Salin.Al.Ru
Биография
Публицистика
Беллетристика
Учебная литература
Наука
Фотоработы
ЧЕЛОВЕК И МИР
В ДУХОВНЫХ УЧЕНИЯХ ВОСТОКА И РОССИИ

Только любящий достоин человеком называться

Главной наукой современности стала в нашем обществе психология. Таким ли уж достижением надо считать это ее положение? Так же, как медицина получила мощный первоначальный импульс развития в античной Греции вследствие массового нарушения здорового образа жизни изнеженной рабовладельческой аристократией, так и нынешнее процветание психологии есть порождение неисчислимых извращений технократической цивилизации. Душа болит у человека, заточенного в железную социальную клетку, рвется на волю, страдает, деградирует и отмирает понемногу. И когда это происходит тихо и незаметно, общество приветствует такое поведение своего члена, а когда человек начинает беспокоить окружающих, его "лечат", то есть переводят течение болезни в спокойное русло.

Что же представляет собой современная психология? Является ли она наукой о душе, как она была создана Аристотелем и как это следует из самой этимологии ее названия, или стала она наукой о поведении, даже - об управлении поведением?

Конечно, целью любой объективной рациональной науки Запада является управление. Человек познает объекты и явления, устанавливает закономерности их структуры и динамики развития, чтобы воздействовать на них с целью получения максимальной пользы. Цель физики - управление физическими процессами, то же можно сказать о химии, биологии и так далее.

Не стала исключением в этом смысле и психология. Управление массовым сознанием, избирательные технологии, реклама товаров и организация спроса, менеджмент, взаимоотношения власти и социума, молодежная политика... И даже коррекция девиантного поведения есть приведение индивидуума к норме, принятой в данном обществе. А что, если ненормальным является само общество, а человек с отклоняющимся поведением прав? Какова доля подобных ситуаций в случаях противоречий между личным и общественным?

Стоит вернуться к аристотелевской традиции и рассмотреть, каким образом душа влияет на устремления человека.

Утверждение, на котором основаны все дальнейшие выводы и следствия: главный движущий стимул человеческой деятельности - самореализация личности.

Что мне мир, раз в этом мире нет меня?
Мир мне нужен, если миру нужен я [80, с. 65].

Единственная возможность самореализации - непрерывное расширение своего Я. И тут мы останавливаемся перед развилком: отдавать или брать, любить или ненавидеть?

Первый вариант - самоограничение и самопожертвование во имя ближнего, родины, человечества и природы. И второй - самоутверждение на пути конкуренции, насилия и присвоения, за счет личности ближнего, за счет социума и природы.

..."Все мое", - сказало злато;
"Все мое", - сказал булат.
"Все куплю", - сказало злато;
"Все возьму", - сказал булат [69, с. 51].

В своем противостоянии миру ты поднимаешь планку все выше и выше, возносясь над всеми, укрепляя и увеличивая свое превосходство.

Никто еще не сумел воспеть свой эгоизм так открыто и так ярко, так горделиво, как это сделал Макс Штирнер: "Я не хочу ничего в тебе признавать или уважать, ни собственника, ни нищего, ни человека: я хочу тебя использовать. ... Для меня ты - то, что ты представляешь собой для меня, то есть нечто мое, и поскольку ты мой, ты - моя собственность. ... Скалу, преграждающую мне путь, я обхожу до тех пор, пока у меня не наберется достаточно пороха, чтобы взорвать ее; законы данного народа я обхожу до тех пор, пока не соберусь с силами, чтобы уничтожить их. ... Я - собственник человечества, я - человечество и не забочусь о благе другого человечества. Ты - глупец, если ты, будучи единственным человечеством, хочешь жить для чего-то другого, а не для себя" [110, с. 131, 155, 232].

Ни одна овца, ни одна собака не старается стать "настоящей овцой", "настоящей собакой"; ни для одного животного сущность его не является в виде задачи, которую оно должно решить. Оно осуществляет себя тем, что живет. Оно не стремится стать чем-нибудь иным, чем оно есть на самом деле.

"Любовь - не заповедь, а, как и всякое другое мое чувство - моя собственность. Приобретите, то есть откупите у меня мою собственность, и я вам ее уступлю. Церковь, народ, отечество, семью и т. д., которые не сумели возбудить во мне любовь, я не обязан любить, и я сам, по своему усмотрению, устанавливаю покупную цену моей любви... Все виды романтической любви вращаются в том же кругу: всюду лицемерие или, скорее, самообман "бескорыстной любви", интерес к объекту ради самого объекта, а не ради меня и единственно ради меня" [110, с. 281-282].

"Наслаждение жизнью - вот цель жизни" [110, с. 309].

Был на Западе еще один философ, так же говоривший открытым текстом о том, на что все прочие пытались накинуть легкий флёр недоговоренности. Это Фридрих Ницше, самый убийственно откровенный и прямолинейный, самый безжалостный разоблачитель всех изысканных и утонченных облачений западной культуры: "Страдание и без того уже тяжко живущих людей должно быть еще усилено, чтобы сделать возможным созидание художественного мира небольшому числу олимпийцев. ... Вот почему мы можем сравнить блестящую культуру с обагренным кровью победителем, который в своем триумфальном шествии волочит привязанных к его колеснице побежденных, как рабов..." [63, с. 188].

И вот каким должен быть главный жизненный принцип настоящего человека: "Эгоизм не имеет намерения жертвовать чем-нибудь или ограничивать себя, он просто решает: что мне нужно, то я должен иметь, и я это себе добуду" [110, с. 245].

Очень популярна сейчас песня "Ах, какая женщина!" И в этом - знамение времени, своего рода символ эпохи. Эпохи рыночных отношений. "В шумном зале ресторана ... Ах, какая женщина, мне бы такую!" Мне хочется, я мечтаю, я просто с ума схожу - получить бы в полную собственность такую машину, такую лошадь, такую собаку, такую женщину! Но, и в этом трагический подтекст самой лирической песни рыночного времени, не по карману! Ах, если бы еще хоть пару сотен долларов! Какая женщина...

И семья тебе нужна как тыловое обеспечение твоего наступления на мир, как трамплин для прыжка наверх, и твое непосредственное окружение, приятели и сослуживцы - лишь ступени для восхождения по должностной, финансовой лестнице. Ведь конкуренция же - не зевай, кум, на то и ярмарка!

И общество, страна - "Ubi bene, ubi patria!" - где платят, там и родина!

Люди делятся по сортам, на тех, кто все преодолел, всех превзошел, покорил, подавил - и сверхчеловек, Uebermensch, из их числа, а слабые, не сумевшие себя реализовать в условиях конкуренции, ни на что не годные, это Untermenschen, недочеловеки. Сильные не должны опускаться до жалости ("следует чтить рок, рок, говорящий слабому: "погибни!".." - [62, с. 37]; попытки помочь слабым - непростительный грех, и мораль у господ одна, а у рабов другая. И если во Вселенной осталось еще что-то, не покорившееся тебе, то значит, предел саморазвития еще не достигнут. Александр Македонский считал личным для себя оскорблением даже существование луны - как, есть еще что-то в этом мире, не подвластное мне!

Но ведь когда нет совести, то нет и радости!

"Счастливый человек редко довольствуется самим фактом обладания счастьем. Он хочет, помимо этого, иметь также право на это счастье, хочет быть убежден в том, что он его "заслуживает", прежде всего по сравнению с другими; хочет верить, что менее удачливый, лишенный счастья, получил по заслугам. Счастье стремится быть законным" [9, с. 47].

И когда эти стремления становятся массовыми, они формируют соцзаказ на такую религию, которая предоставит тебе теодицею, божественное оправдание твоего счастья.

И вот сброшены последние остатки камуфляжа, и звучат призывы легализовать этически те заповеди, по которым цивилизованное человечество уже давно живет фактически: человеческие существа от природы жестоки; жизнь есть естественный отбор по Дарвину, борьба за выживание, в которой побеждают самые приспособленные; Земля достанется тем, кто сражается до победы в беспрестанном соревновании, существующем в любых джунглях, включая урбанизированное общество. "Вы можете с презрением отнестись к этой жестокой перспективе, но она существует, как существовала и раньше, на протяжении столетий в реальных условиях мира, в котором мы с вами живем, а не в мистических краях молока и меда, изображенных в христианской библии" [11].

Эта религия - сатанизм [46].

Если попытка богача попасть в рай представляется столь же трудной задачей, как для верблюда пройти через игольное ушко, если любовь к деньгам - корень всех зол, то все могущественные люди на земле - самые что ни на есть сатанисты. Это относится и к финансовым воротилам, промышленникам, и к папам римским, поэтам, диктаторам и всем разношерстным принимателям решений, полководцам и политикам. Сатанисты всегда правили миром и будут править всегда, как бы их ни называли. Альтруизм - это грех безынициативности. Неестественно не иметь желания получать для себя выгоду.

По продажам в университетских кампусах "Сатанинская библия" Шандора Лавея сразу же по появлении обогнала христианскую и стала главной причиной отвержения молодежью бога. Ш. Лавей, утверждавший, что зло (evil) есть жизнь (live) наоборот, провозгласил: "Смерть слабым, богатство сильным!"

Что же вы врете, дорогие сограждане, укоряет автор новой библии, зачем вы произносите такие заповеди, которые не исполняете? Давайте, я перечислю настоящие ваши заповеди, по которым вы живете, хотя и называете их смертными грехами!

"Христианская вера определяет семь смертных грехов: жадность, гордыня, зависть, гнев, обжорство, вожделение и леность. Нежелание подниматься утром ведет к обвинению в лености, и, если лежать в постели достаточно долго, то можно найти себя совершающим еще один грех - вожделение. Испытывать малейшее шевеление сексуального желания - значит быть виновным в вожделении. Чтобы подстраховать процесс размножения человечества, природа сделала вожделение вторым по силе инстинктом после самосохранения. Осознавая это, христианская церковь, тем не менее, сделала блуд "первородным грехом". Таким образом, получается так, что никому не удается избежать греха. Ведь сам факт нашего существования есть результат греха - Первородного греха. Самый сильный инстинкт во всякой живой твари - инстинкт самосохранения, который приводит нас к последнему из семи смертных грехов - гневу. Разве не инстинкт самосохранения пробуждается, когда кто-то наносит нам обиду, когда мы становимся достаточно разгневанными, чтобы защитить себя от дальнейших атак?" [46].

Жадность - всего лишь стремление иметь больше, чем у человека уже есть. За завистью кроется пристрастное рассмотрение имущества других и желание иметь подобные вещи у себя. Зависть и жадность есть движущие силы амбиции, а без амбиции вряд ли можно чего-либо достигнуть. Обжорство означает просто привычку есть больше, чем нужно для поддержания жизни. Когда вы наедаетесь до ожирения, толстеете, другой грех, гордыня, побуждает вас сохранить наружность, а значит, и самоуважение. Любой, кто покупает одежду для целей иных, нежели прикрыть свое тело и предохранить его от стихии, виновен в гордыне. И тот, кто обвиняет другого в этом грехе, разве не делает того же сам? [11].

Грехи были придуманы христианской церковью, дабы гарантированно обвинить любого из прихожан. Церкви прекрасно известно, что никому не дано избежать греходеяний, поскольку они являются тем, что мы все делаем каждодневно. И вот, чтобы откупиться от бога, мы приносим денежные подношения церкви [46].

Итак, первый путь самореализации личности - брать. Путь второй - отдавать.

"У кого две одежды, тот дай неимущему; и у кого есть пища, делай то же" (Лк. 3:11). Но если у тебя нет ничего материального, ни одежды, ни пищи, ни денег, тогда ты не можешь подарить никому ничего, и если любить - это отдавать, то значит, ты никого не любишь?

Вовсе нет. Даже наоборот. "Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько от одного убавится, столько же присовокупится к другому", - это закон сохранения в формулировке М.В. Ломоносова. И не вызовет сомнений потому вывод Джона Рёскина, - искусство богатеть есть искусство делать ближнего бедным [8, с. 193]. А посему поделиться своим имуществом - значит поделиться тем, что принадлежало когда-то другому человеку, обществу или же природе, которая всегда оказывается крайней, которая всегда беднеет, когда кто-то богатеет. Поэтому отдавать материальное - благодеяние, увы, не бесспорное.

Ну, а если я владею только социально необходимым минимумом, то что мне отдавать?

Отдавать самого себя. Выкладываться без остатка, когда что-то делаешь, не выгодное для тебя, но полезное обществу, никогда не соразмерять размеры личных затрат с суммой будущей оплаты: если дело стоит того, чтобы его делали, то оно стоит и того, чтобы его делали хорошо. Делать так, чтобы всегда хотелось самому полюбоваться результатами своего труда.

В философии Востока постепенное воссоединение личности со всё более и более широкими сферами окружения называется избавлением от Эго, то есть от своей эгоистической изоляции от мира; в русской философии это славянофильская традиция расширения соборности души.

Главный инстинкт человеческий, атрибут человеческой личности, без которого человек перестает быть человеком - стремление к нравственному самосовершенствованию. Духовное развитие, самопознание - вот что главное в человеке, уверен Н.А. Бердяев [4]. Закон жизни человека - стремление к идеалу; недостаток этого стремления - грех; осознание своей греховности порождает страдание [12, с. 370].

Смысл человеческого существования, считает индийский философ П.Р. Саркар, в беспредельном расширении сознания вплоть до воссоединения с космическим сознанием, любовь ко всем существам Вселенной; привязанность к земле есть высшая духовность [114]. И Рабиндранат Тагор говорил то же самое, - земля, по которой ты шагаешь, на самом деле и есть небо [114, с. 12]. Самопознание - это единение моего Я со всем космосом, с каждой пылинкой, когда весь космос - во мне. Человек, познавший мир, не причинит вреда никому.

"Высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего Я, - пишет Ф.М. Достоевский, - это как бы уничтожить это Я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастье" [12, с. 367].

Эта формула впервые была вынесена на широкое обозрение Б.П. Вышеславцевым: "Настоящий отрывок из записной книжки Достоевского, - сообщает он, - не вошел ни в одно из Собраний его сочинений. Он написан для себя, как интимнейшая медитация в трагический момент жизни: в момент смерти его первой жены... В приводимом отрывке выступает все философское величие Достоевского... Всякую другую спокойную и успокаивающую философию он называет "пищеварительной философией"" [12, с. 364].

Вроде бы оспаривать эту формулу никто не берется. Но ведь и исполняют ее тоже не многие!

Вокруг себя мы можем видеть все стадии как расширения души, так и ее деградации. Наши современники воплощают в себе весь спектр как величия, так и ничтожества духовного содержания. Душа у разных представителей рода человеческого имеет очень-очень разный размер - от нуля до бесконечности.

Любить и заботиться о любимых - это единственная неотменимая потребность человека:

Исполни лишь одно желанье
Мое - иного нет:
Спаси любимую от горя,
Убереги от бед.
Мне блага большего не надо,
Ты щедро одарил
Меня любовью - в ней отрада,
Спасение и свет.
Пока живу - люблю и верю,
Надеюсь и терплю, -
Служу единственному Богу,
Храню его завет [34, с. 52].

И когда Он и Она соединились, это наделяет их такими возможностями, которые неизмеримо превышают простую сумму их индивидуальных возможностей: "Если двое в мире друг с другом в одном и том же доме, они скажут горе: "Переместись!" - и она переместится" (Евангелие от Фомы, гл. 53).

И без семьи, без облагораживающего начала материнской любви человек не выживет на Земле, деградирует и вымрет, и все прочее живое с собой на тот свет прихватит.

Много гнетущего, ужасающего увидел А.П. Чехов на сахалинской каторге, и все же, несмотря на жуткую безысходность жизни ссыльнопоселенцев, сумел заметить в ней и проблески человечности: "Самые полезные, самые нужные и самые приятные люди на Сахалине - это дети, и самые ссыльные хорошо понимают это и дорого ценят их. В огрубевшую, нравственно истасканную сахалинскую семью они вносят элемент нежности, чистоты, кротости, радости. Несмотря на свою непорочность, они больше всего на свете любят свою порочную мать и разбойника отца, и если ссыльного, отвыкшего в тюрьме от ласки, трогает ласковость собаки, то какую цену должна иметь для него любовь ребенка! Я уже говорил, что присутствие детей оказывает ссыльным нравственную поддержку, теперь же еще прибавлю, что дети часто составляют то единственное, что привязывает еще ссыльных мужчин и женщин к жизни, спасает от отчаяния, от окончательного падения... Помнится, записывая в одной избе татарского мальчика трех лет в ермолке, с широким расстоянием между глазами, я сказал ему несколько ласковых слов, и вдруг равнодушное лицо его отца, казанского татарина, прояснилось, и он весело закивал головой, как бы соглашаясь со мной, что его сын очень хороший мальчик, и мне показалось, что этот татарин счастлив" [107, с. 237].

Нет уж, если мужчина без женщины это половина человека, то взрослый без ребенка - это просто обломок человека, и ничто человеческое ему недоступно и неведомо. Холостой мужчина не зря так назван, он и в самом деле точно такой же, как и холостой патрон, - пустой, бесполезный, не отвечающий своему предназначению.

Но и семьи человеку мало. Ему необходимо и гораздо более широкий круг людей считать своими, близкими, не абстрактно называть в качестве ничего не обязывающего присловья "все близкие, и дальних вообще нет", - нет, среди всех близких выделять все же наиболее близких, кого-то еще, кроме родных, кроме членов семьи. Своими становятся те, с кем сжился, с кем установилось понимание с полуслова, с полувзгляда, с кем ты одинаково воспринимаешь мир, с кем у тебя и радость на всех одна, на всех и беда одна. Именно эту социальную роль играла когда-то древняя община, все члены которой были знакомы друг с другом. Далее эстафету воспринял колхоз, заводской трудовой коллектив.

И сейчас, когда эти первичные ячейки общества оказались разгромленными, когда не стало ни колхозов, ни заводских коллективов, образовавшийся вакуум тонко прочувствовали секты. Они нынче предлагают человеку, растерявшемуся от внезапного ощущения своей ненужности и потерянности, снова стать членом общины, увидеть, что о тебе заботятся, что для "братьев" и "сестер" ты и в самом деле не чужой, и они для тебя не чужие, и ты снова получаешь возможность проявить свою заботу о ком-то и кому-то подарить свою любовь. И молодежь очень дорожит найденными в секте тесными связями. Здесь нет алкоголиков, наркоманов, здесь можно найти и женихов надежных, и невест благонравных. Много браков, счастливых браков заключается в общине. А чужим, не нашим - пропадать от одиночества на этом свете и гореть в геенне огненной на том свете, и спасутся в страшном Армагеддоне только те, кто уверовал по-нашему.

Собственно, с понятия общины и началось русское учение о соборности души. Первым, кто ввел в обиход этот термин, был А.С. Хомяков. Именно так перевел православный философ Princip des Katholicismus немецкого богослова И. Мёлера [28, с. 199; 100, с. 278]. Воплощением соборности являлась для А.С. Хомякова Церковь, конечно, не в смысле храма или аппарата управления, клира, а церковь в изначальном ее понимании - сообщества верующих во Христа. Эталоном же церкви была апостольская община первых христиан в Иерусалиме, соединенная взаимной любовью и общим благоговением перед основоположником христианского братства. "Хомяков был восторженным почитателем русской "общины" как раз за то, что в ней так ясно был выражен примат социального целого... (с. 204). Для того, чтобы достичь истинного знания, нужно "соборование" "многих", нужна общая, согреваемая и освещаемая любовью познавательная работа... (с. 207). Здоровье души требует того, чтобы она пребывала в "общении любви" с другими душами... (с. 215)" [28].

А.С. Хомяков пишет об иерархической структуре души как о залоге целостности человека, он считает, что целое в познании предшествует отдельным предметам и явлениям: "Частное не итожится в бесконечное "всё", - и наоборот, начало всякого явления заключается именно в этом "всё"" [28, с. 215].

И патриоты не перевелись еще на Земле, их душа вмещает в себя больше чем самое ближайшее личное, семейное и социально-групповое окружение, они по-настоящему любят Родину, свой народ, для них не пустой звук - любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам.

Вот строки из мемуаров поэта Владимира Тыцких, моряка-подводника: "Ради моей страны, ради благополучия моего народа, ради будущего, которое обязательно будет прекрасным, я был способен прыгнуть из стратосферы без парашюта. Я не смелый человек, и понадобились годы, чтобы воспитать во мне это качество. Но знаю точно - у советских офицеров оно не было редкостью. Умереть за Родину - подвиг. Победить во имя Родины - счастье. Так нас учили. И это стало нашей философией, смыслом нашей жизни.

Однако сегодня возник вопрос, который до сих пор никогда не стоял перед русским офицерством: есть ли у нас страна, за которую мы готовы отдать себя?" [93, с. 146].

А крылатое выражение таможенника Павла Верещагина из фильма "Белое солнце пустыни"? Сколько раз в эпоху нынешнего безвременья приходится слышать со всех сторон: "За державу обидно!" И клич "Родина в опасности!" разве не бросает людей на подвиг, грудью на амбразуру? До сих пор, уже спустя более чем полвека после окончания войны, от песни "Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!" перехватывает дыхание и пробегает холодок по коже.

А трудовые подвиги во имя родины, а несгибаемая стойкость в научных баталиях, если ты убежден, что только от твоего творчества и твоего упорства зависит, получит страна гигантскую гору золота или не получит? Именно такое богатство подарил Отечеству мой друг, русский патриот профессор Владимир Афанасьевич Буряк, первооткрыватель крупнейшего на планете золоторудного месторождения.
В его лице черты родного края.
Он оттого ушел, не умирая,
Что, может быть, и не было его
Как личности: страна в нем совместила
Все чем дышала, все, о чем грустила,
Неумертвимая, как божество.

Так писал русский поэт Игорь Северянин об Алексее Кольцове, авторе самых любимых песен, в которых "слова и музыка народные" [79, с. 311].

Потерять свое изолированное Эго, свое эгоистическое Я - это действительно страшно, но когда твое Я, охватывая по мере расширения соборности души весь народ, всю страну, всего лишь растворяется в этом народе, в этой стране окончательно и безвозвратно, откуда же взяться страху смерти?

У Макса Вебера фигурируют слова "смысл смерти", "теодицея смерти" [9, с. 18]. Неверно понимая смысл личной смерти во имя жизни страны и народа - "Отдаю свое Я ради того, что не Я" - человек извратил и смысл собственной жизни. Смысл жизни собственного народа выше смысла личной жизни, только такой может быть теодицея смерти, только тем и оправдывается смерть. И совершая акт самопожертвования, ты спасаешь прежде всего самого себя, свою соборную душу.

Спасти, отказавшись от сохранения своего изолированного Эго, сохранить как можно больше душ, которым угрожает гибель, - вот в чем смысл смерти [9, с. 20]. И тут не при чем арифметика, - Всё не есть сумма слагаемых, по А.С. Хомякову, а их Всеединство [28, с. 214].

Но и патриотизм - не предел расширения соборности души.

Конечно, бывают и такие патриоты, для которых за пределами отечества - не люди. Но вовсе не обязательно, предпочитая свою родину любой другой стране планеты, противопоставлять ее интересы интересам прочих государств и народов. На всю жизнь запомнил я каменное от напряжения, светящееся гордостью лицо олимпийского чемпиона по десятиборью Николая Авилова, только что в тяжелейшей честной борьбе победившего всех соперников... Он стоял на самой высокой ступеньке пьедестала, над ним медленно и торжественно поднималось алое знамя Родины, и по его щекам текли слезы...

Однако расширение соборности души не останавливается и на этом: "Лишь всё человечество вместе является истинным человеком, - убежден И.В. Гете, - и индивид может только тогда радоваться и наслаждаться, если он обладает мужеством чувствовать себя в этом целом".

"Созерцать в самом себе человечество и, раз найдя его, никогда не отвращать взора от него", - требует романтик в религии Фридрих Шлейермахер [109, с. 290].

Наконец, остаются еще среди нас люди, способные пожертвовать собой ради всего живого на земле, живот свой положить за травинку самую малую, букашку едва различимую. И есть еще более совершенные собратья наши, которые чувствуют присутствие души в предметах, принимаемых всеми остальными за неодушевленные.

За что болеет душой истинный буддист? Он сострадает всему живому на свете. И собственное земное существование причиняет ему боль только потому, что слишком много страданий на нашей грешной заблудшей земле, а чужой боли - не бывает!

Атман есть брахман, моя личная, глубоко индивидуальная душа и есть вселенский дух, не больше и не меньше. И если в моем атмане отсутствуют высшие сферы души, ведающие мирозданием, всем живым на земле, человечеством, народом и Родиной, сообществом моих духовных братьев, семьей, и моей единственной, любимой и ненаглядной, - это означает, что душа подверглась усечению, это уже неполноценная душа, или, лучше сказать, и не душа вовсе, не атман, если это не брахман.

Принцип соборности души, по А.С. Хомякову, уходит корнями в Абсолют [28, с. 219].

"Кто научился быть более чем самим собой, тот знает, что он мало теряет, теряя самого себя; кто, отрекшись от самого себя, слился, насколько это для него доступно, со всей вселенной, и в чьей душе возникло более могущественное и святое влечение, - лишь тот имеет право на бессмертие" [109, с. 130]

И если хоть немножко задуматься, то права человека - это права эгоиста. Человека без совести. Сатаниста. Да, у человека есть и то самое, что берется под защиту авторами деклараций о правах человека, но не только! Это возвеличение, абсолютизация самых низких сфер души. И это сознательное устремление к забвению самых возвышенных пластов души. И гуманизм эпохи Возрождения означал всего-навсего превознесение индивидуализма, считает Р. Генон [13]. На пьедестал был возведен эгоизм.

Знакомство с трудами Конфуция, его последователей и противников помогает осознать это яснее.

Согласно Кун Фу-цзы, сяо жэнь, низкий человек - вовсе не человек низкого происхождения, а тот, кто исходит лишь из соображений личной выгоды. Цзюньцзы - благородный муж - живет, повинуясь собственному ощущению жизненной гармонии, он достойный, бесстрашный, справедливый и добродетельный, то есть он именно таков, какими представляют "неформальных лидеров", и руководит людьми по праву и по признанию со стороны руководимых. Мера достоинства благородного мужа - быть бедным и жить в радости, есть простую пищу, запивая ее ключевой водой, спать, положив под голову собственный локоть, и не думать о чинах и богатствах.

Вода всегда течет по пути, указанному природой, и в этом она являет образец справедливости, говорит Конфуций. Как вода всегда течет вниз, продолжает конфуцианец Мэн-цзы, так и человек стремится к добру. Недоброта человека так же противоестественна, как течение воды вверх. И эта внутренняя естественность человека вполне вписывается во вселенскую гармонию, и используя ее, очень легко управлять человеком и человечеством.

Управление обществом на основе представлений о благородстве человека было отвергнуто на родине Конфуция уже в ближайшие века после его смерти. Возникло учение фа-цзя - законников или легистов. Оно утверждало: человек плох, и управлять им можно, лишь эксплуатируя и поощряя его недостатки - стремление к выгоде и страх перед наказанием. Политика кнута и пряника явно предпочитала все же кнут, - и дешевле и эффективнее. В реформах Шан Яна, философа-практика IV в. до н. э., предусматривалась смертная казнь человеку, уронившему уголек на дороге, а при Цинь Ши-Хуанди, императоре III в. до н. э., воплотившем предначертания Шан Яна в жизнь, уже реально казнили не только самого преступника, вместе с ним истребляли и продавали в рабство всю его семью и три поколения его потомков. Конфуцианство было признано откровенным вредительством, книги Конфуция и его учеников были изъяты и уничтожены, за утайку праведных трактатов кастрировали, топили в выгребных ямах или закапывали живьем в землю, а всех родственников ссылали на строительство Великой китайской стены.

