Salin.Al.Ru
Биография
Публицистика
Беллетристика
Учебная литература
Наука
Фотоработы
КАТЕГОРИЯ ВРЕМЕНИ:
КОНСТРУКТИВИЗМ В НАУКЕ И ОТЛОЖЕННОЙ ЖИЗНИ
Весь комплекс нынешних противоречий и трудностей проявляется в любой из сфер интеллектуально-духовной деятельности. Но особенно показательна судьба категории времени, так как к чему бы мы ни обратились в жизни человека, социума и природы, везде время играет ключевую роль. Так вот, всегда ли мы имеем в виду одно и то же, когда произносим слово "время", не происходит ли подмены понятия при использовании одного и того же термина? Особенно большие сомнения возникают, когда знакомишься с достижениями науки в исследовании этой категории. Ведь предназначение и смысл времени очевидно различны, решаем мы внутренние задачи науки, выясняем ее связи с жизнью или занимаемся своими житейскими делами. Нет ли опасности утраты чего-то очень важного для человеческой личности, когда все, что было в наших представлениях расплывчатым и туманным, становится в научных понятиях строгим и точным?

Время в науке

Мой профессиональный интерес к категории времени сложился сразу же, как только я начал вникать в философские проблемы естествознания.

Геология - наука прежде всего историческая. Геолог, по словам Ж. Кювье, - антикварий нового порядка [49, с. 630]. И потому главнейшую роль в науке о земных недрах играет категория времени. С временными понятиями и пришлось иметь дело при подведении прочного логического фундамента под традиционную геологию.

Главную болевую точку в науке о земных недрах не понадобилось искать долго. Геологи не дали строгих определений понятия возраста. Именно отсутствие такого определения - основная причина существующих противоречий и путаницы, а вовсе не недостаток фактического материала, как обычно утверждается. Чтобы данное понятие имело смысл не только в умозрительных моделях, но и могло быть использовано в практических операциях, в определении должен быть указан способ установления возрастных отношений - одновозрастности и разновозрастности - по наблюдаемым фактам.

Достаточно неожиданным выглядит неблагополучие физики в тех же вопросах вплоть до первой четверти XX века. Требованию выводимости из наблюдений не отвечало и понятие физической одновременности. Теория относительности возникла из постановки самоочевидного вопроса: а что мы измеряем, когда говорим об одновременности разноместных событий? Как писал академик Л.И. Мандельштам, именно в определении понятия одновременности "заключается гвоздь всей теории относительности. Если здесь достичь понимания, то все остальное становится просто само собой понятным, и трудности там скорее лишь формально-математические" [23, с. 187].

В геологии такое же ключевое значение приобрела проблема одновозрастности разноместных геологических объектов. Если бы понятие одновозрастности отвечало условию операциональной определенности, однозначной выводимости из наблюдений, то правильность или неправильность любого конкретного результата всегда могла бы быть проверена путем его подведения под определение одновозрастности.

В современной геологии господствует точка зрения, согласно которой временные характеристики существуют независимо от нас, от наших целей и измерительных возможностей. Но как же тогда они могут быть выявлены, откуда вообще могло появиться мнение об их существовании?

В эпоху Ньютона также допускалось, что любые реальные физические процессы могут лишь верно или неверно отражать "истинное" время, существующее независимо от процессов. "Абсолютное, истинное, математическое время само по себе и по самой своей сущности, без всякого отношения к чему-либо внешнему, протекает равномерно" [29, с. 30].

Таким же абсолютным было и пространство Ньютона.

"Возможно, что не существует (в природе) такого равномерного движения, которым время могло бы измеряться с совершенною точностью. Все движения могут ускоряться или замедляться, течение же абсолютного времени изменяться не может. Длительность или продолжительность существования вещей одна и та же, быстры ли движения (по которым измеряется время), медленны ли, или их совсем нет" [29, с. 32].

Положение, сложившееся в геологии, прекрасно иллюстрировано X. Хедбергом [57-60], одним из самых влиятельных специалистов по геохронологии: все реальные возрастные границы, которые могут быть проведены по наблюдаемым признакам, могут как совпадать, так и не совпадать с "изохронными границами", "плоскостями одновременности". Такая позиция дала основание характеризовать "плоскости одновременности" как intangible entities - непостижимые сущности [61]. И поэтому "возрастные термины... представляются не только ненужными, но даже вредными", - к такому категорическому отрицанию пришел и С. Лоумен, известный американский геолог [20, с. 209].

Время Хедберга, так же как и "истинное" время Ньютона, существует "само по себе, без всякого отношения к чему-либо внешнему". "Внешним" для времени Ньютона было движение, процессы; "внешним" для времени Хедберга - результаты процессов прошлого: минералы, горные породы, пласты, органические остатки и т. д. Отказ от введения "внешнего" в определение времени автоматически означает превращение временных категорий в intangible entities.

В физике вместо ньютоновских понятий "истинного" времени и "истинного" пространства, существующих "без всякого отношения к чему-либо внешнему", были предложены понятия, определяемые через реальные, наблюдаемые объекты и явления. Это было сделано Г. Лейбницем и Г. Риманом. Согласно Лейбницу, время определяется порядком событий, пространство - порядком тел [18, с. 114].

Для определения времени должен быть избран некоторый эталонный процесс, для определения пространства - эталонный материальный предмет. С того момента, как предмет избран в качестве эталона, мы утрачиваем возможность измерить его, установить его самоконгруэнтность (равенство самому себе) при переносе с одного места на другое, при изменении ориентировки или внешних условий. Аналогичным образом, когда мы принимаем некоторый процесс в качестве эталона, мы утрачиваем возможность установить равенство одной его единицы другой (например, равенство любой предыдущей секунды любой последующей секунде). Самоконгруэнтность избранных эталонов длины и времени устанавливается конвенцией.

"Об определенных телах будет говориться, что они сохраняют свою форму. Выбранные таким образом тела с этих пор могут служить в качестве измерительных инструментов. Но если я говорю, что эти тела сохраняют свою форму, то только потому, что я так выбрал, а не потому, что эксперимент вынудил меня к этому" [А. Пуанкаре. Цит по.: 9, с. 157].

Среди каких предметов мы можем выбирать, скажем, эталон длины? Кажется само собой разумеющимся, что среди жестких, не подверженных частому удлинению или сокращению. Но каким образом мы это установим, если эталон, однажды выбранный, уже не может быть измерен?

Допустим, что мы сделали эталон из резины, - анализирует немыслимую, на первый взгляд, ситуацию Р. Карнап [14]. Конечно, мы потеряли право утверждать, что его длина непостоянна. Но мы были бы вынуждены сделать вывод, что длина всех прочих предметов, по данным их измерения резиновой линейкой, часто меняется незакономерным и труднообъяснимым образом.

Какой из двух сравниваемых предметов меняет свою длину, а какой нет, мы не можем установить по результатам сравнения - это зависит от того, какой из них выберем в качестве измеряющего, а какой - в качестве измеряемого. Но остаются ли они равными или неравными друг другу, - это установимо с помощью наблюдений. Предметы, не меняющие свою длину относительно друг друга, Р. Карнап назвал взаимно жесткими.

Стальная линейка принадлежит к обширному классу взаимно жестких тел, резиновая - к очень узкому, не включающему ничего иного, кроме нее самой. Даже другая резиновая линейка остается за пределами этого класса.

Эталон, предназначенный для определения длины, надо искать в классах взаимно жестких предметов, богатых представителями, - таков окончательный вывод Р. Карнапа.

Не вызывает сомнения, что, во-первых, "истинное" время Хедберга, так же как и "истинное" время Ньютона, подлежит замене временем, определяемым через наблюдаемые вещи. И во-вторых, эталон времени должен принадлежать к обширному классу "взаимно жестких" предметов и процессов.

Возражения против выбора в качестве эталона одного из возможных тел, одного из возможных процессов имеют чисто психологическое происхождение.

Геологи рассуждают примерно так: "Хорошо, мы договоримся считать палеонтологическое сходство за геологическую одновозрастность, а вдруг на самом деле палеонтологические границы секут изохроны?" Аналогичные соображения препятствуют и принятию лейбницевой концепции времени. Еще блаженный Августин сомневался: допустим, мы измеряем время в днях, иными словами, видимое обращение Солнца вокруг Земли мы принимаем за движение времени. Но ведь "...когда по требованию Иисуса Навина Солнце остановилось, время тем не менее продолжалось...!" [45, с. 65]. Но какое время продолжалось, если мы договорились движение Солнца считать за движение времени? Очевидно, мысленное, умозрительное.

О мысленном времени писал, например, А. Бергсон, "согласно которому одновременность двух или многих событий соответствует возможности "охватить их одним мгновенным восприятием"" [См.: 26, с. 20]. Бергсоновской концепции соответствует понимание геологического времени у Г.Я. Крымгольца: "Любое подразделение времени в истории Земли может быть распознано в любой точке земной поверхности, всюду оно оставило свой след" [17, с. 21]. Ясно, что подразделение времени Г.Я. Крымгольца - чисто умозрительное, а не установленное какими-либо методами на основании реальных наблюдений, "позитивных документов региональной истории Земли" [40, с. 158]. Физики относительно таких временных отношений говорят: "С точки зрения познающего мир сознания действительно одновременными с ним будут представляться все те события, которые оно может охватить в данный момент своим мысленным взором. Однако это будет субъективно воспринимаемая одновременность. Мысленным взором мы, вообще говоря, можем "охватить" все что угодно, и действительные и несуществующие события, мы можем мгновенно "воспринимать" и сопоставлять как одновременные и те события, которые в действительности происходили в разные моменты времени" [25, с. 101-102].

