, что все стремится к Благу, ибо само это положение истинно лишь при том условии, что все существа нуждаются в единстве, стремятся к единству и единство образуют" [97, с. 245].

Философию Плотина относят к неоплатонизму, хотя Платон, при всем его идеализме, со всеми идеями и эйдосами, несомненный рационалист, а Плотин, со всеми его собственными признаниями в платонизме и объемными заимствованиями из Платона, классический мистик, даже "величайший мистический философ человечества" [97, с. 3]. От Плотина ведет прямой путь к исламскому суфизму [7, с. 496-499], а от Платона дороги к восточной мистике нет и не может быть. Платон занимается конструированием мира с помощью холодного разума, а Плотин ничего не строит, он проповедует восхождение к Первоначалу, к любви, к Благу, он призывает к отказу от рефлексии, от дискурсивного расчленяющего познания, превращающего единство во множественность.

Да, Платон сам прекрасно описывает экстаз, вспомнить хотя бы его диалог "Ион" [75, с. 203-204], он знает все об экстазе, но познал ли он сам экстаз?

Плотин, как и Платон, оказался способным нырнуть в океанские глубины эволюционного знания, но сумел проникнуть гораздо ближе к сокровищнице той эпохи, когда объект не был отделен от субъекта, человек от мира, бог от человека, материя от духа, истина от любви, любовь от жизни, и когда Европа еще не стала Западом. "Как ни громадна вселенная, и сколь ни велико в ней разнообразие, но всеобъемлющей силой Души она содержится в единстве, и весь этот мир, благодаря Душе, есть божество, как равно солнце и все звезды - божества, да наконец и мы, люди, по той же причине представляем собою нечто божественное (с. 125) ...Дух есть сама истина, насколько под истиной следует понимать не ту, которая согласуется с чем-то другим, а ту, которая согласна сама с собой (с. 171) ...Только тогда, с верою, что в этом единении найдет она высшее блаженство, Душа способна будет погрузиться в глубины божественного до такой степени, чтобы быть не только простым созерцателем, но также и предметом, достойным созерцания (с. 207) ...Некоторое подобие этого столь полного единения представляет собой и земная взаимная любовь, насколько питающие такую любовь тоже рады бы слиться в одно существо (с. 309) ...Дух любящий, ... когда он находится в этом состоянии, когда, упиваясь нектаром, преисполненный любви, теряет рассудительность, то весь отдается этому блаженству до пресыщения, предпочитая это нетрезвое состояние состоянию трезвой, важничающей рассудительности" (с. 311) И наконец, - состояние множественности порождает неудовлетворенность, ощущение нехватки: "Все, что не есть единое, но многое, есть так же недостающее, нуждающееся" (с. 361) [97].

"Объективный идеализм" Платона, равно как и трансцендентальная философия Канта, без большого труда сводимы к процедурно-алгоритмическому подходу современной науки: всего три шага - обобщение, абстрагирование, идеализация - и ты уже за горизонтом любой реальности, рассуждай, вычисляй, оперируй с удобными для этих операций, специально для них созданными объектами, чтобы потом диктовать свысока, из идеального мира свою волю тем, кто остался там, на земле, в мрачной пещере, в которую проникают лишь тени созданных тобой идей и трансценденций. Философию Плотина ни к каким алгоритмам и логическим процедурам не сведешь. Плотин гораздо понятнее любому шаману, йогу и магу, чем какому угодно гению западной науки. Без Платона невозможны Галилей, Декарт, Ньютон, Пуанкаре и Эйнштейн, он им необходим ничуть не меньше, чем Аристотель, но к чему им был бы нужен Плотин? Никакой пользы от Плотина для западной науки, окромя помехи.

Verum, veritas - истина - не случайно это латинское слово близко по звучанию к русскому "вера, верить", оно имеет тот же самый корень и означает "то, чему можно верить". И антипод истины - ложь, то есть то, чему нельзя верить, обман. И глубинный смысл всех странных, не позитивистских, определений истины становится прозрачно ясным, - разве можно не верить Духу, любви, Благу, единству? В позитивизме же верить можно только тому, что доказано. Или еще одно нестандартное определение, вписывающееся в этот ряд: "Истина - это то, от чего совесть может пребывать в мире" [32, с. 48].