Однако после беспрецедентного социологического эксперимента императора Цинь Ши-Хуанди Китай спустя несколько десятилетий вернулся к конфуцианству. Своей самой долгой историей самая многочисленная нация на планете обязана мягкому и доброму, гибкому и эффективному духовному наследию Учителя Куна [7, 37, 39, 40, 41, 57, 58, 61, 81, 95].

Почему в Китае практически не было научно-технического прогресса? - задает вопрос Дж. Бернал [3]. Потому, что там чиновники препятствовали формированию и распространению купечества. В конфуцианской табели о рангах торговцы стояли не только ниже чиновников, воинов, не только ниже землепашцев и ремесленников, - ниже учеников! Потому, что цеховые, классовые интересы купечества антинациональны, это у чиновников они отвечают общенациональным, - управленцы же, как в экстремальных ситуациях можно обойтись без согласования действий огромных человеческих масс? - и у воинов тоже, они ведь идут в бой, жертвуют своей жизнью ради спасения мирных людей, соотечественников, и у крестьян, они же кормят и воинов, и управленцев, ремесленников и деятелей искусства, тех самых, которые не дают простому человеку опуститься, забыть в сиюминутных заботах о вечном, прекрасном, возвышенном, за голодным желудком забыть о душе! Купечество же способно забыть не только о ближнем, о народе, они даже о своем собственном желудке готовы забыть ради кармана, ради денег, а деньги - это самый страшный рычаг порабощения и насилия. Конфуций понимал это так же отчетливо и ясно, как и наш великий Лев, за что и любил Толстой Конфуция со всеми его отнюдь не захватывающими писаниями, - так, устав казарменной службы, чего уж в нем интересного? Однако без казарменной составляющей в организованном обществе не проживешь, это понимали оба гиганта мысли - и русский, и китайский, оба достойных представителя великих народов, выразители - или творцы? - национального духа.

Ну, а как же в нынешнем обществе? Ведь снова, в отличие от Кун Фу-цзы, общественное управление построено на недостатках человека, оно эксплуатирует их, поощряет и развивает, причем, надо признать, развивает очень успешно. Все экономические системы цивилизованного общества учитывают лишь устремление человека к личной материальной выгоде, все писаные своды законов запугивают его самыми разнообразными наказаниями.

...Наличие высших интересов вовсе не отменяет существования более низких. Особенно важно это учитывать при распространении знания, при просвещении и пропаганде, в процессах информационно-психологического воздействия на массы.

Как человек воспринимает чужое? Только пропустив его через себя, примерив и убедившись, что и в своем есть что-то близкое. Иначе чужое будет просто принято к сведению и по прошествии времени скорее всего забыто или отторгнуто.

Понятно, что у всех у нас в глубине, в самой сердцевине лежит забота о себе. Без него индивидуальная жизнь стала бы невозможной. Если ты не будешь удовлетворять простейшие потребности своего организма, ты погибнешь. Глубже индивидуальных жизненных потребностей (ты - живое тело) лежат только закономерности поведения материального мира (ты - физическое тело). И законы этих уровней неотменимы и неизменимы. Вопрос лишь в том, есть ли в твоей человеческой сущности что-то более высокое, чем механика и физиология. Практически никогда не бывает человека без высших, надличных потребностей.

Самоограничение во имя любимого человека имеет массовый характер. Очень многие готовы также предпочесть своим собственным интересам интересы своей семьи. Обывательский уровень - минимально достаточный для человеческого общежития уровень охвата мира своей душой. И только когда человек ограничивается этими ближними пределами, его называют обывателем, хотя и у человека более высокоразвитого в душе наличествуют и эгоизм, и обывательская сфера интересов.

С людьми, родственными тебе уже не по крови, а по восприятию самых важных социальных событий, тебя связывают отношения дружбы, - нет уз святее товарищеских, жизнь положить за други своя... Называли эту черту человеческого характера коллективизмом, общинностью, классовым самосознанием; есть и другие названия этой способности человека исходить из групповых потребностей, более широких, чем эгоистические и семейные. Но и они совместимы с заботами о себе и своей семье.

Патриот тоже не обязан думать только о Родине: "Жила бы страна родная, и нету других забот". Да нет же, ты не забываешь ни свою единственную, ни родных по крови и по духу, просто интересы Родины все же ставишь выше. Иначе разве шли бы сыны Отчизны в бой, на верную смерть, понимая, что без них плохо станет всем оставшимся дома? Раньше думай о Родине, а потом о себе...

Людей, которым внятны тревоги о человечестве, обо всем живом на земле, не испугает и постановка вопроса о принесении в жертву интересов своего народа во имя спасения Жизни.

И вот что отсюда следует. Если мы будем ориентироваться на всё более и более высокий уровень соборности души, то нам придется иметь дело со всё меньшими и меньшими людскими массами. Призывать человека к учету высших ценностей, если в его недоразвитой душе нет соответствующей сферы, это все равно, что рассказывать ребенку, не достигшему зрелости, о проблемах пола.

Забота о себе есть в каждом, потому и так эффективна, убийственно доходчива нынешняя пропаганда шкурничества. "Panem et circensis!", "Carpe diem!" - хлеба и зрелищ, секса и развлекухи, лови момент, один раз живем, звучат нынче повсюду лозунги времен разложения Pax romana, обращенные прежде всего к молодежи. Идеи эти вновь живут и побеждают, не давая пробудиться в юной душе высшим, надличным интересам. На глазах у всего мира происходит подмена тезиса об учете своих законных личных интересов призывом ограничиться только ими.

И при абсолютизации семейных привязанностей происходит передергивание: необходимость заботиться о своих родных средства массовой информации подменяют достаточностью этой заботы. А что за моим порогом, то там - чужие проблемы! Мне бы со своими трудностями справиться, и если другие так же, как и я, будут заботиться о своих родных, то и наступит если не рай на земле, то уж, по крайней мере, вполне приемлемое благополучие.

Еще хуже обстоит дело с призывами к учету интересов своей социальной группы. Уж очень в опасной близости к классовым проблемам лежит эта сфера обсуждения. И совсем плохо, катастрофически извращенно выглядит нынче патриотическая тема. В общечеловеческой же проблематике ничего, кроме лжи, вообще не просматривается. И потому для подавляющего большинства населения Земли она остается совсем в тумане. И биосферная нота найдет отзвук в личной душе только у редких единиц из рода Homo sapiens.

Чем плохи, например, мыльные оперы? Тем, что они обывательские, без высших, то есть более высоких, чем семейные, ценностей. Там нет классовых проблем, нет ни слова о патриотизме, не проповедуются общечеловеческие ценности нестяжательства, осуждения алчности и потребительства...

И снова и снова, и снова... Если у тебя нет семейного инстинкта, то конечно, ты человек по большому счету неполноценный. Но во имя чего ты недодаешь семье, реально существующей или даже пока что не возникшей? Если во имя личных, индивидуальных наслаждений, то это минус, если во имя высших - классовых, национальных, общечеловеческих, то это совсем другое, это огромный плюс. Да, было бы еще лучше, если бы и семья тоже наличествовала в срезах твоей соборной души, но быть семьянином - это такая распространенная, массовая добродетель, что тут и без тебя не катастрофа. Куда меньше на белом свете людей, неспособных к охвату своей любовью и заботой сфер, выходящих за пределы своего дома, своего круга родных по крови.

Но вообще-то случается встретить, хотя и крайне редко, человека с душой совсем без изъяна.

Самым лучшим из людей называют мусульмане посланника Аллаха. И у них есть для этого весьма серьезные основания. В самом деле, любовь Мухаммеда к верной подруге жизни, "матери всех мусульман", была чиста и возвышенна, безупречна и достойна подражания, хотя Хадиджа и была на пятнадцать лет старше мужа. Забота о детях стояла у пророка на почетном месте, очень переживал он об отсутствии у него сына, не жалея себя заботился о дочерях. Прославил он и воспитавшее его племя Бану Саад, и клан курайшитов, а арабская нация именно его деяниями была возвеличена по всей планете. Неоспоримы заслуги основоположника второй по значимости мировой религии перед духовным развитием всего человечества, а его бескомпромиссная война против ростовщичества привела к тому, что не все еще живое на Земле уничтожено страшной силой денег.

Но если все эти сферы соборной души, все предпочтения интересов более широких, чем твое низшее Я, твоим индивидуальным корыстным устремлениям существуют реально, а не выдуманы, не возникли в качестве философских абстракций, то в мире должны были сформироваться и силы, сохраняющие эти душевные качества, поддерживающие вечное самовоспроизведение отвечающих им поведенческих комплексов.

Речь должна идти об инстинктах, то есть о механизмах исполнения без размышления, усвоения без научения.

Бессмысленно призывать человека к подчинению непонятным моральным императивам, если они не проистекают из его природных качеств, не представляют собой развития изначально имеющихся в нем задатков.

Нет ведь и быть не может такой обязанности - любить! Не люби, но если бы твои предки и предшественники вели бы себя так же, то жизнь не смогла бы сохраниться вплоть до твоего появления на свет, и ты не смог бы даже и возникнуть со всеми своими гениальными прозрениями насчет заботы только о себе, и некому бы было сделать эти эпохальные открытия о самоценности и предпочтительности личных корыстных интересов. Но если ты все же появился, значит, любовь была, значит, кто-то заботился о тебе, кто-то хотел, чтобы ты родился, кто-то радовался твоему появлению на свет, и так по эстафете с незапамятных времен. И если бы не было этой радости сохранения и воспроизводства новой жизни, то унылое и убогое человечество давно бы прервало свой род - может, и к лучшему - но тогда существовали бы другие живые существа, которые сумели бы сохранить способность радоваться жизни, наслаждаться ее вечным продолжением...

Что существует инстинкт самосохранения индивидуальный, не нуждается в обсуждении; но есть ли в индивидуальной душе твой инстинкт самосохранения как частички народа, ибо если жизни народа угрожает опасность, то народ может исчезнуть полностью вместе с той его частицей, которой был ты; и есть ли в твоей душе твой инстинкт самосохранения как представителя человечества? Есть же мое социальное Я (по А. Бергсону) и общечеловеческое Я (по И.В. Гете)!

Конечно, можно считать, что моя хата с краю, обойдется этот воспроизводственный процесс и без меня, ведь он же и других затрагивает, пусть они и действуют, и вот когда они спасут и себя в числе всех, то и меня тоже. Это как ночью у костра - огонь угасает, надо встать и подбросить дров, и ты дрожишь, все равно не спишь, но как неохота вставать, ведь и другу тоже холодно, и он тоже мается, зубами стучит, все равно ему придется вставать и обеспечивать тепло для всех, в том числе и для себя и для меня.

"Всякое животное, одаренное ясно выраженными общественными инстинктами, включая сюда привязанность между родителями и детьми, должно обязательно приобрести нравственное чувство, или совесть, как только его умственные способности достигнут такого же или почти такого же высокого развития, как у человека, - пишет Ч. Дарвин в "Происхождении человека"... - Всякое животное должно иметь внутреннее чувство, что одни из его инстинктов более сильны и долговечны, а другие менее, так что часто должна возникать борьба, какому из этих импульсов следовать, и в сознании должно оставаться удовлетворение или неудовлетворение, или даже ощущение несчастья при сравнении прошлых впечатлений, беспрерывно пробегающих в уме. В этом случае внутренний голос должен говорить животному, что лучше было бы следовать тому, а не другому импульсу, лучше было бы поступить так, а не иначе, что это было бы хорошо, а то дурно" [24, с. 215-216].

И далее: "Наиболее постоянные общественные инстинкты подавляют менее постоянные. ... Почему человек сознает, что он должен следовать тому, а не другому инстинктивному желанию? Отчего он горько сожалеет о том, что последовал инстинкту самосохранения и не рискнул жизнью для спасения ближнего? Или почему он сожалеет, если под влиянием сильнейшего голода украл что-нибудь для его утоления?" [24, с. 225].

Совесть есть не что иное, как продукт внутренней борьбы между более или менее укоренившимися инстинктами, между индивидуализмом, выработавшимся в индивидуальной борьбе, и альтруизмом - результатом социального инстинкта, который в свою очередь проистекает из инстинкта материнской любви, считает К.А. Тимирязев [86, с. 28].

Итак, есть личный инстинкт самосохранения, есть социальный инстинкт, и есть общечеловеческий инстинкт самосохранения рода, или этика [43; 44].

А существует ли бессознательное стремление к выполнению каких-либо действий на уровне групповом, клановом, кастовом, например, аристократический инстинкт? Едва ли. Если и есть система отношений, правил, действий, различающая своих и чужих, благородных и низких, достойных и недостойных, то она скорее всего прижилась только на сознательном уровне, не проникла вглубь, не доведена до автоматической, бездумной реакции. Типовые реакции народа (низших сословий нации) гораздо глубже, тут уже можно говорить об инстинктах.