"Что же касается постулирования одновременного существования с данным мгновением индивидуального сознания всех тех событий внешнего мира, о которых мы в это мгновение можем подумать, то в общем это утверждение является верным, но в физическом отношении оно бессодержательно и его нельзя рассматривать как критерий одновременности, ибо думать мы можем о чем угодно" [26, с. 24]. Столь же бессодержательно в геологическом отношении утверждение Г.Я. Крымгольца, так как оно не основывается ни на каких реальных, наблюдаемых геологических фактах.

Чтобы оценить пригодность тех или иных реально существующих геологических объектов для использования их в качестве эталона геологического времени, обратимся опять к опыту физики. Здесь к выбору эталона времени подходят как к выбору исследовательского инструмента. Лучшим инструментом считается тот, использование которого приводит к наилучшим результатам при наименьших затратах: "Если в механике и астрономии мы выбрали наугад какую-то произвольную дефиницию времени, если мы определили как конгруэнтные интервалы, разделяющие восход и заход солнца во все времена года, скажем, на широте Нью-Йорка, то наше понимание механических явлений будет сопряжено с серьезными трудностями. Измерение с помощью этих новых временных стандартов покажет, что свободные тела не будут больше двигаться с постоянной скоростью, но станут испытывать периодические ускорения, которым нельзя будет, очевидно, приписать какую-либо определенную причину, и так далее. В результате нужно будет отказаться от закона инерции, а вместе с ним, по существу, и от доктрины классической механики вместе с законом Ньютона" [9, с. 87].

Именно такой неудобной величиной был "час времени" античности, составляющий 1/12 часть дня от восхода до захода Солнца. От этого эталона времени пришлось отказаться. В качестве эталона в физике была принята средняя солнечная секунда, представляющая собой точно измеренную часть оборота Земли вокруг своей оси. Однако в последние десятилетия накопились многочисленные противоречия между результатами, предсказываемыми теорией небесной механики, и эмпирическими данными. Разрешить эти противоречия можно было, либо вводя сложные поправки в теорию, либо допустив неравномерность вращения Земли и отказавшись, таким образом, от солнечной секунды как эталона. Было принято решение пожертвовать эталоном в пользу простоты теории. В качестве нового эталона был принят период обращения Земли вокруг Солнца.

Однозначный прагматический смысл имеет эйнштейновское определение одновременности. "До Эйнштейна каждый давал бессознательно свое определение, причем один раз одно, другой раз другое" [23, с. 180]. По Эйнштейну, из двух событий предшествующим является то, которое может воздействовать на другое. Одновременны те события, ни одно из которых не может воздействовать на другое. Если физику понимать как науку, ставящую своей целью изучение взаимодействий тел, процессов и явлений, то принятое определение удовлетворяет общей цели физики. Оно упрощает физические построения: установив одновременность двух событий, мы можем не считаться с воздействием одного из них на другое, получаем право рассматривать каждое из них "в чистом виде".

"Нельзя считать время ни объективным, как субстанция, ни субъективным, как необходимая априорная форма созерцания, - настаивает Георг Кантор [13, с. 47-48]. Оно ничто иное, как некоторое вспомогательное понятие, понятие отношения, благодаря которому устанавливается отношение между различными данными в природе и воспринимаемыми нами движениями. В природе нет нигде ничего подобного объективному или абсолютному времени. Поэтому нельзя рассматривать времени как меры движения, скорее наоборот, можно было бы рассматривать движение как меру времени, если бы этому не мешало то, что само время в скромной роли субъективно необходимой априорной формы созерцания не привело ни к каким ценным бесспорным истинам, хотя с Канта оно имело для этого достаточно времени".

Как же синхронизировать события, происходящие в разных местах? В нынешней науке часто возникают задачи, которые древним грекам или даже средневековым европейцам показались бы бессмысленными.

Кто бегает быстрее всех? - этот вопрос не вчера возник. Интриговал он и азартных эллинов. Но они решали его предельно просто. Бежали олимпийцы по стадиону, и кто прибегал раньше, тот и оказывался победителем.

Так же можно установить победителя и сейчас, если все участники соревнуются в одном забеге. А кто быстрее, если бегут они на разных стадионах? И какой результат лучше, показанный в 1962 году или в 2001 году? Возникают проблемы...

Как измерить время, показанное спринтером на стометровке? Легко установить, сколько времени прошло от начала до конца, если событие происходило в одном и том же месте. Но ведь выбегает спортсмен со старта, а прибегает к финишу! Надо измерять время одним секундомером, расположенным на финише. Но когда включать его, начиная время отсчета? Как на финише узнать точное время старта?

Что такое одновременность событий, происходящих в разных местах? Глубокое размышление над этим вопросом привело к кризису физики и возникновению теории относительности [34].

Момент старта можно передавать на финиш с помощью сигнала. Выстрел стартового пистолета воспринимается спортсменами, они начинают свой бег, и хронометристом на финише, он включает свой секундомер. Но ведь включение секундомера на финише запаздывает относительно момента старта - звуку нужно время, чтобы долететь от старта до финиша!

Хорошо, учтем это время, прибавим его к результату, зафиксированному финишным секундомером. Но дальше возникает тот же вопрос, как измерялось время, необходимое звуку, чтобы долететь от старта до финиша? Ведь дело здесь обстоит в точности так же, как и с измерением скорости бега. Ладно, используем световой сигнал, он быстрее звукового. Но ведь и свету нужно время, чтобы долететь от старта до финиша! Как измерить это время, как измерить скорость света?

Конечно, если поставить зеркало где-нибудь далеко-далеко, то можно измерить время в одном и том же месте от выхода сигнала до его возвращения. Но после такого решения в свою очередь возникает еще больше вопросов. Во-первых, как убедиться, что скорость сигнала на пути туда равна скорости на пути обратно? И во-вторых, мы же, строго говоря, так и не решили проблему одновременности разноместных событий! Ведь и выход сигнала, и его возвращение мы регистрировали в одном и том же месте.

В современной физике избран подход к определению временных понятий, обеспечивающий возможность установления воздействия одного события на другое. Допустим, мы находимся в точке A, и мы можем измерять здесь время, назовем его A-временем, и мы зафиксировали здесь нынешний момент t1. Какие события в точке B будет прошлыми для момента t1 А-времени? Те, о которых мы можем, хотя бы в принципе, получить хоть какие-то сведения, находясь в точке A. Какие события в таком случае можно считать будущими? Те, на которые мы можем, хотя бы в принципе, оказать воздействие [8, с. 67-68]. И неизбежно, что одновременным моменту t1 A-времени будет не какой-то момент, а целый временной интервал, "мертвая зона" B-времени, в которую еще не успеет дойти до пункта B ни один сигнал из A даже со скоростью света, и из которой тоже не успеет дойти до пункта A ни один сигнал [53].

"По этой причине действие на большие расстояния так, как оно выступает в случае сил тяготения в ньютоновской механике, оказалось несовместимым со специальной теорией относительности. Новая теория должна была заменить такое действие "близкодействием", то есть передачей силы из одной точки только непосредственно соседней точке. Естественным математическим выражением взаимодействий этого рода оказались дифференциальные уравнения для волн или полей, инвариантные относительно преобразования Лоренца. Такие дифференциальные уравнения исключают какое-либо прямое воздействие одновременных событий друг на друга" [8, с. 99].

Попробуем подойти с тех же позиций к выбору эталона геологического времени.

Для этого потребуется уточнить все используемые понятия, представить в явном виде, без пропусков и логических кругов последовательность логического вывода. Постараемся свести к минимуму количество понятий в системе, число исходных посылок, отдельных шагов в логическом выводе. Будем стремиться к максимальной простоте построения [16, 39]. В качестве основы всех последующих построений примем два понятия - точка и признак.

Точка, по Евклиду, - то, что не имеет частей. Признак - то, о чем можно сказать, присутствует ли оно в данной точке или нет. Линия понимается как множество точек.

Разрез - вертикальная прямая линия, направленная снизу вверх.

Обозначим буквами M и N какие-либо признаки, например, M - мрамор, N - двустворка Nuculana crassatelloides. Стратиграфические отношения между признаками M и N определим через отношения между точками m и n .

Если две точки m и n находятся на одном и том же разрезе, то они имеют стратиграфические отношения. Если при этом m следует на разрезе за n, то отношение m к n - стратиграфическое отношение "выше", отношение n к m - стратиграфическое отношение "ниже". Точки, не расположенные на одном и том же разрезе, не имеют стратиграфических отношений.

Если есть хотя бы один разрез, в котором точки m и n имеют стратиграфические отношения, то и признаки M и N имеют стратиграфические отношения. Если ни одного такого разреза нет, т. е. точки m и n встречены только в разных разрезах, то признаки M и N не имеют стратиграфических отношений.

Если во всех разрезах, где есть и точки m, и точки n, все m выше любой n, то признак M выше N, N ниже M. Назовем такие признаки стратифицирующими относительно друг друга.

Если хотя бы в одном из разрезов, где есть и точки m, и точки n, есть и m выше n, и n выше m, или если есть хотя бы одна пара точек, занимающих одно и то же положение (двустворка Nuculana crassatelloides в мраморе), то признаки M и N - нестратифицирующие относительно друг друга.

Следующим этапом в логическом выводе будет определение понятия "стратифицирующая последовательность": такая последовательность признаков, в которой каждый признак выше непосредственно предыдущего и не имеет иных стратиграфических отношений ни с одним из других предыдущих.

Хотя при установлении возрастных отношений с помощью любой стратифицирующей последовательности противоречий не возникает, результаты, полученные по одной из них, будут противоречить результатам по другой. Необходимо выбрать среди всех последовательностей одну, наилучшую, и возрастные отношения, установленные с ее помощью, считать эталонными, истинными по определению, не подлежащими проверке никакими другими методами.