Западное мышление, указывает М. Хайдеггер, переводило греческое слово ta aletheia, несокрытое, как veritas - истина. Но можно ведь взять его и в буквальном смысле, тогда и получится, что истина ничем не укрыта, покровы на ваших глазах.

Почему именно у М. Хайдеггера удается найти и постановки, и решения, и истоки, и отдаленные последствия? Очевидно, потому что именно он установил причины "заката Европы" в разделении субъекта и объекта, произведенном поэмой Парменида, чем и была предопределена атомная катастрофа двадцать пять веков спустя, и потому что именно он "больше верил в социализм, чем в американизм", и потому что именно он выступил против "биологизации человека" З. Фрейдом, и потому что именно он заявил, что "наука не мыслит, поскольку ее путь и средства таковы, что она не может мыслить", и потому, что не кто иной, как М. Хайдеггер, признал путь западной цивилизации ошибочным.

Именно у М. Хайдеггера главная категория философии - Dasein, которое расшифровывается и как Da-Sein (Здесь-Бытие), и в этом восточная категория "здесь и сейчас", и как das Eins (единое), и отсюда прямая линия к Плотину, соловьевской софийности и Всеединству.

Но если истина есть "несокрытое", то в чем проблема? А в том, что несокрытой она была для любого человека до и вне западной цивилизации. Что же закрывает истину цивилизованному человеку? "Дневное сознание" - рационализм.

"Отныне истина должна обитать лишь в самых отцветших и отдаленных общих положениях, в пустой шелухе неопределенных слов, как в паутине, - и возле такой "истины" сидит философ, тоже бескровный, как абстракция, и весь затканный формулами" [84, с. 228-229].

В те времена, когда объект еще не был отделен от субъекта, и на земле царило Всеединство, а не множественность, доминировала соединяющая любовь, а не разделяющая ненависть, и стремление к Благу, блаженству никак не были связаны ни с материализмом, ни с потребительством, - в ту эпоху признание истиной и несокрытого, и любви, и естины не заключало в себе никаких противоречий.

Все изменилось с переходом к эпохе рационализма и отделения субъекта от объекта.

Пергаменты не утоляют жажды.

Ключ мудрости не на страницах книг.

Кто к тайнам жизни рвется мыслью каждой,

В своей душе находит их родник [28, с. 307].

Жажда знания, бегство от авидьи, незнания, стремление к нирване, блаженству познания не могут проистекать из рационализма, из пергаментов, прав Гете, это жажда познания бесконечного, - мистический импульс. Не вещами измеряем мы истину, а своим Я, снова возвращаемся мы к Протагору. Единственное же человеческое свойство, без которого человек перестает быть человеком - стремление к воссоединению с Абсолютом, Всеединством. От того и кризис, что человек был лишен своего главного атрибута.

Выводы по главе 2

Европейская теория познания столь конструктивна, что утверждение "наука стала производительной силой" недостаточно полно характеризует стиль жизни западной цивилизации. Гносеология на Западе практически стала онтологией. Познанное воплощается в реалии жизни настолько неотвратимо, что познать практически означает построить.

Фрагмент бытия, оказавшийся наиболее пригодным для конструктивного познания, был гипертрофированно развит в ущерб прочим компонентам первозданного мира природы. Произошла рационализация, геометризация, механизация среды обитания человека.

Новая сфера жизни, окружившая человека, привела, в свою очередь, к преимущественному развитию таких человеческих качеств, которые позволили ему наилучшим образом вписаться в эту новую окружающую материальную, интеллектуальную и духовную среду.

Главным рубежом, перейдя который, человек был вынужден необратимо двигаться по пути конструктивизма, стало отделение субъекта от объекта, выделение человеческого Я из гармонии Всеединства.

Литература

1. Аврелий Августин. Исповедь // Августин Аврелий. Исповедь. П. Абеляр. История моих бедствий. М., 1992.

2. Аристотель. Метафизика // Соч.: В 4 т. М., 1976. Т. 1.

3. Аристотель. О душе // Соч.: В 4 т. М., 1976. Т. 1.