А вообще довольно трудно отличить настоящий инстинкт от чего-то близкого, похожего. А. Бергсон пишет о потенциально возможном или скрытом инстинкте, приводящем к поведению, практически такому же, как и в случае настоящего инстинкта [2, с. 118, 200]. По С.Е. Ячину, в обществе должна существовать идеология, национальная идея, объединяющая, мобилизующая весь народ на подвиги и свершения, так как без нее народ не способен устоять против внешних угроз: "Используя классическое для социальной теории понятие "воспроизводство общественной жизни", можно сказать, что граница общества проходит там, где собраны необходимые и достаточные условия для этого воспроизводства. Ясно, что семья, школа или завод не располагают всеми условиями для своего воспроизводства - эти условия находятся в окружающей их социальной среде и потому обществом не являются" [113, с. 92]. В общем, примерно так же в биологии определяется понятие популяции - самовоспроизводящегося множества особей. На этом уровне и возникает инстинкт как поведенческий комплекс, совокупность объединяющих социальных норм, обеспечивающих воспроизводство: "Всякая мораль - основанная на давлении или на стремлении, - является по сути биологической" [2, с. 108].

В нынешнюю же эпоху происходит поступательное отключение инстинктов самосохранения всех уровней. Возведение на пьедестал стремления к обогащению полностью подавляет этику, инстинкт самосохранения человечества. Отключается также, не сам собой, конечно, а под влиянием концепции глобализации и под воздействием телевидения и патриотизм. Нет сейчас ни коллективизма, ни общинности, господствует тенденция к разобщенности.

Самым последним отключается инстинкт личного самосохранения. Когда тебе не с кем единодушно радоваться жизни, когда все кругом чужие, то какой в этой жизни остается смысл?

Единство человека и мира в духовных учениях Востока

Для использования духовного наследия мировых религий необходимо иметь серьезные личные основания. Вот, например, я наталкиваюсь на такое предостережение: "Чтобы понять, что означает название "буддизм", надо самому стать буддистом"... И еще категоричнее: "Чтобы стать настоящим буддистом, не хватит всей жизни человека". Что уж и говорить о понимании нескольких религий...

В то же время: "Кто знает только одну религию, - не знает ни одной". Таково мнение Макса Мюллера. Но можно и продолжить мысль: "Кто знает только религию, не знает религии". Ибо представления о рае, грехопадении, попытках вернуться к первозданной гармонии будут у такого человека очень смутными и ненадежными. Нужно самому познакомиться с райским человеком, его социальным окружением и окружающей его "средой" - живой природой, нужно пожить этой жизнью и проникнуться гармонией... Тогда и только тогда становится ясным, откуда все началось, как развивалось и к чему должно вернуться.

Вот это-то мое отличие от историков религий и от последователей этих религий и дает мне моральное право излагать свою точку зрения на содержание различных учений, их происхождение и роль в разрешении нынешних проблем. Ибо я познакомился и с укладом древнейшей народной культуры, и с устоями общинности и взаимопомощи в дикой природе.

"Из всех мифологий, из всех священных писаний ярко выступает мысль, - утверждает Свами Вивекананда, - что человек, таков, как он есть, представляет собой падение истинного (выделено С. Вивеканандой - Ю.С.) человека. Эта мысль выражена в легенде об Адаме и Еве; ее же не раз встречаем мы и в индусских священных книгах, рассказывающих о "веке истины", когда человек умирал лишь по своему желанию, когда его ум, его душа была чиста и сильна, когда не было на земле ни страдания, ни зла. И теперешнее состояние человечества - это состояние упадка, из которого человек снова медленно поднимается к своему прошлому состоянию чистоты. За всеми этими иногда туманными преданиями древности лежит всегда глубокая мысль, подобная драгоценному самородку в земле, в то время как, - я должен, к сожалению, заметить, - за изящными полированными фразами современных мудрецов скрывается очень часто самый жалкий вздор" [10, с. 476].

Далее Свами упоминает Ч. Дарвина, провозгласившего зло, конкуренцию, борьбу за свои интересы главным двигателем развития живой природы.

Наука прогрессировала под лозунгом избавления от суеверий. "Мы освободились от суеверий, - продолжает Свами, - да, то были религиозные суеверия, а это суеверия научные, только те суеверия были животворны, одухотворяли человека, а эти новые суеверия ведут за собой всякие похоти и свалку ради удовлетворения их; те суеверия были поклонением Богу, а эти поклонением деньгам, силе, славе. В этом вся разница" [10, с. 477].

У всех народов сохранились предания об эпохе справедливости и счастья, гармонии с природой. Человек был на "ты" с любой составляющей мира, для него не было неодушевленных предметов, каждый был его alter ego - другим я. О разрыве между любовью и истиной не могло возникнуть и речи.

У индейцев племени тольтеков существовала высочайшая культура до европейского вторжения, более того - до ацтекского владычества. Тольтеки были столь богаты, что продукты питания не имели у них никакой цены. Их дома не знали недостатка ни в чем, среди них не было несчастных и бедных. Кукурузные початки вырастали у них до размеров пестиков, которыми толкли зерно в каменных ступках. Они выращивали хлопок любого цвета - красный, розовый, белый и зеленый.

Но могущество человеческого духа начали использовать во зло, для подавления ближнего, для установления власти более сильных над менее сильными. Произошедшие из-за этого раздоры использовали в своих целях вторгшиеся с севера кочевые племена ацтеков, которые и покорили неизмеримо более высокую культуру, ибо обладали единой волей [50, с. 441].

В Китае легенда знакомит нас с далекими временами Великой Чистоты. Люди были искренними и простыми, доброжелательными и непосредственными. Они имели правильное отношение с космосом, не знали ни смерти, ни страданий, ни тяжких трудов, имели пищу в достатке, могли восходить на небо и возвращаться на землю. Материализация воображаемых предметов, которой владели многие, позволяла не думать о низменных вещах, главным было самосовершенствование.

Но злые люди поняли, что пока существует хоть один такой чудотворец, они не смогут покорить народ. Они истребили самых совершенных, установили свою власть, и общество вынуждено было перейти к жизни за счет природы - добывать руды, рубить деревья, охотиться и рыбачить. Произошло грехопадение. Алчность, тщеславие, злоба и похоть завладели умами и сердцами людей. Вера в справедливость исчезла [5, с. 389-390].

Не меньше преданий относительно "золотого века" циркулировало и в Европе. Начало положил Гесиод, далее последовали Дикеарх, Овидий. Вот как описывал людей золотого века Максим Тирский: "Когда они обрели бытие, то нетяжелой оказалась для них жизнь; ведь пищу им щедро доставляла земля; были у них луга пышные, горы кудрявые и плодов достаток - все что земля охотно доставляет, пока еще ее не тревожат пахари.

Нимфы предоставляли им чистые источники и прозрачные реки, всякую влагу в изобилии и неиссякаемые родники. Жар солнца разливался по их телам умеренно, вливая в них бодрость, а ветерки, веявшие над рекой в летний зной, навевали им прохладу, освежая тело. Спорить им было не о чем, так как жили они в полном довольстве, получая все без всякого труда" [87, с. 346].

Главное во всех этих мотивах - счастье человеческое и гармония отодвигались в далекое прошлое.

"Идеал наш сзади, а не впереди, - настаивает Лев Толстой. - Воспитание портит, а не исправляет людей" [90, с. 32].

Но вот, как мне кажется, один из самых удивительных результатов поиска потерянного рая. Конечно, человек, знакомый по собственному опыту с жизнью первобытных племен, или же специалист-антрополог, этнограф, историк мог придти к выводу о гармонии и счастье нестяжательства, добра и любви на основании собственных научных данных. А что хорошего может сказать о дикарях кабинетный ученый, философ, филолог, богослов и писатель? И все же давайте послушаем Клайва С. Льюиса (1898-1963), я перечислил именно его сферы профессиональных интересов.

Человек, каким его создал бог, был и совершенен и счастлив. Правда, нынешним ученым кажется, что наука это отвергла. "Мы-то знаем, говорят они, что человек не пал с вершины добродетели и счастья, а медленно шел вверх от дикости и звероподобия". Но это отнюдь не так. Первобытный человек не был "зверем", то есть злым, кровожадным, грубым. Да и звери ведут себя тоже не "по-зверски". Они не измываются над себе подобными, у них нет высокомерия, далеко не все они прожорливы и похотливы.

Можно не сомневаться, что, появись райский человек среди нас, мы бы увидели в нем дикаря, к которому нужно относиться свысока или, на худой конец, снисходительно. Лишь двое или трое из нас, самые лучшие, вгляделись бы пристальней в неодетое, косматое, косноязычное чудище - и склонились бы перед ним.

"Конечно, мы знаем доисторического человека только по материальным вещам - на то он и доисторический. Археологи не виноваты, что у них нет лучших свидетельств; но эта вынужденная скудость побуждает их видеть в предметах больше, чем мы увидеть вправе, и вывести из них, что общество, изготовляющее лучшие орудия, и само чем-то лучше. Ясно, что этот вывод ложен ... Первобытный человек, создавший никуда не годные горшки, мог создавать и прекрасные стихи, но мы об этом не узнаем ... Современное мнение о первобытном человеке основано на поклонении материальным предметам - главном грехе нашей цивилизации. Мы забываем, что наши доисторические предки открыли все главное, кроме наркоза. Они дали нам язык, использование огня, одежду, приручение животных, колесо, лодку, поэзию и земледелие" [56, с. 32].

А затем произошло грехопадение. Вместо того чтобы предоставить себя богу, радостно преодолевая лишь бесконечно легкую преграду - примерно так отдают себя друг другу возлюбленные, - человек предпочел самого себя.

Как видим, во всех интерпретациях, почему человек вместо райской жизни оказался у разбитого корыта, фигурирует эгоизм.

"Единственным определением нравственности могут быть следующие слова: "То, что эгоистично - безнравственно, то, что бескорыстно - нравственно"" [10, с. 74].

Итак, человек жил райской жизнью в блаженном неведении алчности и потребительства. Жадность сгубила устремившегося к комфорту и пресыщенности. "Человеческая корысть и глупость, а не Божья воля породили нищету и непосильный труд" [56, с. 410].

Если верить легендам и мифам, в древности люди достигали полного слияния с природой, постигали гармонию земного, небесного и человеческого начал. Точно так же, как и нынешние "дикари" - кочевники Севера, не утратившие связи с природой.

Многие притчи посвящены той же теме и в даосском священном писании. Но у даосов вывод идет дальше, они углубляются в очень сложные философские тонкости. Настоящий человек, говорит, например, Чжуан-цзы, сливаясь с природой, полностью в ней растворяется и лишается собственного "Я":

...Чжао Сянцзы с многочисленной свитой отправился на охоту. Его люди подожгли лес, пламя пожара распространилось на сотню ли. И тут из каменной скалы вышел человек. Проходя сквозь огонь, он взлетал вместе с дымом и опускался вместе с пеплом. Чжао Сянцзы спросил его, как может он жить в камне, как может он проходить сквозь огонь?

- Что называешь ты камнем? Что называешь огнем?

- То, из чего ты только что вышел - это камень. То, через что ты недавно прошел - это огонь.

- Я этого не знал, - ответил тот.

Услышав об этом, царь Вэй спросил у Цзыся:

- Что это был за человек?

- Я слышал от учителя, что человек, который обрел гармонию, во всем подобен другим вещам. Ничто не может его ни поранить, ни остановить. Он же может все - пройти и через металл и камень, и сквозь огонь и воду.

- А почему ты этого не делаешь?

- Я еще не способен раскрыть свое сердце и очистить его от знаний [61, с. 27].

Настоящий человек идет под водой и не захлебываетеся, ступает по огню и не обжигается [61, с. 241]. Ле-цзы свободно передвигался по воздуху, управляя ветром. Если ты сам никому и ничему не приносишь вреда, что же может повредить тебе, - удивляются древние китайские мудрецы. Тебе не страшен тогда ни мороз, ни жара, ни вода, ни камень, ни зверь, ни стихия.

"Человек и Природа - одно", - это знаменитое высказывание Порфирия Иванова. Сравните у даосов: "Человек и Природа едины" [61, с. 256]. Совпадают не просто выводы, приходится вести речь уже о полных совпадениях формулировок.

"Мое тело едино с моей мыслью, мысль едина с эфиром, эфир един с жизненной энергией, жизненная энергия едина с небытием. Меня раздражает даже мельчайшее существо, даже самый тихий отклик. Пусть они далеки - за пределами восьми стран света, или близки - у моих бровей и ресниц, я о них обязательно буду знать... Это естественное знание, и только" [61, с. 48].

К той же позиции относительно единства человека и природы пришли и основоположники духовных учений Индии. Великий философ и реформатор индуизма ачарья (учитель) Шанкара, живший в 788-820 гг. н. э., ввел в индийский пантеон нового бога, безличного, неантропоморфного, всепроникающего и всеохватывающего.

Изложенный Шанкарой вариант получил имя "Адвайта Веданта". Адвайта означает "недвойственное". В названии подчеркивается отсутствие дуализма в мироздании: бог и мир, творец и творение. Бог не сотворил этот мир, а стал этим миром, он везде, всепроникающий и вездесущий. Атман, личная душа человеческая и брахман, вселенский дух, - одно и то же. Бог - "это дитя вод, дитя лесов, дитя предметов неподвижных и предметов, которые движутся. Он присутствует даже в камне" (Ригведа, I). "Кто думает - я это одно, а он - другое, тот не знает" (Брихадараньяка Упанишада). "Дух, который находится здесь, в человеке, и Дух, который находится там, в Солнце - взгляни: это Единый Дух и нет никакого другого" (Таиттирия Упанишада, Х). Тат твам аси - звучит ключевая идея Веданты на санскрите, и это почти то же, что "Ты тот еси" на старославянском, или на современном русском "Ты и есть он, т. е. бог" [78, с. 144, 145].

А разве в евангелии не то же самое? Стоит лишь задуматься над формулами: "Я и Отец - одно" (Иоанн 10:30) или "Царство Божие внутри вас есть" (Лк 17:21). Это же и есть чистейшая Адвайта Веданта!