Любой из способов установления, измерения времени на основании наблюдаемых данных может быть принят за определение времени, тогда истинны по определению одновременность и разновременность, установленная этим эталонным способом, верным надо считать результат, полученный любым другим способом и совпадающий с результатом, истинным по определению. Неверен результат, не совпадающий с истинным. Появляется возможность оценить любые методы, выделить среди них хорошие - в достаточном для нас большинстве случаев дающие верные результаты и плохие.

Но сначала предстоит среди всех имеющихся методов выбрать один, эталонный, с которым и будут сравниваться все остальные. Как же устанавливаются временные эталоны?

Любая данная секунда по определению принимается равной любой предыдущей и любой последующей секунде, хотя проверить это утверждение просто невозможно, - никакую секунду нельзя поставить рядом и сравнить с прошлой и будущей секундой. Но если даже эталон метра мы можем перенести и поставить рядом с любым измеряемым предметом, все равно остается вопрос, как выяснить, не изменилась ли длина самого эталона при переносе, изменении положения, ориентировки, внешних условий? Нельзя измерить всего. То, с помощью чего мы измеряем все остальное, мерить уже нечем.

Прежде чем говорить о наилучших результатах, выясним, для решения каких задач предназначены геологические временные понятия. Они используются при прослеживании слоев и слоистых толщ, для построения универсальной координатной системы, а также для восстановления истории формирования и эволюции земной коры.

Прослеживание слоев необходимо при картировании, при разведке и разработке месторождений. Очевидно, что наилучшими для прослеживания будут такие временные характеристики, которые позволяют проследить на наибольшей территории наибольшее количество слоев, каждый из которых отграничен от других.

По мере накопления данных о распространении и поведении слоев разного возраста геологическое время все больше и больше стало играть роль главной оси универсальной координатной системы, позволяющей устанавливать закономерности пространственного размещения геологических объектов, в том числе залежей полезных ископаемых. Конечно, наиболее полезной следует признать координатную систему, обеспечивающую "наибольшую разрешающую способность" - выделение наименьших возрастных интервалов и их прослеживание на наибольших пространствах. И для восстановления истории и эволюции земной коры наилучшим будет такой способ построения временных характеристик, который позволит разделить как разновременные наибольшее количество событий, происходящих в одном месте, и идентифицировать как одновременные наибольшее количество разноместных событий, т. е. представить наиболее детализированную и наиболее полную историческую картину.

Таким образом, для решения всех трех задач, которые нуждаются во введении геологических временных понятий, наиболее полезным будет то определение, которое позволит выделять наибольшее количество возрастных подразделений и обеспечивать их прослеживание на наибольшей территории.

Трудность заключается в том, что для оценки оптимальности имеются сразу два критерия. Хорошо, конечно, если последовательность будет наилучшей по обоим критериям сразу, а как быть, если одна из них обеспечивает выделение наибольшего количества разновозрастных слоистых толщ, а другая - прослеживание на наибольшей территории? Традиционная геология не только не дает ответа на этот каверзный вопрос, но и вообще делает вид, что никаких вопросов не существует. Необходимо найти один показатель, который отражал бы одновременно и качество выделения, и качество прослеживания.

Поступим так. Все выделенные с помощью данной последовательности слоистые толщи мысленно развернем на одной горизонтальной плоскости: сначала растянем (распрямим, если она смята в складки) слоистую толщу, содержащую первый, самый нижний признак последовательности, рядом с ней расстелим слоистую толщу, содержащую второй признак, за ней пусть расположится толща с третьим признаком, и т. д. Размер горизонтальной развертки и будет тем критерием, который нам нужен. Он увеличивается с возрастанием количества выделяемых слоистых толщ и протяженности каждой из них, уменьшается с убыванием этих величин.

В качестве геохронологической шкалы будем выбирать последовательность стратифицирующих признаков, обеспечивающую максимальный размер горизонтальной развертки. Сходство каких-либо слоев по этим привилегированным признакам будем по определению считать их одновозрастностью. Члены шкалы назовем в соответствии с традицией руководящими признаками.

Остается последний вопрос - насколько богатым будет класс "взаимно жестких" предметов, в который войдет последовательность признаков, составляющих геохронологическую шкалу, или многие ли слоистые толщи, залежи полезных ископаемых можно будет проследить с помощью этой последовательности?

Проанализируем эту проблему внимательнее. Допустим, мы предсказали с помощью руководящего признака N, что верхний угольный пласт одной из шахт соединяется под землей со средним пластом другой шахты, залегающим на глубине сто метров. Однако, выработав уголь полностью, мы прошли комбайном по пласту до второй шахты и оказались на глубине не сто, а двести метров, в пределах нижнего среди здешних пластов, а не среднего. Прогноз оказался неверным, потому что границы, проведенные по признаку N, пересеклись с границами прослеживаемых с его помощью тел - руководящие признаки ушли на глубину сто метров, а угольный пласт - на глубину двести метров.

Другой пример, на этот раз реальный. На великолепном геологическом полигоне в Большом каньоне реки Колорадо проверку эффективности прослеживания можно проводить безо всяких горных выработок. Полностью обнаженные пласты тянутся там непрерывно на расстояние более трехсот километров. Глинистые сланцы, получившие собственное название Брайт Эйнджел, на всем этом протяжении подстилаются одними и теми же песчаниками Тепитс, но заключают в своем основании на западе нижнекембрийские окаменелости, а на востоке - среднекембрийские [22]. Для нас неважно сейчас, что такое нижний и средний кембрий и даже что такое кембрий вообще. Достаточно того, что средний кембрий моложе нижнего и сланцы Брайт-Эйнджел вытягиваются вдоль каньона в единый непрерывный слой не но сходству окаменелостей, а вопреки ему.

Проверка пересечения-непересечения прослеживаемых тел с границами, проведенными по руководящим признакам, осуществлялась за столетия геологической практики в массовом порядке. Пересечения, надо признать, выявлялись в заметном количестве, и все же они оказались в явном меньшинстве. Безоговорочное превосходство осталось на стороне явлений непересечения. Руководящие признаки попали в очень обширный класс "взаимно жестких предметов".

Если бы не было опыта традиционной геологии и если бы определяемые нами временные характеристики не представляли собой логико-математического уточнения традиционных представлений, потребовалась бы специальная проверка, а это заняло бы не один год, и даже не одно десятилетие напряженного труда всемирной армии геологов.

...И все же, хотя ни выводимость из наблюдений, ни однозначность и непротиворечивость, ни целесообразность такого подхода к определению понятий геологического времени не вызывают сомнений, и хотя принципиальная аналогия геологических и физических временных определений очевидна, убеждает эта аргументация далеко не всех.

Вернемся еще раз к логике мысли блаженного Августина: допустим, мы измеряем время в днях, иными словами, видимое обращение Солнца вокруг Земли мы принимаем за движение времени. "Я слышал от одного ученого, - рассказывает он, - что наши времена суть не что иное, как движение планет, солнца, луны и звезд" [1, с. 327].

Но ведь "когда Иисус Навин остановил солнце, при помощи Божией, - чтобы довершить победу над врагами, солнце прекратило свое движение, время же не прекращало своего течения, и эта брань была довершена в продолжение того времени, которого недоставало в этот день, но котоpoe необходимо было для окончания битвы" [1, с. 329].

Предположим, что солнце действительно остановилось. Какой вывод мы сделаем? Увы, нам придется признать, что движение Солнца не является представителем обширного класса "взаимно жестких" процессов. Во всяком случае, оно не может служить временным эталоном человеческой деятельности. И мы будем вынуждены переформулировать прежнее определение. Выберем в качестве эталона другой процесс, не оставляющий сомнений в своей надежности. Ведь все теоретические конструкции, и понятия в том числе, - наши исследовательские инструменты. И создаем их мы сами.

Но Августин предвидит подобный контраргумент заранее: "Если бы прекратилось движение тел небесных, а кружилось колесо горшечника, то неужели не было бы никакого времени, которым мы могли бы измерить обороты этого колеса?" [1, с. 327]. В общем-то, ничего невозможного нет и здесь. Потому что именно в таком положении оказался Галилей, когда ему понадобилось выяснить, уменьшается или увеличивается период колебаний маятника при уменьшении амплитуды колебания. Он не пользовался никакими движениями тел небесных. Наблюдая люстру, качавшуюся на длинной цепи в соборе своего родного города, он установил время колебания по числу ударов своего пульса [10, с. 29] и вывел из этих наблюдений закон о равномерности колебательного движения, - о независимости периода от амплитуды.

Ритмика наших внутренних процессов никогда не оставит нас без временных эталонов. Да разве могут энергичного исследователя остановить какие-то мелочи, вроде полной остановки всех внешних движений! И меры длины, как и меры времени, были у Галилея всегда при себе, он в любой ситуации был готов воспользоваться хоть шириной черного слоя под ногтями, хоть величиной блошиного глаза... [7, с. 136].

Но отсюда следуют по крайней мере два вывода. Во-первых, наша внутренняя ритмика есть отражение ритмики внешней, в нас живут процессы окружающей нас природы, неотъемлемой частью которой мы являемся. И не было бы процессов внешних, нечему было бы и отпечатываться в нас. То есть, все равно - Солнце бы остановилось, остановился бы и пульс Галилея, или точнее, он не сформировался бы в течение всей биологической эволюции, не было бы ни люстры, ни ее качания, ни колеса горшечника, ни его, колеса, вращения. Так что вопрос, могло ли остановиться Солнце при продолжении течения времени - прием столь же риторический, как и провокация: "Может ли Господь Бог побить простой шестеркой козырного туза?" В познании индивида, Августина и Галилея, Смита и Джонса, Иванова и Петрова можно представить остановку Солнца, но в нашем общечеловеческом багаже, в знаниях общества и рода человеческого, передаваемых от поколения к поколению, такого факта быть не могло. Или-или. Движение Солнца - не просто представитель предельно обширного класса "взаимно жестких" процессов на нашей планете, оно создает все эти процессы, определяет их все, и каждый по отдельности, и всё их множество, и все их отношения друг с другом.