4. Асмус В. Трактат о душе // Аристотель. Соч.: В 4 т. М., 1976. Т. 1.

5. Беркли Дж. Сейрис, или цепь философских размышлений и исследований, касающихся достоинств дегтярной настойки и разных других предметов // Сочинения. М., 1978.

6. Бернал Дж. Наука в истории общества. М., 1956.

7. Бертельс Е.Э. Из очерка "Происхождение суфизма и зарождение суфийской литературы" // Суфии. М., 2001.

8. Блок А. А. Народ и поэт // Стихотворения и поэмы. М., 1975.

9. Булгаков С.Н. История социальных учений в XIX веке. М., 1913.

10. Булгаков С.Н. Философия хозяйства. М., 1990.

11. Бунге В. Теоретическая география. М., 1967.

12. Бэкон Ф. Новый органон. Л. 1935.

13. Вавилов С.И. Исаак Ньютон. М., 1961.

14. Винер Н. Кибернетика или управление и связь в животном и машине. М., 1968.

15. Воробьев Н.Н. Развитие науки и теория игр. Исследование операций. М., 1972.

16. Гадамер Г.-Г. История понятий как философия // Актуальность прекрасного. М., 1991.

17. Гадамер Г-Г. Семантика и герменевтика // Актуальность прекрасного. М., 1991.

18. Галилей Г. Диалог о двух главнейших системах мира Птолемеевой и Коперниковой. М.-Л., 1948.

19. Галилей Г. Пробирных дел мастер. М., 1987.

20. Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка. М., 1998.

21. Гегель Г.В.Ф. Наука логики. М., 1971. Т. 2.

22. Гегель Г.В.Ф. Философия природы // Энциклопедия философских наук. М. 1975. Т. 2.

23. Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. М., 1990.

24. Геология и математика. Новосибирск, 1967.

25. Гераклит // Досократики. Минск, 1999.

26. Гете И.В. Из афоризмов и высказываний // Избранные сочинения по естествознанию. М.-Л., 1957.

27. Гете И.В. К учению о цвете // Избранные сочинения по естествознанию. М.-Л., 1957.

28. Гете И.В. Фауст // Стихотворения. Фауст. М., 1997.

29. Головкинский Н.А. О пермской формации в центральной части Камско-Волжского бассейна // Материалы для геологии России. СПб., 1869.

30. Губерман Ш.А. Неформальный анализ данных в геологии и геофизике. М, 1987.

31. Гурджиев Г. Беседы с учениками. Киев, 1992.

32. Гурджиев Г.И. Встречи с замечательными людьми. М., 1994.

33. Дарвин Ч. Автобиография // Ч. Дарвин. Происхождение видов. М., 1952.

34. Дарвин Ч. Воспоминания о развитии моего ума и характера (автобиография). Дневник работы и жизни. М., 1957.

35. Декарт Р. Рассуждение о методе с приложениями: Диоптрика. Метеоры. Геометрия. М., 1953.

36. Декарт Р. Из письма к К. Гюйгенсу // Г.Я. Стрельцова. Паскаль. М., 1979.

37. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1979.

38. Досократики. Минск, 1999.

39. Достоевский Ф.М. Записки из подполья // Собр. соч.: В 12 т. М., 1982. Т. 2.

40. Еганов Э.А. О выделении объектов исследования в геологии // Пути познания Земли. М., 1971.

41. Ибн-Сина. Даниш-намэ. Книга знаний. Сталинабад, 1957.

42. Ивин А.А. Основания логики оценок. М., 1970.

43. Идрис Шах. Суфизм. М. 1994.

44. Иовский А. Опыт руководства к познанию внутреннего строения и образования земного шара. М., 1828.

45. Кавелин К.Д. Наш умственный строй. М., 1989.

46. Канаев И.И. Гете-натуралист // И.В. Гете. Избранные сочинения по естествознанию. М.-Л., 1957.

47. Кант И. Критика практического разума // Собр. соч.: В 6 т. М., 1965. Т. 4. Ч. 1.

48. Кант И. Критика чистого разума. Ростов-на-Дону, 1999.

49. Капица П.Л. Профессор и студент // Эксперимент. Теория. Практика. М., 1977.