И у Григория Сковороды подход идентичный. Человек - это не тело, ведь тело представляет собой лишь набор периферийных устройств, как можно было бы выразить позицию нашего философа на современном языке, оно предназначено для исполнения решений человеческих. "Итак, не внешняя наша плоть, но наша мысль то главный наш человек" [82. Т. 1, с. 128]. Тело - лишь тень истинного человека. Вот и у тевтонов человек нарицается менш, сиречь mens, то есть мысль, ум. Но и мысль еще не есть самая глубинная сущность человеческая. "Утаенная мыслей наших бездна и глубокое сердце - все одно. Но удивительно! Как то возможно, что человек есть не внешняя, или крайняя его плоть, как народ рассуждает, но глубокое сердце или мысль его: она-то самый точный есть человек и глава" [82. Т. 1, с. 129].

Утаенная мыслей наших бездна - то самое, что называется подсознанием, то, что глубже интеллекта, рационального уровня мышления. Итак, суть человеческая - его сердце. "А что ж есть сердце, если не душа?" [82. Т. 1, с. 341].

"Весь мир состоит из двоих натур: одна видимая, другая невидимая. Видимая называется тварь, а невидимая - Бог. Сия невидимая натура, или Бог, всю тварь проницает и содержит, везде и всегда был, есть и будет" [82. Т. 1, с. 149].

"А как в Боге разделения нет, но он есть простирающее по всем векам, местам и тварям существо. Итак, Бог и мир его, и человек его есть то едино" [82. Т. 1, с. 300].

Как видим, и у Г. Сковороды все та же Адвайта Веданта!

Конечно, мистики, представители философии целостности, были не только на Востоке, но на Западе они чувствовали себя гонимыми, особенно во времена охоты на ведьм. А именно тогда они и прославились, это немецкий сапожник Яков Беме, это Майстер Экхардт, чье учение было осуждено специальной папской буллой, это Ангелус Силезиус.

Согласно Ф. Шлейермахеру, "в Боге не может быть ничего противоположного, разделенного, обособленного" [109, с. 223]. И это даже текстуально совпадает с формулировкой Г. Сковороды. Примерно так же воспринимал И.В. Гете природу: "Все люди в ней, и она во всех... Венец ее - любовь. Любовью только приближаются к ней.... Все создания жаждут слиться в общем объятии.... Она целостна и вечно недокончена... Она ввела меня в жизнь, она и уведет. Я доверяю ей. Пусть она делает со мной, что хочет. Она не возненавидит своего творения" [17, с. 362-363].

Европейским мистиком называл себя и Н.А. Бердяев, с гордостью заявлявший, что он никогда не унижался до доказательств [98, с. 400]. Ведь если истина ничем не укрыта, покровы на наших глазах, то откровение господне - это всего-навсего открывание наших глаз, акт человеческий, а не божественный, или - акт, совершаемый человеком, достигшим божественного совершенства. Ибо когда ты соединяешься со Всеединством, Абсолютом, Богом, то не капля росы вливается в океан, а океан вливается в каплю росы.

Главный вектор познания на Западе диаметрально противоположен восточному. Европеец исповедует раздробленность, он отказывается от истин предельной общности и продвигается от факта к принципу, это позитивизм, доказывает Рене Генон, Восток же движется от принципа к факту, это метафизика. Конечно, частное знание тоже имеет право на существование, но его роль на Западе резко преувеличена, настолько, что это способно привести к интеллектуальной деградации [13].

В общем, Р. Генон прав, но все же есть и метафизика в Европе, и позитивизм в восточной традиции познания. Постулируем мы исходные посылки познания или выводим их из эмпирии, предвосхищение или истолкование, Платон или Аристотель, Декарт или Ф. Бэкон? Существование и важная роль метафизики в классике западной гносеологии несомненны, взять хотя бы того же Платона, или даже Ньютона, вопреки собственным декларациям измышлявшего гипотезы, да еще столь фундаментальные! А с другой стороны, - "философия Будды, частично явная, частично подразумеваемая, может быть названа позитивизмом, поскольку он считает, что наши мысли должны ограничиваться этим миром и способствовать улучшению нашего существования в нем. Ее можно назвать феноменологией, поскольку Будда думает, что мы можем быть уверены лишь в воспринимаемых явлениях. Философия Будды является поэтому своего рода эмпирическим методом, ибо опыт он считает источником познания" [105, с. 142-143].

Принципиальные различия в другом. Сборка или деталировка, строим мы общее путем конструирования его из частей, или получаем части, выделяя их из исходного целого? Конечно, и в этом противопоставлении вроде бы тоже нет ничего необычного, подумаешь, проблема - индукция или дедукция? Тем не менее абсолютизация дедукции приводит к мистике, абсолютизация индукции к гипертрофированию логики. И все же, возможно ли первичное опытное, эмпирическое познание целого, непосредственное его восприятие? Если да, то мы приходим к легализации мистицизма. Речь идет именно о легализации, потому что явочным порядком целостное мировосприятие давно утвердилось как в житейской практике простого человека, обывателя, так и в исследовательской практике ученого, который самые изначальные, основополагающие посылки своей логически безупречной теории извлекает из мистического тумана.

И еще парадоксы, трудно воспринимаемые западным рационалистическим умом, но типичные для Востока. Когда возрождается целостность мироздания, мы погружаемся в Шуньяту, великое Ничто, утверждают буддисты. Конечно, это вовсе не прекращение существования всего мира, а прекращение отдельного друг от друга существования предметов в этом мире, прекращение существования их отделенности, и прежде всего отделенности моего Я от мира. Шуньята - это осознание недифференцированного единства, утверждает лама Анагарика Говинда [18]. "Мир есть иллюзия ума не в том смысле, что освобожденный человек (дживанмукта) не видит ничего, кроме непроходимой Пустоты. Нет, он видит мир, тот же самый, что и мы. Но он не проводит в нем границ, не измеряет его, не делит его, как мы. Мир в его восприятии не распадается на отдельные предметы и явления" [95, с. 75].

И какой бы вектор познания мы ни избрали, единственным источником является непосредственный опыт.

Вивекананда: "Все человеческое знание вытекает из опыта и представляет собой не что иное, как гармонично связанные прежние опыты..." [10, с. 258].

Рамакришна: Девушка спросила свою замужнюю подругу, какую радость она получает от общения с мужем? Ты это узнаешь, когда сама выйдешь замуж, ответила подруга [73].

Д. Судзуки: "Никакие идеи не понятны тем, у кого они не подкреплены личным опытом" [83, с. 21].

Что же лежит в фундаменте целостного мировосприятия? Безусловно, человек. Весь мир строится вокруг моего человеческого Я.

Э. Фромм: "Каждый раз, когда психолог говорит о человеке, моделью для него служат люди из его ближайшего окружения - и прежде всего он сам" [101, с. 32].

Ф. Шлейермахер: "Другого человека я могу познавать лишь по его действиям, ибо его внутренняя жизнь сама никогда не предстоит моему взору... Но позор тому, кто и самого себя созерцает лишь как чужой - чужого!" [109, с. 289].

Вивекананда: "Вы можете знать что-нибудь только через я ... Я знаю о вас только в себе и через себя; знаю о всем мире только в себе и через себя; а потому говорить, что это я неизвестно, чистая бессмыслица. Устраните я, и вся вселенная исчезнет. Все знание получается в я и через я" [10, с. 336].

"О, мусульмане, не осталось на свете влюбленных, кроме меня. Только меня можно назвать верующим или христианским отшельником, - проповедовал Джелаладдин Руми. - Осадок от вина, кравчий, поэт, арфа, музыка, возлюбленный, свеча, вино и радость опьянения - все это я. Семьдесят две веры и секты в мире на самом деле не существуют; Богом клянусь, всякая вера и секта - это я. Земля и воздух, вода и огонь, более того, тело и душа - и это я. Истина и ложь, добро и зло, легкость и трудность с начала и до конца, знание и изучение, аскетизм, благочестие и вера - это я. Будь уверен, что огнедышащее преддверие ада и сам адский огонь, и рай, и Эдем, и гурии - это я. Земля и небо, и все, что есть на них, ангелы, пери, джинны и все люди - это я" [30, с. 50].

То же у Будды: "Именно в этой оболочке длиною в сажень, друг мой, заключены, я утверждаю, мир, начало мира, конец мира и тот ход событий, что ведет к концу мира", - эту цитату из Ангуттары-никайя приводит Мирча Элиаде [111, с. 168]. Сам Будда определил, что мир - это лишь то, что представляется как мир в нашем сознании [18, с. 248].

Когда в дверь к Шанкаре постучали, он спросил: "Кто там?" И ученик ответил: "Я". Шанкара сказал: "Если это "Я" тебе так дорого, то расширь его до бесконечности, то есть познай всю вселенную, как себя, или откажись от него совсем" [73].

Ана аль-Хакк, - взывал к людям великий бунтарь исламского Востока Мансур аль-Халладж, - я есть истина. За что и был казнен, побит камнями [74, с. 318]. Но ведь то же самое утверждал и Сын Человеческий: "Аз есмь истина, и путь, и жизнь", - и это тоже было сочтено святотатством, заслуживающим распятия на кресте. Но хоть побивай камнями, хоть распинай всех жителей земли поголовно, эта глубинная персональная человеческая уверенность неискоренима.

"Почему человек ищет Бога? Почему во всяком народе, при всяком состоянии общества человек жаждал высокого идеала совершенства, - в Боге, в человеке? Да потому, что все это уже есть в человеке (выделено С. Вивеканандой - Ю.С.).

Это бьется ваше сердце, а вы не понимаете и думаете, что это что-то внешнее. Это Бог, живущий внутри вас, побуждает вас искать Его, осуществить, воплотить Его. И после долгих поисков везде и всюду, в церквях, на земле, на небе, мы, завершая круг, наконец, возвращаемся назад, к нашей душе, и находим, что Тот, кого мы искали по всему свету, о Ком мы плакали, к Кому взывали в наших храмах, на Кого смотрели как на тайну всех тайн, скрытую в заоблачном мире, Он оказывается к нам ближе всего близкого, Он - мое Я, сущность всей моей жизни, мое тело, мой дух. Я есмь Ты, и Ты - Я. Вот ваша природа. Познайте ее и проявите. Не стремитесь стать чистыми, - вы чисты в естестве своем. Вам не нужно искать совершенства, - вы уже совершенны. Всякая добрая мысль, которая вам приходит в голову, или которую вы выполняете, есть проникновение за покрывало, скрывающее истину, и за этим покрывалом взору представляется чистота, бесконечность, - Бог, вечное Естество всего существующего, вечная Мудрость сего мира, ваше истинное Я" [10, с. 480; 25, с. 407].

Нет бога кроме Аллаха, цитирует Вивекананда Мухаммеда, и в той же форме излагает свою позицию: "Нет Бога кроме человека" [10, с. 350]. "Атеист - тот, кто не верует в себя. Атеизмом Веданта называет отсутствие веры в величие вашей собственной души" (выделено С. Вивеканандой - Ю.С.) [10, с. 327].

О, Ананда, не ищите опоры ни в чем, кроме самих себя, - такими были последние слова Будды на его земном пути, обращенные к постоянному спутнику, любимому ученику Ананде [18, с. 44]. Вдохновляющие слова, возвышающие человеческое достоинство.

Человек всегда творил бога по своему образу и подобию: "Идеал, которому обыкновенно поклоняются все, и мужчины и женщины, - это то, что имеется в них самих, и каждый проектирует свой идеал во внешний мир и преклоняет перед ним колена. Вот почему жестокие люди считают Бога кровожадным; они воплощают в нем свой собственный идеал. По той же причине добрые люди имеют очень высокое представление о Боге; их идеал, конечно, очень сильно отличается от идеала первых" [10, с. 135].

Но вот, хотя в Адвайте Веданте полностью отсутствует вера в божественную личность, все же и Рамакришна и Вивекананда постоянно упоминают о боге. Им-то он зачем, ведь этот термин только дезориентирует! Ведь читатель, встретивший в книге слово "бог", сразу представляет себе человекоподобное существо, живущее на небе и обладающее нечеловеческим всемогуществом.

Дело в том, что все религии - это учения о любви, а любить безымянное множество невозможно, убежден П. Тейяр де Шарден [85]. Обращаясь к Абсолюту, Всеединству, Мировому духу, Космическому разуму, человек хочет в это время видеть своим мысленным взором что-то знакомое, понятное и теплое. Человеческое. И если земля - матушка, то небо неизбежно батюшка, отец небесный. И совсем не надо избегать такой практики общения с высшими силами, она же облегчает, упрощает всю процедуру взывания к возвышенному, призывания помощи свыше, и пусть так оно и остается. Имя бога - это символ. Правда, символ имеет обыкновение становиться идолом. Так обожествили в конце концов и Будду, - человека, Пробудившегося от кошмарного сна цивилизованных иллюзий, мудрого учителя Шакьямуни, - Мудреца из племени шакьев. Но Будда в том не виноват. То же произошло и с Порфирием Ивановым, с Ранджаном Прабхатом Саркаром, с Бхагваном Раджнишем, перед портретами которых, как перед иконами, люди читают мантры, молитвы, занимаются медитацией.

Но если для духовных учений Востока все на свете целостно и неразделимо, то из этого вытекают и главнейшие принципы теории познания.

"Все, что ведет к Единству - истина. Любовь - истина, а ненависть - ложь" [10, с. 336]. Суфии обожествляли любовь как способ познания. "Зашей глаза, пусть сердце станет глазом", - призывал Джелаладдин Руми [99, с. 111]. "Сосредоточить свою волю на одном, слушать не ушами, а сердцем, не сердцем, а душой. Когда перестанешь слышать ушами и откликаться сердцем, душа очистится до пустоты и будет готова воспринимать вещи. Только пусть будет стекаться в пустоту", - такова и даосская интерпретация гносеологии Кун Фу-цзы [61, с. 143].