Во-вторых. Когда мы ставим проблему, - а вдруг проведенные нами линии изохронности пересекают действительно существовавшие в геологическом прошлом изохроны? - мы проводим экстраполяцию не только действия нашего инструмента на ранее существовавшую действительность процессов прошлого, мы экстраполируем два продолжения нашей мысли: с одной стороны, расширяем сферу действия нашей измерительной конструкции, с другой стороны, создаем в воображении ту самую "действительность" временных событий геологического прошлого, о которой мы знаем гораздо меньше, чем о своем инструменте. И если при определении введенных описанным здесь образом понятий геологического времени были выполнены все очень жесткие требования гносеологии, логики и прагматики, то представления о "действительности" совершенно бессодержательны в любом смысле. Получается галилеевское ignotum per ignotius - оценка неизвестного еще более неизвестным.

Нет нашей реконструкции геологического времени, с одной стороны, и самого по себе геологического времени, с другой стороны. И то и другое - продукты нашей собственной мысли. Просто явные построения времени конструктивны, а "само по себе" время неявно и туманно. И даже если наши построения это фантастика, то хотя бы научная, а "время как оно есть" - фантасмагория, мираж.

И напоследок еще две рационалистических дефиниции времени, дошедшие до нас от античности.

"Время - движение Солнца, мера пути", - находим в собрании сочинений Платона [31, с. 427]. Правда, авторство Платона в этом определении сомнительно, но А.Ф. Лосев отмечает его большую близость несомненным платоновским текстам [19, с. 42]. Особых изменений в результаты сравнительно с размышлениями над текстами Августина вносить не приходится, да и развернутых умозаключений по этому вопросу сам Платон не приводит.

У Аристотеля - классическая формула: "Время есть мера движения" [2, с. 82]. Но здесь имеем дело скорее не с определением времени через движение, а с характеристикой движения с помощью времени. О том, что же такое само время, Аристотель не говорит.

Время в жизни

Научное понятие времени возникает как результат построения, и оно не совпадает с обыденным представлением о времени, хотя и не должно ему противоречить. Оно конструируется последовательно и строго, начиная с первичных (для науки, а не для жизни!) специально научных понятий - физических, астрономических, геологических.

Также и времени нет самого по себе, но предметы

Сами ведут к ощущенью того, что в веках совершилось,

Что происходит теперь и что воспоследует позже.

И неизбежно признать, что никем ощущаться не может

Время само по себе, вне движения тел и покоя.

Так писал Тит Лукреций Кар [21, с. 38].

Назначение времени в науке совсем другое, чем в жизни, и критерии для оценки временных построений в естествознании должны быть иными, чем в жизни.

Зачем же нужно понятие времени в естествознании? Для упорядочения множества событий. Набрасывая временную координатную сетку на множество событий, мы получаем возможность изучать их распределение, выявлять закономерности, имеющие многочисленные практические последствия.

Но существует и другая, прямо противоположная сторона. Если в точном естествознании мы слишком далеко ушли от нашего житейского понимания времени, то не ушло ли само нынешнее обыденное представление о времени от изначального?

Любое восприятие, свидетельствующее о времени, доступно лишь для существа, у которого есть память. Нет памяти, нет и движения, изменения, времени, продолжает тему О. Шпенглер [52, с. 510].

А когда в забвении и экстазе память отключается, перестает существовать и время.

Смерть и Время царят на Земле.

Ты владыками их не зови!

Все, кружась, исчезает во мгле,

Неподвижно лишь солнце Любви [41, с. 24].

С любовью-то тут все ясно, а вот почему "смерть и время", почему в четверостишии В.С. Соловьева они стоят вместе и вместе противостоят солнцу, любви, жизни?

А дело вот в чем. Не только научное понятие времени, но и наше нынешнее житейское время строится на основе познания прошлого, выведения его законов и экстраполяции, переносе этих законов в будущее.

Истоки можно найти у Платона. Для него время состоит только из прошлого и будущего, настоящее же - не время, а вечность: ""Было" и "будет" суть виды возникшего времени, и, перенося их на вечную сущность, мы незаметно для себя делаем ошибку. Ведь мы говорим об этой сущности, что она "была", "есть" и "будет", но, если рассудить правильно, ей подобает одно только "есть"" [32, с. 440].

Жить можно только в настоящем, только здесь и сейчас. Будущее же - это наши ожидания, прошлое - наши воспоминания, утверждает блаженный Августин [1, с. 336]. И это мы сами, только мы подстраиваем наши ожидания к нашим желаниям, к нашему характеру, а из прошлого наша послушная и услужливая память сохраняет лишь то, что нам угодно, ибо тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман. Другими словами, наше собственное прошлое, равно как и прошлое государства, человечества строится, перестраивается, перекраивается, и каждая новая эпоха строит себе свое новое прошлое.

Прошлое - то, что мы анализируем, будущее - то, что мы прогнозируем, и получается, что время (прошлое и будущее без настоящего) есть рациональный аргумент аналитически-прогностической функции нашего ума. Опять-таки ментальная, неэмоциональная конструкция.

"Мгновенье, тебе я рад, остановись!" - молит доктор Фауст, разочарованный во всем, познавший мир и пресыщенный им. В человеческой ли это власти, да и есть ли в том какой-нибудь смысл? Разве время - это не то, что течет необратимо и не может не течь?

Не вмешательство ли высших сил требуется для выполнения этого бессмысленного, от одного лишь отчаяния высказанного требования? И в самом деле, вот пример божественного вмешательства в безостановочность течения времени: "И ангел, которого я видел стоящим на море и на земле, поднял руку свою к небу и клялся, ...что времени больше не будет" (Откр. 10:6).

Но нет, вот и человеческие попытки найти решение той же, парадоксально-бессмысленной проблемы. Вот необычные свидетельства эпилептика Ф.М. Достоевского о мгновенной вспышке света, после которой наступало небытие, со стороны воспринимаемое как припадок: "Что же в том, что это болезнь? ... Какое до того дело, что напряжение ненормальное, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни?

...В этот момент... мне как-то становится понятно необычное слово о том, что времени больше не будет. Вероятно... это та же самая секунда, в которую не успел пролиться опрокинувшийся кувшин с водой эпилептика Магомета, успевшего однако в ту самую секунду обозреть все жилища Аллаховы" [11, с. 240-241].

Да и надо ли быть эпилептиком, чтобы пережить ощущение отсутствия времени? Когда женщина возвращается с седьмого неба после любовного экстаза, она знакомится заново с миром, и тот момент, когда она была вне времени и пространства, была здесь и сейчас, было ли это исчезающе малой точкой в исчезающе малый промежуток времени, или это была безграничность, - вечность и бесконечность? Разве возникает какая-либо потребность в построении объективных временных конструкций, когда человек избавляется от своего изолированного Я, растворяясь в гармонии?

Когда мы живем, наслаждаясь жизнью, мы не строим никаких конструкций, мы не вспоминаем прошлые события, не реконструируем их последовательность, не прогнозируем никакое будущее течение событий. И для эмоционально-образного мышления это гораздо яснее, чем для рационально-логического:

Двум так просто
Разминуться
В человечестве.
Если встретились,
Минуты
Станут вечностью [24, с. 15].

Обратите внимание, - минуты не покажутся, а именно станут вечностью!

Плотин так же, как и Платон, считает временем только прошлое и будущее: "Начала же, к которому не применимы категории ни прошедшего, ни будущего, а только настоящее, которое поэтому является бытием в полном покое, безо всяких предстоящих или уже состоявшихся переходов в мир будущего, - такое начало и есть вечность" [33, с. 95]. Только любовь делает это начало вечностью, создавая абсолютно неделимое Всеединство. "Это начало обладает бытием независимо от какого бы то ни было количественного определения и до всякого количественного определения. Кроме того, будучи свободным от количественных определений, оно не должно сочетаться ни с чем, что причастно количеству. Ибо в этом случае жизнь его распалась бы на части и этим распадением была бы уничтожена его абсолютная неделимость" [33, с. 99].

Почему так? Потому что и в прошлом, и в будущем есть следующие друг за другом моменты, которые можно измерять, пересчитывать, что неизбежно потребует признать их отдельными друг от друга; следовательно, разделение неизбежно, и - нераздельная целостность перестает существовать! Только в настоящем, равно как и в вечности, нет отдельных моментов. Только всесоединяющая любовь уничтожает отделение друг от друга тел и событий. Вечность - только в единстве! [33, с. 98].

Только когда мы выпадаем из гармонии жизни, когда жизнь в блаженстве слияния сменяется унылым механическим существованием, тогда появляется и время. Вот он, оказывается, смысл словосочетания "смерть и время"! Прозябание, когда ты вечно помнишь о прошлом и вечно пытаешься строить прогноз относительно будущего, - это не жизнь.

Нет, во всем прав Владимир Соловьев, это взамен настоящей гармоничной жизни появилось время. Время, то есть наши воспоминания и наши ожидания, и смерть - философские категории одного порядка!

И наше привычное ощущение того, что время течет, и не течь не может, - вовсе не самые глубинные традиции понимания времени, взять хоть индивидуальное человеческое развитие, хоть развитие рода людского.

Вот как представляет себе зарождение нашей исходной интуиции времени из нашего первого индивидуального знакомства с миром К.Д. Ушинский. У нас есть воля, которую мы используем, чтобы совершить любое движение любым органом нашего тела, и есть мускульное чувство, которое дает нам сведения, совершено или нет это движение.