50. Клайн М. Математика. Поиск истины. М., 1988.

51. Койре А.В. Галилей и Платон // Очерки истории философской мысли. М., 1985.

52. Койре А. Ньютон и Декарт // Очерки истории философской мысли. М., 1985.

53. Койре А. От мира "приблизительности" к универсуму прецизионности // Очерки истории философской мысли. М., 1985.

54. Коптюг В.А. Наука спасет человечество. Новосибирск, 1997.

55. Косыгин Ю.А. Человек и вселенная. Хабаровск, 1993.

56. Косыгин Ю.А., Воронин Ю.А., Соловьев В.А. Опыт формализации некоторых тектонических понятий // Геология и геофизика. 1964. № 1.

57. Косыгин Ю.А., Соловьев В.А. Проблема усовершенствования геологического языка и "математизация" геологии // Известия АН СССР. Серия геологическая. 1967. № 11.

58. Краткая философская энциклопедия. М., 1994.

59. Ксенофан // Досократики. Минск, 1999.

60. Курант Р., Роббинс Г. Что такое математика? Элементарный очерк идей и методов. М., 1967.

61. Лайель Ч. Руководство к геологии, или древние изменения Земли и ее обитателей, по свидетельству геологических памятников. СПб., 1866.

62. Лайель Ч. Основные начала геологии или новейшие изменения Земли и ее обитателей. М., 1866.

63. Ларуш Л. Вы на самом деле хотели бы знать все об экономике? М., 1992.

64. Лейбниц Г.В. Новые опыты о человеческом разуме. М.-Л. 1936.

65. Ломоносов М.В. О слоях земных // Сочинения. М.-Л., 1954. Т. 5.

66. Лосев А.Ф. Античная философия и общественно-исторические формации // Философия. Мифология. Культура. М., 1991.

67. Лосев А.Ф. Диалектика мифа // Философия. Мифология. Культура. М., 1991.

68. Лосев А.Ф. Платоновский объективный идеализм и его трагическая судьба // Философия. Мифология. Культура. М., 1991.

69. Лосев А.Ф. Античный космос и современная наука // Бытие. Имя. Космос. М., 1993.

70. Лосев А.Ф. Ранние диалоги Платона и сочинения платоновской школы // Платон. Диалоги. М., 1998.

71. Лосев А.Ф. Вводные замечания // Платон. Федон, Пир, Федр, Парменид. М., 1999.

72. Лосев А.Ф. Примечания // Платон. Федон, Пир, Федр, Парменид. М., 1999.

73. Лосев А.Ф. Примечания // Платон. Филеб, Государство, Тимей, Критий. М., 1999.

74. Лосев А.Ф. История античной эстетики. Ранняя классика. М., 2000.

75. Лосев А.Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон. М., 2000.

76. Лосев А.Ф. История античной эстетики. Ранний эллинизм. М., 2000.

77. Лосский Н.О. История русской философии. М., 1991.

78. Маркузе Г. Одномерный человек. М., 1994.

79. Моуэт Ф. Не кричи: "Волки!" М., 1993.

80. Никитин Е.П. Объяснение - функция науки. М., 1970.

81. Ницше Ф. Воля к власти. (Б/м), 1994.

82. Ницше Ф. Рождение трагедии, или эллинство и пессимизм // Фридрих Ницше и русская религиозная философия. Минск, 1996. Т. 2.

83. Ницше Ф. Сумерки кумиров, или как философствовать молотом // Фридрих Ницше и русская религиозная философия. Минск, 1996. Т. 2.

84. Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху Греции // Фридрих Ницше и русская религиозная философия. Минск. 1996. Т. 2.

85. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Сочинения в двух томах. М., 1997. Т. 2.

86. Новик И.Б. О моделировании сложных систем. М., 1965.

87. Ньютон И. Математические начала натуральной философии. М., 1989.

88. Ошо. Мудрость песков // Пока вы не умрете. Мудрость песков. М., 1994.

89. Палиевский П.В. Розанов и Флоренский // Флоренский П.А.: pro et contra. СПб., 1996.

90. Парменид // Досократики. Минск, 1999.

91. Платон. Лахет // Диалоги. М., 1998.