"Любовь связывает, создает Единство... Любовь - сам Бог, а все существующее - проявление любви", - настаивает Вивекананда [10, с. 336].

А у Лао-цзы? "Кто видит различия, тот не познал истину". Это изречение первого из даосов стало настолько хрестоматийным и за двадцать пять веков подверглось такому бесчисленному тиражированию, устному и письменному, приобрело столько оттенков и толкований, что найти в одном труде в точности ту же формулировку, что и в другом, просто невозможно. Варианты, варианты, варианты... И тот вариант, который я услышал на семинаре социально-духовного движения Ананда Марга в Хабаровске в 1995 году, я впоследствии не нашел ни в одном из имеющихся у меня четырех полных переводов даосской библии - Дао дэ цзин [23, 47, 48, 49], ни в многочисленных частичных ее переводах [66, 95, 96 и мн. др.].

То же и у Свами Вивекананды: "Пока вы видите многое, вы заблуждаетесь" [10, с. 267].

Конечно, это противоречит основам европейской гносеологии: "Одно из первых положений диалектики... гласит: если признается существующим какой-нибудь определенный предмет, то он необходимо должен отличаться от всякого другого предмета и вообще от всего иного; он должен иметь определенную границу, отделяющую его от всего прочего" [53, с. 75].

Передо мной - рукопись перевода с английского книг великого индийского святого "Поучения Рамакришны", изданной в Калькутте в 1958 году, и "Изречения Шри Рамакришны", Мадрас, 1965 [73]. Вот его афоризмы:

Знание ведет к единству, а незнание - к разделению. Индивидуальное и Всеобщее разделены низшим Я, помещенным между ними. Когда человек достигнет спасения? Только когда умрет его эгоизм. Свобода придет, когда эгоизм исчезнет, и вы растворите себя в Божестве.

Когда ствол дерева падает посреди реки, кажется, что он разделяет ее на две части. Подобным образом идея Эго приводит к тому, что душа кажется отделенной от Бога, но реально нет разделения между ними.

Имеются различные виды знания: знание, достигнутое путем различения, знание, достигнутое путем концентрации (это другое знание, несхожее с первым), и, наконец, откровение - знание, которое приходит прямо от Бога, это знание - сама Истина.

Три уровня законов выделял и Плотин. То же - у Будды, как можно судить по изложению буддийской теории познания тибетским ламой Анагарикой Говиндой, в миру Эрнстом Лотаром Гоффманом (1898-1985), "индийцем по национальности, родом из европейцев, по исповеданию - буддистом, верующим во Всемирное Братство Человечества", как говорит о себе он сам [18, с. 4].

Низший уровень составляют законы субъективные, касающиеся более или менее четкой повторяемости чувственных восприятий какого-либо отдельно взятого человека. Следующий уровень - законы, одинаковые для любых людей, то есть объективные. Из них исключен воспринимающий субъект, для их вывода необходима логика. И наконец, высший уровень составляют законы Абсолюта, согласно которым ведет себя мир при достижении полного слияния человека со всем его окружением, они требуют нелогического, интуитивного познания, - озарения, инсайта, экстаза, достижения божественного совершенства, обычного для времен потерянного рая.

Можно согласиться с Платоном в том, что познание есть припоминание. Погружение в бездну генетической памяти, в океан Алайи, непроявленного сознания, накопленного всем ходом эволюции, - только это дает нужный результат.

Изначально познание было стремлением понять. А даже этимология слова "понять", и не только в русском языке, указывает на оттенок неравноправия, насилия. ""Понимаю" - значит поимаю" [54, с. 824]. Немецкое "begreifen" (понять) производится от greifen (схватить, поймать). Английское grasp означает одновременно "схватывать" и "понимать". Библейское "познать женщину" означало сделать женщину своей, - своей собственностью, заиметь ее. То же и в старорусском - "он поял свою жену".

В европейском познании закономерно сохранился оттенок приобретения в собственность, порабощения, лишения воли. И недаром Ф.М. Достоевский стремился чаще использовать для обозначения понимания, познания "проникновение" и произвел от него новое слово "проникновенный" [29, с. 178]. Не просто понять умом, - проникнуть в самую суть иного, проникнуться им - вот в чем цель общения. Взаимопроникновение, полное слияние и единение, это, конечно, не рассудочно отстраненный акт познания.

Понятийное мышление не может не быть расчленяющим, последовательным, пошаговым, это строчная развертка телевизионной картинки, оно очень громоздкое, и как ни исхитряйся в упаковках информации, свертках, пределы здесь очень близкие, горизонты узкие. Это механизация мышления. Но именно поэтому никогда до возникновения цивилизации оно и не было доминирующим, определяющим, им никогда и не пользуются обычные люди, и все выводы и все принятия решений базируются не на анализе-синтезе, а совершаются одномоментно, сразу, и безо всякой логики. А целостное восприятие, оценка и побуждение к действию и есть мистика.

В начале всей гносеологии лежит или противопоставление всего человеческого окружения как объекта познания самому познающему человеку, субъекту, или же отказ от такого противопоставления. Запад утверждает, что без такого противопоставления невозможны наука, овладение природой, рациональное управление стихиями и обществом. Да, соглашается Восток, это невозможно, но и не нужно. Все беды человечества и человека - как раз от этого выпадения из всеобщей гармонии и проистекают.

Вот типичный пример подхода Востока к этой проблеме. Художник замыслил изобразить на картине бамбук. Он ушел на натуру, и не возвращался три года. Его начали искать, и обнаружили в бамбуковой роще; художник стоял как зачарованный и мерно качался под порывами ветра [65, с. 336]. Конечно, это притча, и сам Восток понимает ее аллегоричность ничуть не меньше, чем Запад. Но аллегория эта помогает понять многое.

В гносеологии буддизма - самое отчетливое изложение сути духовно-философского учения Благословенного. Самым непонятным для европейца, вызывающим содрогание душевное, является настоящий апофеоз страдания, которым буддизм наиболее заметно отличается от прочих религий. А дело в том, что человеческая личность не может не чувствовать боли, когда ее отделяют от единого, частью которого она всегда была, точно так же как невозможно не чувствовать боли при физическом отделении любого органа от тела - для того боль и существует, чтобы сигнализировать о нарушении нормального строения и функционирования.

Цель буддизма - воссоединение того самого ранее существовавшего единства человека с беспредельным, погружение личной души в безбрежный океан мира, сознания и духа, отказ от эгоистического, узко личного существования.

"Тип видения, свободный от блуждания в субъект-объектной дихотомии с присущим ей верованием во внешние объекты как существующие в действительности - ваше воззрение... Это суть видения, в котором реальность всех дхарм (истин - Ю.С.), изначально свободная от субъект-объектного типа мышления и наивного верования в действительное существование вещей, в их совершенное осознание слиты воедино в Великом Блаженстве, - читаем в "Златоочищающем изложении истинной сущности путей сутр и тантр" Ешея Гьялцана: - Это - не-объектность, в которой исчезли любые тенденции к верованию в истинное существование всех чувственно воспринимаемых объектов" [21, с. 232-233].

А.И. Бреславец в комментариях к тексту тибетского ламы поясняет, что буддистскую теорию познания ни в коем случае не следует путать с западным идеализмом, отрицающим реальность мира, признающим его существование лишь в воображении: "В нашем тексте это утверждение означает, что человек ясно осознал тот факт, что ни субъект, ни объект в действительности реально не существуют" [6]. Такова основа буддийской теории познания, в чем-то похожей на принцип дополнительности Нильса Бора. Прибор дает нам информацию не об объекте, а о взаимодействии объекта с прибором, и потому мы не можем получить информации, не трансформированной таким взаимодействием, даже в принципе.

Итак, вот в чем главное отличие восточной гносеологии от западной: Запад конструктивен, для него часть реальнее целого, и потому, если хочешь иметь целое, бери части, частицы и строй из них целостную конструкцию. Восток мистичен, для него целое реальнее части, оно постигается непосредственно, а если ты хочешь иметь части, частицы, бери это исходное целое и выделяй из него нужную тебе часть.

Вопрос не в том, предпочитать одно или другое, отвергая противоположное, а - нам ведь нужна и целостность, и части, иногда нужнее одно, иногда другое, но дело в том, что сейчас проблема неустойчивого развития человечества поставила на первый план необходимость поиска утраченной целостности мироздания, потому и неизбежны перегибы.

Индийская философия утверждает, что вера предшествует знанию. В самом деле, абсолютное большинство фактов и явлений, которыми мы пользуемся как багажом своего знания, наблюдали и документировали не мы сами, и без доверия к тем, кто предоставляет эти свидетельства в наше распоряжение, мы не смогли бы сделать ни шагу ни в исследовании, ни в жизни. Решать, чему верить, и чему не верить, придется только нам. И вот тут-то происходит разделение на то, что возможно и потому заслуживает доверия, а чего не может быть, потому что это "противоречит всему человеческому опыту".

"Понятие о сверхъестественном со всеми его невозможностями, - утверждает Эрнест Ренан, - создается лишь после того, как народилась экспериментальная наука о природе" [75, с. 75]. С этим утверждением невозможно не согласиться. Наука проводит непереходимую грань. Вот это в природе дозволяется, это естественно, а все сверх утвержденного списка, стало быть, противоестественно, или - сверхъестественно.

Но сама наука возникла лишь после того, как человек выделил себя из гармонии с природой, встал в стороне и отрешенно, отчужденно взглянул на то, с чем раньше был неразрывно связан, как младенец в утробе с организмом матери. Перерезав пуповину, он стал самостоятельным, отдельным, чужим. Он много познал, многое сумел подчинить и покорить. Узнал он и границы собственных возможностей. Но остались ли его возможности неизменными сравнительно с теми, которыми он обладал, когда составлял неразрывное целое со всеобщей гармонией природы? Вот что более чем сомнительно.

Нынешнее рациональное знание есть сознательное стремление к разделению, к разрушению единства. Человек выпадает из всеобщей гармонии, и на все, из чего выделился, смотрит уже со стороны, равнодушным, холодным, чужим взглядом. "Объект", т. е. все, что не он сам, такой потребитель исследует уже как продукт возможного потребления, оценивает все с точки зрения пригодности для себя, с точки зрения потребительских свойств. И этот распад вселенского духа, брахмана, неизбежно идущий параллельно с распадом атмана, души человеческой, завел мир уже так далеко по пути потери изначальной гармонии...

Войдя в нирвану, человек оказывается по ту сторону добра и зла. Он живет, давайте вспомним А.С. Пушкина, не ведая ни жалости ни гнева, добру и злу внимая равнодушно. Ему нет нужды вспоминать и соблюдать моральные заповеди, тем более нормы и императивы, он просто живет обычной естественной жизнью, и этого более чем достаточно, потому что естественность это гармония, а зло противоестественно. Отпадает нужда себя контролировать, принуждать, подозревать и обличать. И никаким мукам душевным просто неоткуда будет возникнуть.

Вся европейская рационалистическая наука оказалась не в состоянии предсказать глобальные катастрофы, более того, она их приблизила, или, можно сказать сильнее, она их предопределила. Для их разрешения необходимо иное, не рационалистическое знание, построенное не на разделении, и прежде всего не на разделении субъекта и объекта. Целостность не познаваема рационалистическим знанием, для этого годится лишь интуитивное прозрение.

"Именно сейчас человечеству необходимо принять великое решение, сделать выбор, - пишет Анагарика Говинда, - перед нами лежит Путь Власти посредством контроля над силами Природы - путь, ведущий к порабощению и самоуничтожению; Путь Просветления (более правильный перевод "Пробуждение", ибо имеется в виду нирвана Будды - Ю.С.) посредством контроля сил в нас самих - путь, ведущий к Освобождению и самореализации" [18, с. 194-195].

Да и сама рационалистическая наука была бы не в состоянии развиваться без проблесков гениальной интуиции. Любая сколько-нибудь совершенная и значительная теория базируется на постулатах, аксиомах, после появления которых все становится делом рутинной техники логического вывода. А вот откуда берутся сами первоначала? Как они появляются? Даже авторы фундаментальных конструкций не в состоянии ответить на этот вопрос. Как-то... откуда-то... Пришла идея, мелькнул яркий проблеск... Прозрение приходит выраженным не в словах или формулах; пытаясь разобраться в самих себе, основоположники смутно припоминают какие-то призрачные образы, цветные облака... Мистицизм, да и только!

Разница между рациональным и мистическим познанием, стало быть, имеет лишь количественный характер. Вряд ли можно считать такое различие принципиальным.

Праджня в буддизме, совершенная мудрость, не имеет ничего общего с бесстрастным знанием, хотя бы и всеохватным, о чем-то чуждом и отдаленном. Эта совершенная мудрость всегда соединена со всеохватывающей любовью. Высшее знание есть наша человеческая совесть [18, с. 411].

Вы все можете, - убеждает Вивекананда каждого, вы не просто способны, талантливы, гениальны, вы и есть воплощение бога: "Укрепите свою истинную природу, перестройте себя, взбодрите в себе все, что есть в вас светлого, яркого, вечно чистого; разбудите это в каждом встречающемся вам человеке. Я хочу, чтобы каждый из вас достиг того состояния, при котором даже в худшем из людей он мог бы увидеть дыхание Божие и вместо слов осуждения сказать: "Восстань, ты, светлый, ты, вечно чистый; восстань нерожденный и бессмертный, восстань во всей силе своей и прояви свою истинную природу... Такова высшая молитва, которой учит Адвайта... Единственная истинная молитва: помните о своей природе, о Боге, который всегда в вас" [10, с. 407].

И эта уверенность способна многократно увеличить твои силы.

Когда вам нужны чьи-то плечи, вы опираетесь на бога. "Вы беспомощны, потому что думаете о себе как об отделенных от целого. Беспомощность порождается этой вашей иллюзией отделенности от целого" [71. Т. 4, с. 301]. На самом деле помощь приходит изнутри, это мобилизация собственных "чудесных", всегда дремлющих в ожидании, обычно так и остающихся невостребованными и даже неоткрытыми твоих же естественных способностей.