Это чувство позволяет нам отличить длительное движение от кратковременного по наличию или отсутствию усталости, по большей или меньшей усталости. "Мы получаем возможность измерять не усталость временем, о котором мы еще ничего не знаем, а время усталостью, которую мы непосредственно ощущаем в чувстве усилия и его возрастании или возвышении... Вот, по всей вероятности, первые основания наших математических познаний: потому-то корни их и лежат до того глубоко, что многие мыслители считали эти корни врожденными" [48, с. 344].

Итак, человеческая интуиция времени выводится из чувства мускульных усилий, а они совершаются под действием усилия воли. Воля же это всегда преодоление, преодоление внешнего сопротивления, преодоление своего нежелания, своей лени и слабости. То есть время возникает только тогда, когда мы принуждаем себя. Однако "принуждать себя вечно никто не в состоянии", - говорит К.Д. Ушинский [48, с. 216], тем не менее в нашей нынешней почти нацело искусственной жизни именно это и приходится делать.

"Долг! - восклицает Иммануил Кант. - Дивная мысль; ты, которая действуешь не заманчивым обещанием, не лестью, не угрозой, а просто налагая на душу свой закон; ты, вынуждающая к себе уважение, если и не всегда - повиновение; ты, перед которой смолкают все вожделения, как бы втайне они ни возмущались - откуда взялся твой прообраз?" [Цит. по.: 43, с. 28].

В цивилизованном обществе человек никогда не бывает самим собой, свою глубинную сущность он маскирует личностью, то есть набором личин, масок, социальных ролей [46, с. 132], он вынужден ходить застегнутым на все пуговицы, по одной половице и под чужую музыку, вечно терпеть, подчиняться нравственным императивам, выполнять все требования социума, не выходить за предписанные ему пределы.

"Вот почему, может быть, житель Востока так любит гашиш и опиум: эти опьяняющие средства, сильно возбуждая нервы, занимают его душу яркими картинами, не требующими никаких душевных усилий" [48, с. 345]. Устарел в данном пункте наш великий педагог! Наркомания нынче головная боль именно Запада, и как раз потому что никто уже не в состоянии бесконечно принуждать себя.

Вот как наставляет молодежь Б. Франклин, самый американский американец:

"Тот, кто мог бы ежедневно зарабатывать по 10 шиллингов и тем не менее полдня гуляет или лентяйничает у себя в комнате, должен, если он расходует на себя всего только 6 пенсов, учесть не только этот расход, но считать, что он истратил, или, вернее, выбросил сверх того, еще 5 шиллингов... Деньги могут родить деньги, и их отпрыски могут породить еще больше, и так далее... Кто убивает супоросую свинью, тот уничтожает всё ее потомство вплоть до тысячного ее члена. Кто изводит одну монету в 5 шиллингов, тот убивает все, что она могла бы произвести: целые колонны фунтов стерлингов... Веди точный учет твоих издержек и поступлений" [27, с. 605-606].

В Бенджамине Франклине, который является изобретателем громоотвода, газетной утки и республики, мещанское миропонимание достигает своего апогея, - убежден Вернер Зомбарт. - От разумности и благоразмеренности этого американца прямо-таки дух захватывает, у него все стало правилом, все измеряется правильным мерилом, всякий поступок сияет экономической мудростью. Он любил экономию!

В его дневнике был помещен список добродетелей из тринадцати пунктов: 1) умеренность, 2) молчание, 3) порядок, 4) решимость, 5) невзыскательность, 6) прилежание, 7) откровенность, 8) справедливость, 9) обуздание, 10) чистоплотность, 11) спокойствие, 12) целомудрие - имей половые отношения редко, только для здоровья или для потомства, никогда не доводи их до отупления и расслабления, 13) кротость.

Каждый вечер он ставил плюсы или минусы против соответствующего номера добродетели, - исполнялся ли сегодня пункт первый, второй, пятый, двенадцатый... Он старался держаться подальше от таких мест, где устраивались пустые развлечения, никогда не рыбачил, не охотился и т. д. Такой образ жизни, надеялся он, поднимает кредит [12, с. 93]. Вот уж образ так образ, не жизнь, а воплощенное расписание!

И как бы, вы думаете, подошли эти протестантские идеалы к жизни русского мужика? Ведь он и горькую пьет, он и песни поет, и еще кое-чем занимается! Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: "Черт побери все!" - его ли душе любить экономику и вести такой размеренный образ жизни? Ну уж нет, если это и есть жизнь, то что такое тогда смерть? Порядка на кладбище много, а можно ли загнать в рамки жизнь?

"Цивилизованный человек отличается от дикаря главным образом благоразумием, или, если применить немного более широкий термин, предусмотрительностью, - считает Б. Рассел [37, с. 49]. - Грубо говоря, трезвая цивилизация в сфере мышления тождественна науке" [37, с. 50]. Потому и время для европейца тоже практически тождественно научному инструментальному понятию. И вполне созвучна с этими выводами самооценка западной цивилизации как прометеевской, Прометей же, при том, что он и титан, и бунтарь-богоборец, он прежде всего предусмотрительный, как переводится с греческого его имя. "Не является ли именно прометеевский дар предвидения и самообеспечения бедой культуры, поскольку применение ее не знает ни удержу, ни цели?" - подозревает Г.-Г. Гадамер [6, с. 253] Плохо приковали этого Прометея, сокрушается Андре Жид [6, с. 254].

И именно эта беда культуры породила такой необычный феномен цивилизованного существования, о котором пишет А.М. Шкуркин [51].

Когда ты выполняешь работу, которая тебе не в радость, которая не приносит тебе самозабвения, когда ты отрабатываешь повинность во имя внешнего, пусть даже и религиозного или нравственного, долга, то ты только и ждешь, когда же вся эта каторга закончится и ты снова начнешь жить.

Это явление было названо синдромом отложенной жизни. И если отложенная жизнь незаметно подменяет всю твою настоящую жизнь, то неизбежно возникает вопрос о смысле жизни вообще, и тебя все больше и больше наполняют, переполняют сомнения, - да зачем вообще вся эта тягостная бессмыслица? И чем большую роль начинает играть в социальной атмосфере синдром отложенной жизни, тем сильнее ощущение неудовлетворенности, тем глубже депрессия, тем выше девятый вал суицидов.

И когда ты работаешь за деньги, в твоем самоощущении неизбежно возникает все тот же синдром отложенной жизни. И даже трудовые успехи, даже восторги твои станут неполноценными и убогими. Я знал таких моряков, которые при виде трала, полного рыбы, восклицали: "Это наша водка, наши бабы!"

Активнейшая, изматывающая деятельность во имя выгоды, приносящая пользу, измеряемую всеобщей потребительной стоимостью, деньгами, неизбежно требует рационализации, которая приводит за собой науку со всеми ее инструментами, и время пошло, секундомер включен, он начинает отсчитывать срок, отпущенный тебе для твоей отложенной жизни.

"Во имя полезного результата человек забывает или не видит, значения самого процесса деятельности. Здесь критерием важности результата становится время, отнятое у жизни, и, следовательно, возможность оценить затраты труда, т. е. стоимость. Там, где мы наблюдаем себя затрачивающими силы и время, мы и находимся в труде и говорим, что это "стоит труда"" [56, с. 254].

Прав С.Е. Ячин, когда появляются трудодни, нормочасы, время вообще, которое лучше назвать трудовременем, нормовременем, то оно отнимается у настоящей жизни. Когда мы наблюдаем себя в труде, то нет вдохновения, самозабвения, нет избавления от Эго, и ты чувствуешь его, свое Эго, как больной зуб, как больную печень, ты сам становишься больным органом природы. Отложенная жизнь это просто болезнь - болезнь и не телесная, и не душевная даже, а болезнь экзистенциальная, нарушение твоей целостности.

Прав и Б. Рассел, цивилизованный человек отличается от дикаря своей трезвостью, предусмотрительностью, и эталоном здесь является Бенджамин Франклин, изобретатель громоотвода и республики, но ведь жить можно, вспомним Льва Толстого, только покуда ты пьян жизнью. Человек, живущий среди второй природы, рукотворной, искусственной, это не только производитель, это прежде всего продукт производства. Homo occidentalis сам для себя стал объектом, стал средством производства, инструментом, деталью машины по производству вещей. Стал он сам себе и хронометром, хотя нет, немножко не так - он не измеритель времени, а его изобретатель и создатель. Время - не для жизни, это категория науки и отложенной жизни. Человек стал рабом своих же собственных орудий, инструментов, и не только материально-вещественных, но и интеллектуальных. И прежде всего он стал рабом времени.

Но не всякий труд порождает отложенную жизнь.

Тот же трал, полный рыбы, если это не водка и не бабы, а для Родины... Саперы по горло в ледяной воде наводили переправы под обстрелом, под бомбежкой... Подростки по четырнадцать часов стояли у станков: "Все для фронта, все для Победы!" Если ты работаешь на выкладку во имя высших целей, для любимой, для семьи, для Родины, твой труд становится вдохновенным, творческим, он наполняет, обогащает, а не обедняет жизнь. И вовсе не обязательно вдохновение связано только с интеллектуальной деятельностью. Хороший пахарь, говорит А.Н. Энгельгардт, не тот, кто хорошо пашет, а тот, кто любуется вспаханным [55, с. 389].

А когда есть эгоизм, когда нет избавления от Эго, то даже прекращение работы не приносит отдыха. Когда ты ничего не делаешь и замечаешь это ничегонеделание, ты начинаешь маяться от скуки. Скука это мучения от нерастраченной жизненной энергии. Так что хоть в нелюбимом деле, хоть в безделье, если ты не отключаешься, возникает синдром отложенной жизни. А в отключке и время перестает существовать.

Будьте как дети, ибо их есть царствие небесное, - призывал Иисус. Не принуждайте себя, вернитесь к естественности поведения!