92. Платон. Пир // Федон, Пир, Федр, Парменид. М., 1999.

93. Платон. Федон // Федон, Пир, Федр, Парменид. М., 1999.

94. Платон. Софист // Федон, Пир, Федр, Парменид. М., 1999.

95. Платон. Теэтет // Федон, Пир, Федр, Парменид. М., 1999.

96. Платон. Тимей // Филеб, Государство, Тимей, Критий. М., 1999.

97. Плотин. Эннеады. Киев, 1995.

98. Полак Л.С. Предисловие // И. Ньютон. Математические начала натуральной философии. М., 1989.

99. Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983.

100. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. М., 1986.

101. Пуанкаре А. Наука и гипотеза. СПб., 1906.

102. Пуанкаре А. Ценность науки. М. 1906.

103. Пуанкаре А. Наука и метод. Одесса, 1910.

104. Пуанкаре А. Последние мысли. Петроград, 1923.

105. Пуанкаре А. Наука и метод // О науке. М., 1990.

106. Пуанкаре А. Ценность науки // О науке. М., 1990.

107. Пушкин А.С. К переводу Илиады // Собр. соч.: В 5 т. СПб., 1993. Т. 1.

108. Пушкин А.С. Езерский // Собр. соч.: В 5 т. СПб., 1993. Т. 2.

109. Пушкин А.С. Александр Радищев // Собр. соч.: В 5 т. СПб., 1994. Т. 5.

110. Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. Т. 1. Античность. СПб., 1994.

111. Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. Т. 3. Новое время. СПб., 1996.

112. Резяпов Дм. Все тайное... // Первокурсники о науке и жизни. Хабаровск, 2000.

113. Рид К. Гильберт. М., 1977.

114. Роджерс Э. Физика для любознательных. М., 1970. Т. 1. Т. 2.

115. Розанов В.В. О легенде "Великий инквизитор" // О Великом Инквизиторе. М., 1992.

116. Розенталь М. Предисловие // Гегель Г.В.Ф. Наука логики. М. 1970. Т. 1.

117. Рузавин Г.И. Гипотетико-дедуктивный метод // Логика и эмпирическое познание. М., 1972.

118. Салин Ю.С. Конструктивная стратиграфия. М., 1979.

119. Салин Ю.С. Стратиграфическая корреляция. М., 1983.

120. Салин Ю.С. Основные геометрические модели геологии // Тихоокеанская геология. 1983. № 1. № 2. № 3.

121. Салин Ю.С. Стратиграфия: порядок и хаос. Владивосток, 1994.

122. Салин Ю.С. Иная цивилизация. Хабаровск, 1996, 1997. Вып. 1. Вып. 2.

123. Свинцицкий В.Н. Концепция "физиологии активности" как предпосылка теоретизации физиологического знания // Вопросы философии. 1972. № 6.

124. Севастьянов А. Геология, или наука о горах и горных породах. СПб., 1810.

125. Секст Эмпирик. Сочинения в двух томах. М., 1978. Т. 1. Т. 2.

126. Сиэтл, вождь. Послание // Думая как гора. М., 1992.

127. Соколов Д.И. Руководство к геогнозии. СПб., 1842.

128. Спенсер Г. Нелогическая геология // Собр. соч. СПб., 1866. Т. 3.

129. Стратиграфия и математика. Хабаровск, 1974.

130. Тахо-Годи А.А. Примечания // Платон. Диалоги. М. 1998.

131. Тимирязев К.А. Значение переворота, произведенного в естествознании Дарвином // Дарвин Ч. Происхождение видов. М., 1952.

132. Толстой Л.Н. О жизни // Собр. соч.: В 22 т. М., 1984. Т. 17.

133. Томсон Д. Дух науки. М., 1970.

134. Тютчев Ф.И. Silentium // Русская звезда. М., 1993.

135. Успенский П.Д. Tertium organum. СПб., 1992.

136. Успенский П.Д. В поисках чудесного. СПб., 1994.

137. Ушинский К.Д. Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии. Т. 1. Т. 2 // Педагогические сочинения. М., 1990. Т. 5. Т. 6.

138. Фейнман Р. Характер физических законов. М., 1968.