Почему же они лежали втуне? Да ты просто не знал об их существовании, более того, объективное знание убеждало тебя в том, что их не существует. Вот почему Цзыся прямо говорит, что он не может освободиться от знания и это мешает ему совершать "чудеса".

Что такое чудо? Блаженный Августин говорит: "Чудо не против природы, чудо против того, что мы знаем о природе".

Он слишком много знал, - часто звучат в вестернах объяснения причины гибели какого-либо статиста, пешки в чужой игре. Много будешь знать, - скоро состаришься, продолжает тему русская пословица. Речь идет о ложном знании, убеждающем нас в том, что мир расчленен.

Да, сейчас мы и в самом деле живем в логично устроенном мире, тут с Фридрихом Ницше не поспоришь, - в мире, расколотом на мельчайшие осколки, из которых, правда, уже очень многие старательно склеены нашим научным синтезом. И когда говорят, что после многих веков научного анализа XXI век будет веком синтеза, уже одно это лишает человечество всяких надежд. Не в устранении болезней, а в возрождении здоровья наше будущее. Мы можем сложить вместе отсеченные друг от друга корни, ветви и листья дерева, но живого цельного дерева в результате подобного синтеза мы не получим [72, т. 2, с. 351].

Каким же образом объективное знание препятствует проявлению твоих безграничных способностей?

Европейская наука основана на сомнении, ее лозунг "все подвергай жесточайшему сомнению, проверяй и перепроверяй!" Принимай к использованию только то, что выдержало все нападки и выстояло. Религия, напротив, есть вера, она вся построена на доверии. Доверие богу, доверие природе, вера в себя.

При этом каждый человек сам способен привести массу подтверждений тому, что уверенность в себе умножает силы, а сомнение делает тебя бессильным и ни на что не годным.

Возвращаясь ночью из маршрута берегом моря, я попал в ловушку. Проход вперед преградил мне скалистый мыс, сотрясавшийся от громовых ударов прибоя, вернуться назад тоже не было возможности - я едва успел проскочить такой же мыс в промежутке между двумя накатами гигантских волн, и теперь путь был уже перекрыт неотвратимо надвигающимся приливом. Я оказался между молотом и наковальней, последний клочок узкого песчаного пляжа у подножья обрыва вот-вот должен был превратиться в арену столкновения моря и суши, где стволы плавника от удара волны о скальный монолит начнут превращаться в щепки, в лохмотья мокрых древесных волокон, где камни за минуту растираются в песок, а все живое попросту размазывается об стену.

И я ничтоже сумняшеся полез наверх. На высоте, до которой долетали лишь брызги прибоя, нашел я ненадежную площадочку в полступни, и там, не очень страдая ни от скуки, ни от бессонницы, провел ночь. Пришел рассвет, начался отлив, и я увидел, что забрался на совершенно неприступную стену. Было бы дело днем и знал бы я, какой единственный выход предоставила мне судьба, я вынужден был бы придти к заключению, что положение безвыходно. Но я этого не знал, моим сомнениям взяться было неоткуда, только потому мне и оказалось под силу это чудесное покорение высоты.

Чуть только начинаются сомнения - ах, смогу ли я? - пиши пропало. Я полагаю, все сто процентов мужской импотенции имеют единственной причиной сомнение в своих силах.

Сомнения и колебания приводят с собой бессонницу, забвение сомнений приносит сладкий сон без сновидений. Во сне исчезает твое Эго, ты избавляешься от ощущения своей отделенности от Всеединства, воссоединяешься со всеми силами Вселенной, и они восполняют дневные потери, подпитывают тебя энергией, заряжают здоровьем и бодростью. И ты находишь свою душу. Душа, утверждает Бхагван Раджниш, - анатта, "не-Я", отказ от эгоизма, растворение в гармонии Абсолюта. И космическое сверхсознание одаряет тебя бесценными находками истины. Не зря русская пословица советует не ломать голову над нерешаемыми по вечерам проблемами - утро вечера мудренее. Во сто раз мудренее, уточнил бы я. Именно во столько раз продуктивнее для научного поиска первые утренние часы и даже минуты по сравнению с горячечным вечерним метанием в сомнениях, предположениях, проверках и перепроверках. Абсолютное большинство всех моих интеллектуальных результатов - дары пробуждения, зари и рассвета...

На юге, в долинах среднеазиатских рек, единственным источником питьевой воды часто бывают арыки, оросительные каналы. Любому приезжему европейцу ясно, что открытые водотоки в условиях жаркого климата посреди густонаселенных территорий со всеми их бытовыми, промышленными и сельскохозяйственными сбросами - рассадник всевозможных бацилл и вирусов, вот европейцы и мучаются здесь жесточайшими желудочно-кишечными расстройствами, болезнями печени и почек. А местные жители из поколения в поколение не рассматривают воду арыков как источник заразы, вот они и не болеют. А если и болеют, то намного реже, чем чужие.

Тибетские ламы зимой соревнуются на льду горных озер, кто больше других высушит на себе простынь, опущенных в прорубь и после этого наброшенных на голое тело. Обыкновенные люди с посиневшей от холода кожей, они начинают вызывать в себе внутренний огонь, воображают, как им жарко, какой могучий поток тепла исходит от них. И вот результат - хотя огонь воображаемый, но обледеневшие-то простыни вполне реальные, и высыхают они вполне реально! [27, с. 191].

Во что бы вы ни верили, вы своей верой делаете это реальным, - уверяет Раджниш [71, т. 4, с. 208].

Сомнения - это просто блокировка, нарушение координации во взаимодействии всех твоих отдельных систем, органов, способностей и возможностей. Ты сам себя начинаешь хватать за руки, приступая к исполнению любого дела, особенно нового, трудного, необычного. Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдет... Разложить любой организм очень легко, только запусти внутрь вирус сомнения. А гармония - это единство и согласованность во всем, это слаженность, легкость, непринужденность, естественность.

Отдаляясь от природы, теряя контакт с иррациональными глубинами души, человек получает знание-силу, приобретает власть над природой ценой потери гармонии с ней. Природа и отвечает на эту власть нынешним глобальным экологическим кризисом. Деформируется, деградирует и личность человеческая. Логика, построенная на материале самых грубых ощущений, предполагала, что живой организм природы прост, схематичен и бездушен, она сотворила и человека согласно своему разумению - примитивным, механическим, бездушным, способным лишь на самые грубые чувства.

Мистика не дает власти над природой ("Не учи яблоню родить яблочка", - говорил Г. Сковорода), не одаряет человека материальными благами. Но она и не отрывает душу человеческую от природы, не вырывает его из вселенской гармонии. Знание-любовь не развращает человека ненужными ему предметами комфорта, не лишает живую природу необходимых для нее органов.

И в нынешнюю кризисную эпоху, когда стремление к сохранению и возрождению явно возобладало над стремлением к изменению, это коснулось не только природы внешней, окружающей среды, но и природы внутренней, души человеческой.

Наиболее известным эталоном первого направления стала даосско-конфуцианская философия недеяния, "увэй". Второе направление возрождения получило название "Путь к себе".

Философия "увэй" была резким расширением христианского принципа непротивления. Не противься не только злому, и не только в деяниях человеческих, не противься прежде всего природе, естественному ходу ее процессов. Конечно, из этого вытекал отказ от стремления к управлению, к подавлению, к власти.

Но не к покорности, а к гармонии призывали даосы. Не быть бессильной щепкой, увлекаемой бурным, страшным, враждебным потоком, - плыть по течению в любом направлении, всегда соответствовать ходу самой жизни. Что же страшного в неожиданностях жизни, если и сам человек есть та же жизнь? Для того, кто находится в гармонии с природой, любой ветер попутный. И нет нужды плыть ни против течения, ни поперек течения.

"Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее - вот наша задача", - этот призыв И.В. Мичурина может служить лозунгом европейского отношения к природе. Даосское отношение прямо противоположно - мы должны ждать милости; но не чувствовали себя китайские мудрецы жалкими попрошайками, дожидающимися милостыни. Не подачек они ждали, а своего, положенного каждому от щедрот божьих, от изобилия природного. Не молили они природу и не благодарили униженно, точно так же как бедный чукча, получавший от богатого все, что ему было нужно. О чем же просить и за что благодарить, если это так естественно, если отдавать не меньшая потребность, чем принимать? Вот и в русских сказках яблоньке тоже нужно, чтобы съели ее яблочки; и тому, кто не побрезговал невзрачным дичком, доказав тем самым, что он не чужой капризный потребитель, а свой, родной, тому помогает от души и сама яблонька, и лес, и гуси-лебеди, и вся природа.

Лучшая формулировка принципа недеяния - у Лао-цзы: "Никто не может сделать чистой мутную воду, но оставьте ее в покое, и она очистится сама" [95, с. 207]. Оставьте все в природе как есть, не стремитесь управлять, переделывать, насиловать, природа ведь так прекрасна, неужели вы не видите? "Предоставьте всем вещам идти их естественным ходом, и не вмешивайтесь" [96, с. 195].

И человеческая природа такова же: "Если люди перестанут ловчить да выгадывать, воры и разбойники исчезнут сами собой" [48, с. 34]. "Если никто не будет командовать людьми, они сами придут к гармонии и согласию" [48, с. 57].

"Действуя как человек, легко лицемерить, действуя как природа, невозможно лицемерить, - доказывали даосы [61, с. 143]. - Человек ничтожный для природы - благородный муж для людей; благородный муж для людей - человек ничтожный для природы [61, с. 165]. ...Наслаждаясь милосердием, нарушают естественные свойства; наслаждаясь справедливостью, нарушают законы природы; наслаждаясь обрядами, помогают извращениям; наслаждаясь музыкой, помогают разврату; наслаждаясь мудростью, помогают искусственности; наслаждаясь знаниями, помогают порокам... [61, с. 183]. Разве без присущих человеку свойств можно долго продержаться? Нет! Такого в Поднебесной не бывало [61, с. 183]. Ведь лебедь бел не от того, что каждый день купается; а ворона черна не от того, что каждый день чернится" [61, с. 218].

Уже в IV в. до н. э. в китайской философии начались выступления против технического прогресса, с одной стороны, и против роботизации человека, с другой стороны:

Странствуя, Цзыгун заметил огородника, который копал канавки для грядок и поливал их, лазая в колодец с большим кувшином. Хлопотал, расходуя много сил, а достигал малого. Цзыгун сказал:

- Ведь есть машина, которая за один день поливает сотню грядок. Сил расходуется мало, а достигается много. Не хотите ли ее испытать?

- Какая она? - подняв голову, спросил огородник.

- Выдалбливают ее из деревянных досок, заднюю часть потяжелее, переднюю полегче. Она несет воду, точно накачивая, будто кипящий суп. Называется водочерпалкой.

Огородник от гнева изменился в лице и, усмехнувшись, ответил:

- Я не применяю ее не оттого, что не слышал, я стыжусь ее применять. От своего учителя я слышал: "У того, кто применяет машину, дела идут механически, у того, чьи дела идут механически, сердце становится механическим. Тот, у кого в груди механическое сердце, утрачивает целостность чистой простоты" [61, с. 197-198].

Путь к себе лучше всего изучен индийскими йогами. Как считает Мирча Элиаде, все это направление духовного и физического самосовершенствования ставит своей целью избавление человека от обусловленного Эго, проникновение к своей истинной сущности; если же воспользоваться терминологией Б.Л. Уорфа, - это освобождение из казематов социальной, культурной и интеллектуальной тюрьмы. И конечно, это адекватно призыву С. Вивекананды "прояви свою истинную природу". Более того, йога позволяет избавиться от цивилизованных искажений не только в наших представлениях, но и в наших ощущениях.

Йога, по М. Элиаде, это живая окаменелость. Она демонстрирует нам необычные, а с точки зрения современных представлений и вообще невозможные, божественные способности человека.

А вот Восток считает, что наоборот, - если стереть все чуждое, привнесенное в натуру человека насильственно, все искусственное, механическое, то останется естественное, оно же божественное, совершенство.

Путь к себе это избавление от чуждых человеку наслоений, искажений, - от групповой, кастовой, клановой заданности, от социальной заданности, от культурной заданности, от интеллектуальной, языковой заданности.

И стирать чужие прописи, чуждые предписания надо очень долго и упорно. И только после того как человек выберется из социальной, культурной и интеллектуальной тюрьмы, он сможет выбраться из своей физиологической тюрьмы, то есть избавиться от второй натуры, затаившейся в нас на клеточном и тканевом уровне. И в этом - реальное возвращение человека к состоянию обитателя потерянного рая.

У йогов разработаны детальнейшие процедуры возвращения к своей истинной природе. Наиболее известны из них дыхательные упражнения.

Почему именно дыхательные? Анагарика Говинда приводит такое лингвистическое объяснение. Санскритское слово атман, то есть душа человеческая, совершенно не случайно созвучно немецкому atmen - дышать.

Как же дыхательные упражнения облегчают познание души? Во сне человек дышит, как знает каждый из нас, ритмичнее, медленнее, глубже. Кроме того, во сне отключается ясное дневное сознание и проявляются глубины подсознания. Добиваясь, с помощью углубления и замедления дыхания, состояния "сна наяву", йог получает возможность наблюдать сокрытую от обычного человека бездну своей собственной психики, контролировать ее и, при дальнейшем проникновении в сущность, управлять ею. Вот каков механизм, с помощью которого люди приобретают власть не только над работой поперечно-полосатых мышц, - бицепсы, ладонь, корпус и т. д., - но и над деятельностью гладких мускулов, прежде всего сердечной мышцы. "Пранаяма является концентрацией на своей собственной органической жизни, знанием посредством действия, спокойным и ясным осознанием самого существа жизни. Йога учит жизни, а не отречению от жизни. ... Концентрация на жизненно важных функциях дыхания уже на первых занятиях вызывает невыразимое чувство гармонии, ритмичную и мелодичную полноту, сглаживание всех физиологических шероховатостей. При более продолжительных занятиях она вызывает смутное ощущение некоего присутствия в теле, спокойное осознание своего собственного величия" [111, с. 167].