"При сильном опьянении человек разучается в тех привычках, которые, казалось, были неотъемлемою принадлежностью его природы: разучается на время в привычках беспамятного детства; так, например, у него двоится в глазах, т. е. он видит два предмета двумя глазами; у него кружатся предметы при движениях головы, т. е. представляются ему, как представляются они младенцу; он протягивает руку, чтобы схватить далекий предмет, натыкается на печку, которую считает далекою; он разучивается ходить, т. е. комбинировать движения своих мускулов, и поднимает ногу, когда надо ее опустить, - вот почему пьяным так неудобно ходить по лестнице. ...Во всех действиях и словах пьяный резко напоминает собою младенца: вместо речи он издает лепет, подобный младенческому; кричит без цели, как ребенок, из одного удовольствия крикнуть, двигает руками и ногами без всякого соображения и соответствия движений, только из одного удовольствия двигаться. И чем сильнее степень пьянства, тем ближе человек к младенчеству, так что он и засыпает наконец безмятежным сном младенца" [48, с. 254].

К этому необходимо лишь добавить - человек возвращается к тому младенческому состоянию, когда он не делал никаких волевых усилий и ни к чему себя не принуждал, и потому времени для него не существовало.

И призывы к любви звучат в заповедях мировых религий: "Бог есть любовь" (1-е Иоанн. 4: 8), "Пребывающий в любви пребывает в Боге" (1-е Иоанн. 4:16), - что тоже означает отказ от принужденности, искусственности поведения, ибо, как учил блаженный Августин: "Ama , et fac quod vis", - люби, и делай что хочешь! [38, с. 74].

Самозабвение, избавление от Эго, от своего изолированного Я, сопровождающееся исчезновением времени, дарит и магия искусства: "В освобождении личности от своего отделения от других людей, от своего одиночества, в слиянии личности с другими и заключается главная привлекательная сила и свойство искусства", - настаивает Лев Толстой [44, с. 165]. И доказывает это примерами из всей истории искусства от Античности до Средневековья. Были общедоступны и общепонятны, и потому объединяли всех, евангельские притчи, жития святых, греческая скульптура, архитектура и роспись храмов, поэмы Гомера и Гесиода, трагедии Эсхила и Софокла.

И исчезновение времени происходит вовсе не так, как это мог бы истолковать несгибаемый рационалист, - да, мол, я могу представить, что в состоянии отключки некая экзальтированная личность утрачивает ощущение времени, но ведь на самом деле оно продолжает идти! Снова мы вынуждены возвращаться к тому же феномену, - что же это такое, "время на самом деле"? Почему время того индивидуума, для которого оно исчезло в магическом акте искусства, это его иллюзия, свидетельствующая лишь об его неспособности к настоящему пониманию и мышлению, а время его критика и оппонента, не доверяющего его выводам, - истина?

И возможны ли вообще какие-то свидетельства в пользу реального исчезновения времени или вопрос так и обречен сгинуть в неизвестности и ненужности на поле схоластических баталий?

Светлана Николаевна Каргополова, преподаватель Хабаровского института искусств и культуры, тепло вспоминает о клубной самодеятельности. Семь лет вела она хоровой кружок, и ее воспитанницы сжились за эти годы, как одна семья. Повыходили девушки замуж, обзавелись детьми, хозяйством, заботами, а вот на хор спешили, уставшие, после работы, урывая время от всех дел и хлопот. И удивительно, необъяснимо, но спустя семь лет девушки выглядели моложе всех своих ровесниц, моложе даже самих себя, какими начали они свои занятия художественной самодеятельностью.

Откуда это? А вот откуда. Человек сладко спит без сновидений, и встает на следующий день посвежевшим, отдохнувшим, полным сил. Из какого источника он черпает силы? Если человек спит спокойно, он забывает о себе, о своих трудностях, проблемах и недоразумениях, избавляется от своего Эго, от своей отделенности от мира, сливается с Абсолютом, в котором безбрежно разлита энергия, и заряжается этой энергией. Так же и в любви, и в творческом горении. Если девушки семь лет жили в состоянии самозабвения, творчества, они, избавляясь в моменты вдохновения от своего противостояния всему миру, воссоединялись с вечностью и подключались к его бесконечной энергии.

И для Востока, где основой культуры является отказ от противопоставления моего Я всему миру, это само собой понятно. Для последователя хатха-йоги, пишет Свами Вивекананда, и сто лет ничего не значит, и в сто пятьдесят он совсем молод и свеж и не имеет ни одного седого волоса [4, с. 401].

Преждевременное изнашивание организма - результат добровольного заключения в камере-одиночке своего эгоизма. И вовсе не обязательно физическое одиночество, если ты и вместе с кем-то все равно один, если это одиночество вдвоем, одиночество среди толпы, одиночество в компании "друзей". А когда ты сбросил с себя неимоверную тяжесть брони - от всех и против всех - тогда ты и получаешь подпитку от Абсолюта. Недаром говорят: разделенная радость - двойная радость, разделенная беда - полбеды.

Самозабвение, растворение в гармонии Абсолюта - это как сон, когда ты забываешь себя, избавляешься от своей отделенности и припадаешь к великому источнику силы и радости, к источнику жизни и молодости. Говорят о человеке, обычно о недобром: "Он хороший, ...когда спит". А ведь верно. Когда ты спишь, ты не можешь быть плохим, враждебным всему миру. За то и награда, свежий запас сил. Когда же и в кошмарах беспокойного сна ты продолжаешь бороться, за кем-то гонишься, от кого-то убегаешь, награды нет - ни отдыха, ни нового запаса сил. Кстати сказать, в индийской йоге глубокий сон без сновидений признавался третьим этапом из четырех на пути достижения полной отрешенности от житейских воспоминаний и ожиданий [54, с. 121].

Вот и в искусстве, если оно настоящее, все так же, как и в безмятежном сне. И тогда нет разделения на исполнителей и зрителей, на участников великого возвышающего действа и пассивную массу в зале, на творцов и потребителей искусства. Тогда захватывает всех и несет, и обогащает блаженством и совершенством.

Во времена потерянного рая, рая гармонии человека со своей душой и со всем миром, это общение со всем окружением не прерывалось ни на мгновение. Но потом человек выпал из Всеединства, познал свою отделенность, разделил все великолепие мира на приятное и неприятное, приемлемое и неприемлемое, и оказался вынужденным прятаться от уже непереносимых с этих пор условий за стенами жилища. Прежняя гармония бездеятельного созерцания оказалась ему уже не по силам. "Действие, - говорит Плотин, - есть ослабление созерцания" [3, с. 238]. Увы, многим оказывается нынче уже не по силам и любить.

И что же, это и было концом света? Нет, потеряно было далеко не всё. Но утрату пришлось восполнять.

В сумраке и в тиши жилища неизбежно появлялось желание возвратить мгновения радости, подаренные недавним общением с природой, мгновения, безвозвратно ушедшие и от того еще более остро необходимые. Это и было "Мгновение, тебе я рад, остановись!" - это и была ре-лигия, восстановление связи с праздником жизни ... Это - компенсация утраты чего-то недостающего и очень важного, это сотворение искусственного взамен отсутствующего в данный момент естественного. И человек всеми возможными способами воспроизводит красоту природы, ее величие, свои восторги от еще не угасшего в памяти общения с подаренными ему благами естества Вселенной. И в жилище зазвенели песни весеннего пробуждения природы, и снова охватило человека пережитое счастье полного слияния со всем миром, и прозвучали рассказы о событиях, погружающие самого рассказчика и его слушателей в обстановку радости, испытанной им когда-то, и сами собой возникли наяву сценки и целые театральные постановки памятного события или целой цепи событий со всеми деталями благотворных очищающих эмоций.

Происхождение греческой трагедии, родоначальницы театра, восстановил Фридрих Ницше [28].

Зарождение драматургии было связано с празднествами встречи Диониса или Вакха, отца плодородия, Бога-Разрешителя, отменявшего все запреты, дозволявшего делать все, что хочешь. Вся община собиралась в одном месте и сливалась в едином вдохновенном хоре. Люди пели и плясали, обнимались и целовались, предавались высокому чувству взаимопонимания и слияния в экстазе радости.

...Для меня на всю жизнь примером истинного всенародного праздника остался День Победы. Девятого мая 1945 года весь город, а жил я тогда, и ждал с войны отца, в подмосковном Ногинске, весь, абсолютно, до самого последнего инвалида, был на улице. Все плакали от радости, смеялись, пели и кричали, плясали вприсядку или просто притопывали и кружились, не обращая никакого внимания, как это выглядит со стороны. Люди вымазывали лица углем и раскрашивали их в самые дикие цвета чем ни попадя, одевали вывернутые наизнанку пальто, полушубки овчиной наружу, рядились почище древних скоморохов. Военному не давали и шагу пройти по земле, его подбрасывали и передавали с рук на руки. В общем, это была настоящая, древнейшая вакханалия всенародного торжества.

И ничем не отличалось выражение всеобщей радости в любой точке земного шара, у любой расы и любого племени.

...По прошествии времени, с утратой Всеединства, хор у древних, древнейших, доисторических греков стал не всеобщим. Вся округа по-прежнему собиралась в излюбленном месте, обычно в живописном горном амфитеатре, но пели уже не все. И возникла потребность как-то выделить место для певцов, появилась орхестра, возвышение посреди амфитеатра, где собирались наиболее активные участники праздника. Но весь амфитеатр, по мере личного таланта, все же подпевал орхестре.

Первый из великих греческих драматургов, Эсхил, ввел в сценическое, уже сценическое, посреди орхестры, действие одного актера, который своим речитативом придавал какую-то упорядоченность вакхическому празднику, задавал тон и направление всеобщему стихийному творчеству. У его последователя, Софокла, появился на сцене второй артист, возник театральный диалог. Хор избранных, орхестра, и артисты, исполнители замысла автора, массовика-затейника, штатного тамады, мало-помалу оттесняли остальных членов общины в тень, формируя тем самым публику, зрителя и слушателя. Еврипид ввел третьего актера, сценарий стал жестким, импровизация в ходе праздника стала еще менее возможной, совместное творчество активных и пассивных участников драмы превращалось в диковинное исключение. Так возникал современный, настоящий театр, в котором о равенстве автора, исполнителя и зрителя уже не может быть и речи.