139. Феодор, еп. Рец. на книгу "О духовной Истине. Опыт православной теодицеи" // П.А. Флоренский: pro et contra. СПб., 1996.

140. Франкфорт Г., Франкфорт Г.А., Уилсон Дж., Якобсен Т. В преддверии философии. М., 1984.

141. Фудель С.И. Об о. Павле Флоренском (1882-1943) // П.А. Флоренский: pro et contra. СПб., 1996.

142. Хайдеггер М. О сущности истины // Разговор на проселочной дороге. М., 1991.

143. Чаадаев П.Я. Философические письма. Письмо четвертое // Избранные сочинения и письма. М., 1991.

144. Чаадаев П.Я. Философические письма. Письмо пятое // Избранные сочинения и письма. М., 1991.

145. Чаадаев П.Я. Философические письма. Письмо седьмое // Избранные сочинения и письма. М., 1991.

146. Шиллер Ф. В чем состоит изучение мировой истории и какова цель этого изучения? // Исторические работы. 1937. Сочинения. Т. 7.

147. Шпенглер О. Закат Европы. Новосибирск, 1993.

148. Штофф В.А. Моделирование и философия. М., 1966.

149. Эйнштейн А. Физика и реальность. М., 1965.

150. Энгельгардт А.Н. Из деревни. 12 писем: 1872-1887. М., 1987.

151. Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1987.

152. Эпихарм // Досократики. Минск, 1999.

153. Эшби У. Система и информация // Вопросы философии, 1964. № 3.

154. Юнг К.Г. Предисловие // Дзэн-буддизм. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма. Кацуки С. Практика Дзэн. Бишкек. 1993.

155. Bergman Torbern. Physikalische Beschreibung der Erdkugel auf Veranlassung der cosmographischen Gesellschaft. Greifswald, 1791.

156. Fenton C.L. and Fenton M.A. The Story of the Great Geologist. Garden City, New York. 1945.

157. Fitton W.H. Notes on the History of English Geology // The London and Edinburgh Philosophical Magazine and Journal of Science. 1832. Vol. 1.

158. Guettard M. Memoire & Carte mineralogique sur la nature & la situation des terreins qui traversent la Franse & l' ?Anglettere // Histoire de l' Academie Royale des Sciences. Annee M.DCCXLVI. A Paris. De l' Imprimerie Royale M.DCCLI.

159. Haarman E. Erinnerung an Werner // Geologishe Rundschau. 1939. 30.

160. Jameson R. On Colouring Geognostical Maps // Memoirs of the Wernerian Natural History Society. Edinburgh, London, 1811. Vol. 1.

161. Keferstein Ch. Geschichte und Litteratur der Geognosie. Halle, 1840.

162. Push G.G. Geognostisher Katechismus oder Anweisung zum praktischen Geognosiren. Freiberg, 1819.

163. Reuss F.A. Lehrbuch der mineralogy. Dritten Teils zweyter Band (Lehrbuch der Geognosie). Leipzig, 1805.

164. Salin Yu.S. Basic Geometrical Models in Geology: Werners Topological Model // Journal of the International Association for Mathemathical Geology. 1985. № 5.

165. Steiner W. Zur Geschichte der geologischen Karte // Zeitschrift fur angewandte Geologie. 1957. Heft 8/9.

166. Wagenbreth O. Abraham Gottlob Werner und Hoeepunkt des Neptunistenstreites um 1790 // Freiberger Forschungshefte. Kultur und Technik. Berlin, 1955.

167. Werner A.G. Kurze Klassification und Beschreibung der verschiedenen Gebiergsarten von A.G. Werner. Dresden, 1787.

168. Werner A.G. Neue Theorie von der Entstehung der Gange mit Anwendung auf den Bergbau besonders den freibergischen von Abraham Gottlob Werner. Freiberg, 1791.

169. Werner A.G. Allgemeine betrachtungen uber den festen Erdkoerper // Auswahl aus den Schriften der unter Werners Mitwirkung gestifteten Gesellschaft fur Mineralogie zu Dresden. Leipzig, 1818.

Дальше

Оформление - Julia
наполнение - Салина Е.Ю. и Салин М.Ю.
автор материалов - Салин Ю.С.