И все же главное, начало начал, заключалось во всенародном празднике, причем это был праздник труда и урожая, праздник сбора винограда, почему Дионис и предстает перед нами, далекими потомками, увенчанным виноградной лозой.

Даже ортодоксальный рационалист Бертран Рассел признаёт, что дионисийские обряды "были таковы, что вызывали сильное коллективное возбуждение, в котором индивиды утрачивали чувство своей разобщенности и начинали чувствовать себя одним целым со всем племенем" [37, с. 44].

Счастье, растворение в любви невозможно ни в прошлом, ни в будущем, а именно сей момент; и хорошо вовсе не там, где нас нет, как это часто говорится, - наоборот, только там, где я есть в данное мгновение. Раньше, во времена потерянного рая, состояние "здесь и сейчас" было равнозначно счастью, то есть дело не в условиях, только обрати внимание на то, что с тобой происходит в данный момент. Нынче же... Что может получить современный человек, горожанин, оставаясь здесь и сейчас? Он видит себя среди железобетона, асфальта, враждебности, ненависти, корысти, и он всей душой устремляется куда угодно, только бы подальше от этого мерзкого "здесь и сейчас", - в пивную, козла в домино забивать, детективы читать, порнографию разглядывать, язык чесать ни о чем, так что и вспомнить невозможно уже через пять минут, о чем говорили. Лишь бы время убить!

Удивительный эксперимент провел Георгий Гурджиев [47]. Он заставил своих учеников заняться самопогружением. Оказалось, человек никогда не бывает "здесь и сейчас", его всегда что-то отвлекает, он всегда не в себе, он вне себя. Совершенно обоснованно человек стремится за пределы себя, но истинное стремление за пределы - туда, где происходит слияние в любви, а не любое слияние. Так и секс вместо любви - трагическая дезориентация. Так же и слияние с толпой фанатов какой-нибудь ничтожной рок-звезды, с поклонниками "своего" футбольного клуба...

Греки, понимая, что человек переутомляется от непрестанного противостояния всему миру, нашли легальный способ регулярно размагничиваться, сбрасывать напряжение. Во время элевсинских мистерий люди бесновались, пускались в дикий разгул, теряли голову от недолгой вседозволенности. Нечто подобное происходит ныне на знаменитых бразильских карнавалах, на танцевальных вечерах молодежи, в ашрамах у скандально известных "секс-гуру". Люди ведут себя, можно сказать, как с цепи сорвались. Хотя...

Есть немудрящая шутка у молодежи. Один говорит: "И вот стою я как дурак ...", - а другой перебивает: "Почему "как""?

Вот и здесь. Почему "как"? Действительно с цепи сорвались, потому что в этом мире, который во зле лежит, только цепь и является единственным спасением от всеобщего взаимопожирания.

Да и много ли дают периодические выпускания пара из перегретого котла? Это же не решение! Возвращаться в мир все равно придется, он же от твоего временного размагничивания не изменится! Да и сама процедура разгрузки создает собственные проблемы, и немалые.

Так где же выход? Вернуться к себе, найти себя, ибо танцевать можно только от печки. Сначала вернись к себе, а потом ищи новый маршрут бегства от своей самости, от эгоизма. Выход - на пути экстаза, слияния со всем сущим, с ближним, с семьей, народом, природой, Абсолютом. И только тот путь, который ведет к единению, дарит гармонию и блаженство истинного самозабвения.

А что такое, в конце концов, праздник? Почему мы наслаждаемся праздностью, выбивающей нас из привычного, ставшего тягостным ритма трудов, забот и обязанностей? Потому что возвращение к глубинному смыслу восприятия времени "характерно и для праздника, задающего свое собственное время, заставляющего его застыть - в этом и заключается празднество" [5, с. 131].

И творчество никогда не обманывает. И творчество свободно, как и любовь. Невозможно кого-нибудь заставить творить, как невозможно и заставить любить.

В творческом порыве человек сливается с материалом, с образом; танцор перестаёт существовать, и на сцене - танец; актер не играет, а проживает на сцене жизнь героя.
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней розы прозябанье...
И Бога глас ко мне воззвал:
"Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей!" [35, с. 345].

На тебя снисходит откровение, тебе открывается высшая истина, хотя нет, истина ничем не укрыта, покровы - на твоих глазах. Откровение - это ниспадение покровов с твоих глаз, это открывание твоих глаз. Просто до того ты не умел их открыть.

В восточной философии непривычное для европейца-рационалиста исключение настоящего из категории времени, равно как и отождествление смерти со временем, а жизни с вечностью достаточно самоочевидно. "В Индии смерть называют временем, - пишет знаменитый гуру XX века Бхагван Раджниш (или Ошо, другое его духовное имя). - Мы называем смерть "Kal" и время мы тоже называем "Kal"... Употребление одного и того же слова для разных понятий означает очень глубокое понимание, и в этом много смысла... Если в вашем понимании жизнь полностью поглотила смерть, осознание времени просто исчезло" [30, с. 194].

"Когда время сводится к абсолютной точке без протяженности, мы имеем "абсолютное настоящее" или "вечное теперь", - это уже Д. Судзуки, самый известный на Западе современный дзэн-буддистский философ [42, с. 203].- С точки зрения экзистенциального мышления, это "абстрактное настоящее" не является абстракцией или логическим "ничто": наоборот, это есть живая, творческая реальность". Но вот эта живая творческая реальность оттесняется на обочину под давлением враждебного, чуждого, - нами отчужденного! - внешнего мира: "Абсолютное настоящее отступает назад: мы больше его не чувствуем. Мы сожалеем о прошлом и волнуемся за будущее.... Настоящее потеряло свою невинность и абсолютность. Будущее и прошедшее вторгаются в настоящее и душат его. Теперь жизнь задыхается, калечится и уродуется" [42, с. 209].

Когда ты не отягощен грузом прошлого и не беспокоишься о будущем, когда настоящее не является просто точкой, одной из точек на траектории времени, тогда ты полный и безраздельный владелец своего собственного настоящего. В обычном же состоянии вечного нашего беспокойства ты и о прошлом даже в самые сладостные моменты все же забываешь не насовсем, оно какими-то краешками вторгается в твои переживания настоящего, и о будущем ты тоже не перестаешь заботиться, что-то тебе все-таки кажется впереди отнюдь не безоблачным. И полное отключение практически никогда не наступает.

"Вечность - это абсолютное настоящее, а абсолютное настоящее - это пребывание в состоянии "соно-мама", в котором жизнь утверждает себя во всей полноте" [42, с. 355], или, если воспользоваться терминологией А.М. Шкуркина, перестает быть отложенной жизнью. Память и ожидание - это прекрасные качества сознания, продолжает развивать свою позицию Дайсэцу Судзуки, но когда дело касается непосредственно проблемы жизни и смерти, от них следует отказаться. Время - не конструкция, его не следует считать линией, тянущейся из прошлого через настоящее в будущее [42, с. 400].

О том же и Сэкида Кацуки: "Настоящее, настоящее и настоящее! Это настоящее время прерывается, если появляется рассудочная деятельность сознания. Вы размышляете о своих мыслях и находите различие между прошедшим мгновением и нынешним; вы намечаете порядок событий, вспоминаете прошлое, строите догадки о будущем" [15, с. 560].

"Наши ссылки на прошлое - это воспоминания, размышления о нем; при таком способе "обладания" прошлым оно мертво, - подтверждает и Э. Фромм. - Однако можно вернуть прошлое к жизни. Можно пережить какую-нибудь ситуацию нашего прошлого так сильно и живо, как будто она происходит здесь и сейчас. А это значит, что можно воссоздавать прошлое, возвращать его к жизни (то есть в символической форме воскрешать умершее). И в той мере, в какой мы делаем это, прошлое перестает быть прошлым; оно есть нечто, происходящее здесь и сейчас" [50].

На старости я сызнова живу,

Минувшее проходит предо мною [36, с. 428].

В состоянии самадхи, то есть в переживании полного самозабвения, подобного нирване Будды, можно говорить, что мы живем в полном смысле этого слова: "В абсолютном самадхи время исчезает полностью, то же происходит и с пространством. Исчезает также причинность... В течение периода самадхи, в каждое его мгновение приходит и уходит только настоящее. Струится непрерывный поток настоящего. Только в настоящем можно сказать, что мы существуем" [15, с. 561].

Об этой почти исчезнувшей ныне целостности ярче всего свидетельствует индийская йога, эта живая окаменелость, как называет ее Мирча Элиаде. Йоги "проникали в глубины бессознательного и были способны "пробудить" древние слои первичного сознания, фоссилизировавшегося у обычного человека... (с. 218) Идеал йоги - состояние дживан-мукты - означает жизнь в "вечном настоящем", за пределами времени... (с. 328) Упразднение же времени, как известно, характерно для представлений о рае... (с. 208) Йог, который достигает асампраджнята самадхи, осуществляет мечту, которой человеческий дух был одержим от начала истории, - равняться всему, восстановить единство, воссоздать первоначальную недуальность, отменить время и творение (то есть многообразие и гетерогенность космоса); в частности уничтожить двоякое разделение реального на объект-субъект (с. 102)" [54].

...Когда же мы вспоминаем крылатую фразу Б. Франклина: "Время - деньги" [27, с. 605], то понимание мысли В.С. Соловьева, поставившего смерть рядом со временем, от этого заметно увеличивается.

Облегчает понимание философской проблемы времени и альтернатива, поставленная Э. Фроммом: "Иметь или быть?"

Желание обладать требует полного включения в программу деятельности, во имя же повышения эффективности необходимо создать набор инструментов, одним из которых и является категория времени. В геологии временные характеристики используются для поисков месторождений полезных ископаемых, в физике для овладения и управления природными процессами и так далее. Специалист настолько привыкает к подобному употреблению времени, что и дома, освободившись от профессиональных обязанностей, остается винтиком производственного механизма, тем более, что раскрепоститься не дает ему производящее общество, вся сложившаяся и устоявшаяся духовная атмосфера социума. Время для него - внешняя, объективная категория, которую он продолжает по инерции использовать, тратить, беречь, экономить... Как вещь.

В отзыве на первый вариант моей рукописи о времени рецензент выражает недоумение: "Создается впечатление, что во второй части текста автор перестает быть ученым". А как же иначе? Ученый это социальная роль, это производственная функция, но ведь жить-то тоже хочется. А многим согражданам, особенно из интеллектуалов, уже кажется, что они и не живут, если ничего не производят и не участвуют в "общечеловеческом" спектакле. Работать мы все умеем, теперь настала очередь заново учиться жить.

Когда императив обладания сменяется свободой бытия, все меняется.

"Бытие не обязательно существует вне времени, но время вовсе не довлеет над ним. Художник имеет дело с красками, холстом, кистями, скульптор - с камнем и резцом. Но творческий акт, "образ" того, что они намерены создать, выходит за пределы времени. Это вспышка или множество вспышек, но ощущение времени в таком "видении" отсутствует. Все это в равной мере относится и к мыслителям. Конечно, они фиксируют свои мысли во времени, но творческое постижение их - это вневременной акт. И это характерно для каждого проявления бытия. Переживание любви, радости, постижения истины происходит не во времени, а здесь и сейчас. Эти здесь и сейчас суть вечность, или вневременность. Однако вечность вовсе не представляет собой бесконечно долгое время, хотя именно такое ошибочное представление очень распространено" [50].

"Когда превалирует принцип бытия, мы считаемся со временем, но не подчиняемся ему. Когда же превалирует принцип обладания, считаться со временем означает подчиняться ему. В таком случае вещами являются не только вещи, но вообще все живое. Время начинает властвовать над нами. В сфере же бытия время оказывается свергнутым с престола; оно перестает быть идолом, который подчиняет себе всю нашу жизнь.

В индустриальном обществе власть времени безгранична. Современный способ производства требует, чтобы любое действие было точно "хронометрировано", чтобы не только работа на бесконечном конвейере, но и вообще большинство видов нашей деятельности подчинялись бы фактору времени. Более того, время - это не только время, "время - деньги". Из машины нужно выжать максимум: вот почему машина навязывает рабочему свой ритм.

Именно посредством машины властвует над нами время. Лишь в часы, свободные от работы, создается у нас видимость какого-то выбора. И тем не менее мы чаще всего организуем свой досуг так же, как и работу, или восстаем против тирании времени, предаваясь абсолютной лени. Однако безделье, если не считать делом неподчинение времени, - только иллюзия свободы, на самом деле это всего лишь условное освобождение от тюрьмы, имя которой - "время"" [50].

Подведем итог всему обсуждению проблемы. Время - категория науки и отложенной жизни. В истинной жизни нет времени, есть только настоящее, вечное "здесь и сейчас".

Литература

1. Августин. Исповедь блаженного Августина, епископа Иппонийского. М., 1914.

2. Аристотель. Физика. М., 1936.

3. Бергсон А. Два источника морали и религии. М., 1994.

4. Вивекананда С. Философия йоги. Магнитогорск, 1992.

5. Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного // Актуальность прекрасного. М., 1991.

6. Гадамер Г.-Г. Прометей и трагедия культуры // Актуальность прекрасного. М., 1991.

7. Галилей Г. Диалог о двух главнейших системах мира Птолемеевой и Коперниковой. М.-Л., 1948.

8. Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. М., 1990.

9. Грюнбаум А. Философские проблемы пространства и времени. М., 1969.

10. Даннеман Ф. История естествознания. Естественные науки в их развитии и взаимодействии. II том. От эпохи Галилея до середины XVIII века. М.-Л., 1935.

11. Достоевский Ф.М. Идиот // Собр. соч.: В 12т. М., 1982. Т. 6.

12. Зомбарт В. Буржуа. М., 1994.

13. Кантор Г. Основы общего учения о многообразиях // Новые идеи в математике. Сборник шестой. СПб., 1914.

14. Карнап Р. Философские основания физики. М., 1971.

15. Кацуки С. Практика Дзэн // Дзэн-буддизм. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма. Кацуки С. Практика Дзэн. Бишкек, 1993.

16. Косыгин Ю.А., Салин Ю.С., Соловьев В.А. Философские проблемы геологического времени // Вопросы философии. 1974. № 4.

17. Крымгольц Г.Я. О значении некоторых понятий в стратиграфии // Общие проблемы стратиграфии и биостратиграфии палеогена Тургая и Средней Азии. Л., 1964.

18. Лейбниц Г.В. Новые опыты о человеческом разуме. М.-Л., 1936.

19. Лосев А.Ф. Ранние диалоги Платона и сочинения платоновской школы // Платон. Диалоги. М., 1998.

20. Лоумен С. Выступление в дискуссии на сессии Американского геологического общества // Осадочные фации в геологической истории. М., 1953.

21. Лукреций. О природе вещей. М., 1958.

22. Мак-Ки Э. Фациальные изменения на Колорадском плато // Осадочные фации в геологической истории. М., 1953.

23. Мандельштам Л.И. Лекции по теории относительности // Полное собрание трудов. М., 1950. Т. IV.

24. Миланич Л. Музыка нового дня. Книга стихов. Хабаровск, 2005.

25. Молчанов Ю.Б. О различных смыслах отношения одновременности (к истории вопроса) // Эйнштейновский сборник. М., 1968.

26. Молчанов Ю.Б. Время в классической и релятивистской физике. М., 1969.

27. Неусыхин А.И. "Эмпирическая социология" Макса Вебера и логика исторической науки // М. Вебер. Избранное. Образ общества. М., 1994.

28. Ницше Ф. Рождение трагедии, или эллинство и пессимизм // Фридрих Ницше и русская религиозная философия. Минск, 1996. Т. 2

29. Ньютон И. Математические начала натуральной философии. Перевод А.Н. Крылова // А.Н. Крылов Собрание трудов. М.-Л. 1936. Т. 7.

30. Ошо. Дао - три сокровища. Челябинск, 1994.

31. Платон. Определения // Платон. Диалоги. М., 1998.

32. Платон. Тимей // Филеб, Государство, Тимей, Критий. М., 1999.

33. Плотин. Эннеады. Киев, 1995.

34. Пуанкаре А. Ценность науки // О науке. М., 1990.

35. Пушкин А.С. Пророк // Собр. соч.: В 5 т. СПб., 1993. Т. 1.

36. Пушкин А.С. Борис Годунов // Собр. соч.: В 5 т. СПб., 1994. Т. 2

37. Рассел Б. История западной философии. СПб., 2001.

38. Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней. СПб., 1994. Т. 2. Средневековье.

39. Салин Ю.С. Стратиграфическая корреляция. М., 1983.

40. Соколов Б.С. Биохронология и стратиграфические границы // Проблемы общей и региональной геологии. Новосибирск, 1971.

41. Соловьев В.С. Бедный друг, истомил тебя путь... // Серебряный век. Поэзия. М., 1996.

42. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма // Дзэн-буддизм. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма. Кацуки С. Практика Дзэн. Бишкек, 1993.

43. Тимирязев К.А. Значение переворота, произведенного в естествознании Дарвином // Ч. Дарвин. Происхождение видов. М., 1952.

44. Толстой Л. Что такое искусство? // Собр. соч.: В 22 т. М., 1983. Т. 15.

45. Уитроу Дж. Естественная философия времени. М., 1964.

46. Успенский П.Д. Психология возможной эволюции человечества // Г.И. Гурджиев. Беседы с учениками. Киев, 1992.

47. Успенский П.Д. В поисках чудесного. СПб., 1994.

48. Ушинский К.Д. Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии. Т. 1 // Педагогические соч.: В 6 т. М., 1990. Т. 5.

49. Уэвелль В. История индуктивных наук от древнейшего и до настоящего времени. СПб., 1869. Т. 3.

50. Фромм Э. Иметь или быть. М., 2000.

51. Шкуркин А.М. Концепции труда в истории философской мысли. Владивосток-Хабаровск, 2003.

52. Шпенглер О. Закат Европы. Новосибирск, 1993.

53. Эйнштейн А. К электродинамике движущихся тел // Собрание научных трудов. М., 1965. Т. 1.

54. Элиаде М. Йога. Свобода и бессмертие. Киев, 2000.

55. Энгельгардт А.Н. Из деревни. 12 писем: 1872-1887. М., 1987.

56. Ячин С.Е. Человек в последовательности событий жертвы, дара и обмена. Владивосток, 2001.

57. Hedberg H.D. Stratigraphic Classification and Terminology // Bull. Amer. Assoc. Petrol. Geol. 1958. Vol. 42. № 8.

58. Hedberg H.D. Towards Harmony in Stratigraphic Classification // Amer. J. Sci. 1959. Vol. 257. № 10.

59. Hedberg H.D. Chronostratigraphy and Biostratigraphy // Geol. Mag. 1965. Vol. 102. № 5.

60. Hedberg H.D. Stratigraphic Boundary. A reply // Eclog. Geol. Helv. 1970. Vol. 63. № 2.

61. Holland С.Н. Stratigraphic Classification // Sci. Progr. 1964. Vol. 52. № 207.

Дальше

Оформление - Julia
наполнение - Салина Е.Ю. и Салин М.Ю.
автор материалов - Салин Ю.С.