Однако упражнения на замедление дыхания становятся для йога тяжелым испытанием, в запредельных случаях - истинной пыткой. В начале человек овладевает способностью растягивать время вдоха и выдоха вдвое, далее в пять, десять, двенадцать раз, в сто двадцать раз... "Само собой разумеется, что такого йога можно зарыть в землю, не подвергая его опасности", - пишет Мирча Элиаде [111, с. 66]. И ожить спустя четыре месяца, проведенных в могиле - вполне достоверный, задокументированный результат.

Есть, однако, в духовных учениях Востока одно весьма существенное противоречие.

Адвайта Веданта, как и буддизм, принимает идею сансары - круговорота рождений и смертей. Когда человек умирает, или вернее, когда распадается бренная телесная оболочка, то бессмертная душа воплощается в другое тело, - в животное, если человек своими деяниями в прошлой жизни заработал себе плохую карму, может, даже в дерево, в камень, если он вел очень неправедную жизнь. Если же он был достойным, бескорыстным, любил людей и весь мир, он воплощается в человека более духовного. Но следующее рождение означало в любом случае продолжение непрерывной цепи страданий. Неужели действительно жизнь неотделима от страдания?

Да, действительно, после грехопадения, после потери изначальной райской гармонии с ближним, с окружающей природой, с собственной душой, жизнь на грешной земле представляла не много радости. Страданий доставалось человеку явно больше. Но если восстановить утраченную гармонию, и вся цепь будущих перевоплощений будет дарить человеку счастье, то зачем же стремиться к избавлению от будущих рождений? Даосы не считали естественную жизнь несчастной; хорошего, доброго человека чукчи всегда провожали в Верхний мир с надеждой на скорое возвращение, они и представить себе не могли, что желают тем самым зла родному и любимому.

И если будут в этом мире страдания, если не отвратится человечество от потребительской фантасмагории, то взорвется мир, и некуда будет возвращаться человеку в следующем перерождении. Если же произойдет прозрение, и обществу суждено продолжить вечное существование на этой земле, это будет восстановлением потерянного рая всеобщей гармонии, то откуда тогда возьмутся страдания?

Социально-экологические вопросы в духовных учениях Востока

Так как я пришел к пониманию общечеловеческой значимости религий через их сходство с народной культурой, то существующие мировые религии я пытался все время сравнивать с чукотской духовностью, чья естественность, недеформированность позднейшими конъюнктурными, социальными и политическими наслоениями была для меня очевидной.

И вот с этих-то позиций сразу обособилась древнейшая религия китайских даосов [23, 47, 48, 49, 66]. Историки религии признают, что священные тексты Лао-цзы и его апостолов не уступают Новому завету и буддийским сутрам по возвышенности идей, глубине нравственных понятий и полному отсутствию магического элемента.

Я же, читая притчи и поучения китайских мудрецов, постоянно ловил себя на мысли, что если вместо китайских имен вставить чукотские, буйволов заменить оленями, то все прочее содержание останется без изменений. Лао-цзы у меня говорил голосом Олелея, вместо тропических джунглей перед глазами вставала благоухающая тундра, а скалы и водопады так и оставались скалами и водопадами, как и общечеловеческая изначальная доброта и любовь.

Самое главное - идеалы китайских даосов совпадали либо с идеалами чукотских кочевников, либо... с заурядной реальностью чукчей, которую даже сам я не то чтобы представлял по рассказам аборигенов со ссылками на дедов, прадедов и более далеких предков, а наблюдал - видел, слышал, трогал руками. Вот почему предания даосов представали в моей зрительной памяти так ярко и образно материализованными.

В стране "Всеобщее процветание" нет ни начальников, ни старших, каждый сам по себе; у народов нет ни алчности, ни страстей, все естественно. И даже Желтый предок, полулегендарный правитель Поднебесной империи, живший в ХХVI веке до н. э., познакомившись с этой прекрасной страной, отошел от дел, построил своими руками хижину из тростника и несколько лун провел в праздности. Еще один из героев древнего Китая - Никого не Стесняющий, отказался принять трон, потому что это противоречило его представлениям об идеале - предоставить каждого самому себе. Что ж, это вполне соответствовало общественному строю вполне реальных чукчей, сохранявшемуся до середины ХХ века (нынешней эры!). И там и тут основой порядка была анархия, у даосов называвшаяся Безначальным Хаосом.

"Во времена настоящего порядка добродетельных не превозносили, способными не распоряжались. Высшие походили на верхушку дерева, а народ на вольного оленя. Люди были прямыми и честными и не ведали, что это справедливость; любили друг друга и не ведали, что это милосердие; были искренними и не знали, что это верность; делали то, что следует, и не знали, что это доверие. - Так писал в IV веке до н. э. Чжуан-цзы: - Работали и помогали друг другу и не ведали, что это благодеяние" [61, с. 201].

В самом деле, попробовал бы я поговорить с Олелеем или Коммо о милосердии, справедливости, любви и благодеянии! Можно ли представить, как они друг с другом ведут нравоучительные беседы? Многоглаголание в яранге - что на корове седло. Эти разговоры в чукотском обществе не нужны даже детям. Разве и так не ясно?

"Подлинная истина в том, чтобы не терять природных свойств", - доказывает Чжуан-цзы [61, с. 173]. Напоминания о милосердии естественному человеку нужны, как перепонки между пальцами ног или как шестой палец на руке, - полагает он. В дискуссии с Лао-цзы Конфуций настаивает на обязанности мудреца пропагандировать и распространять справедливость. Но это же все равно, отвечает первый из даосов, что с барабанным боем разыскивать беглеца! [95, с. 56].

Человека вовсе не требуется заставлять работать. Пословица царства Чжоу гласит: "Землепашца усадить, что убить!" По утрам уходить, к ночи возвращаться, - он считает неизменным в человеческой природе, бобовую похлебку считает самым вкусным деликатесом [61, с. 101].

Дикие животные паслись рядом с их стадами. Мудрецы приручали медведей, волков, барсов, пантер и тигров, потому что проникали в их сердце, умели жить их жизнью. Люди жили бок о бок со зверями и птицами, звали их к себе в гости, общались с ними, учились у них, знали и понимали их язык.

Конечно, воспринимается это свидетельство как сказка. Мало ли что можно придумать! А вот Фарли Моуэт был свидетелем, как эскимосы общались с волками. Заслышав волчий вой, они начали собираться на охоту, и не просто в тундру, а к тому озеру, о подходе к которому оленьих табунов сообщил им волк [60, с. 84].

Какому же богу поклонялись даосы? Никому они не поклонялись, ни перед кем не раболепствовали, не ползали в страхе ни у чьих ног. Бога они любили, к богу стремились, и этим богом для них была природа, природа внешняя и природа внутренняя; эти две не были отдельными, не должны были быть отдельными, в достижении их единения и был смысл жизни, цель самосовершенствования.

Но ведь и Олелей ни перед кем не унижался; к духам долины, моря и тундры, которым он приносил жертву, Олелей относился как к равным; он любил их, уважал и почитал, и надеялся, что они ответят ему теми же чувствами. "Пусть все будет хорошо и у людей, и у оленей", - произносил чукча, водружая оленью голову на жертвенный треножник, - не просьба, не мольба, не задабривание, и не заверения, а так, безличное пожелание.

А теперь принципиальная цитата из даосских преданий: "Разве небо создает существа на потребу человеку? Нет, человек сам выбирает их себе в пищу. Комары и москиты, впиваясь в тело человека, сосут его кровь; тигры и волки его пожирают. Так неужели же небо породило человека для того, чтобы комары и москиты сосали его кровь, а тигры и волки его пожирали?" [61, с. 119].

Если бы на планете царствовала не иудео-христианская уверенность, что звери и гады, птицы и растения сотворены именно на потребу человеку, если бы самыми авторитетными были учения Востока с их пристальным вниманием и бережным отношением к родственным душам животных и растений, земли и воды, разве угрожал бы нам ныне экологический кризис?

В большинстве религий бог творит человека совершенным, затем происходит грехопадение, и уже из этой ямы человек снова долго карабкается по каменистой тропе совершенствования. У даосов представления иные. Человек в гармонии с природой был совершенным, затем медленно и упорно принялся деградировать. Никаких сверхъестественных причин тому не было, причина коренилась внутри.

В царстве Ци богач из рода Владеющих похвалялся перед бедняком: "Я овладел искусством похищения. С тех пор как начал похищать, за первый год сумел прокормиться, за второй год добился достатка, за третий год полного изобилия... Я стал грабить у неба погоду, у земли - прирост; влагу у туч и дождя, недра у гор и равнин, чтобы посеять для себя семена, вырастить себе зерно, возвести себе ограду и построить себе дом. У суши я отбирал диких зверей и птицу, из воды крал рыб и черепах. Разве это мне принадлежало? Все это было мною награблено. Я грабил природу и остался невредим" [61, с. 15].

Человека сгубила жадность. "Народ... так пристрастился к знаниям и к соперничеству в погоне за наживой, что его нельзя было остановить" [61, с. 178]. Укравшего крючок - на плаху, укравшего трон - на царство, мелких воров - в темницы, крупных - в цари, такой стала справедливость в разбогатевшем обществе. Познание устремилось вовне. Страсть к приобретению стала движущей силой развития.

Дальнейшее грехопадение стало неизбежным. Чем больше человек берет от природы внешней, тем больше он теряет и в своей внутренней природе. И чем больше он грабит, тем меньше понимает грабительскую сущность своего потребительства.

Один человек очень захотел золота. Утром пораньше одел он платье и шапку, отправился на базар, подошел прямо к меняле, схватил золото и кинулся прочь.

Поймав его, стражник спросил:

- Как ты мог украсть чужое золото? Ведь кругом были люди!

- Когда я брал, никого не заметил, видел лишь золото, - ответил несчастный житель царства Ци, обезумевший от жадности [61, с. 120]. Не так ли и нынешняя цивилизация, она выгребает блага из земли как из бездонной кладовой, не давая себе ни малейшего труда задуматься, - ведь кладовая-то не бездонная, уже давно по дну скребем, пора очнуться от безумия!

Одним из самых важных принципов философии Дао является "увэй" - недеяние, невмешательство в естественный миропорядок. Необходимо "следовать вещам", для использования любого явления следует "плыть по течению в нужном направлении".

Р. Генон настаивает, что для Запада генеральным направлением развития стало действие, для Востока - созерцание [13]. Отказ от деятельностной активности давно и устойчиво стал для Европы предметом насмешек, - буддисты закоснели в созерцании собственного пупа, Китай впал в тупую неподвижность, и вообще народы Азии остановились в своем развитии [104, с. 104, 107]. И нет азиатам никакого в этом оправдания.

А может, все-таки есть?

"При недеянии брали у Поднебесной и оставался избыток, при деянии давали Поднебесной и все не хватало. Поэтому-то древние и ценили недеяние" [61, с. 205].

Речь идет о производящем и присваивающем хозяйстве. Напомню о приведенном несколько ранее высказывании Максима Тирского. И еще одна цитата:

"Бедствовал ли охотник и собиратель меда без подсечного земледелия и без скота там, где бродили огромные стада травоядных, реки были полны рыбой, среди изобилия целебной дикорастущей зелени, грибов и ягод? В связи с необходимостью частого передвижения имущество было для него обузой, и вполне справедливо он считал себя счастливее тех, кто убивает время ради умножения своей собственности, чтобы потом мучиться за нее страхом. Вместо того, чтобы тратить время и силы для излишнего накопительства, он предпочитал обходиться лишь необходимым для поддержания жизни и продолжения Рода, и посвящал остальное время просто жизни. Установке "иметь" он противопоставил установку "быть", подразумевая под этим полнокровную жизнь, связанную не с погоней за богатством, а с величайшим удовлетворением быть самим собой и радоваться солнечному свету, ключевой воде, душистым цветам, женской плоти, детскому лепету и прочим бесхитростным дарам живой Природы.

Высоконравственная суть первобытного мироощущения и образа жизни - это поддержание совершенной, воспроизводящей Природы, где хорошо и человеку, и зверю, и растению. К сожалению, большинство современных ученых (особенно западных) усвоило чисто потребительский подход к охране Природы" [26, с. 13-14].

И вот каков нынешний баланс в материальных взаимоотношениях между цивилизованным человеком и природой. На Дальнем Востоке, например, основную прибыль региональной экономике приносит лесная промышленность. Однако, как доказывает А.Г. Измоденов, основоположник силедии, комплексной науки о продуктах леса, пользу можно было бы увеличить, если вместо вырубания древесины вернуться к собирательству и охоте [32]. При этом сохраняется исходный лес, а пушнина, орехи, мед, лимонник, виноград, актинидия, брусника, голубица, элеутерококк, березовый сок, папоротник, грибы и корни аралии принесут прибыль, в 7,8 раза большую, чем дает уничтожение леса. Доходы могут и еще возрасти, если освоить другую продукцию, одних только видов которой среди царства растений насчитывается в дальневосточной тайге 1750. Более того, прибыль от такого лесопользования в будущем может только возрастать, так как чем дальше, тем больше экологически чистая продукция будет пользоваться неудовлетворенным спросом. Главное же не в экономике. Продукт леса имеет первозданное качество, он филогенетически чист; организм человека на протяжении всей эволюции строил себя именно из этих природных материалов. Мы еще не успели приспособиться даже к самым безукоризненным сельхозпродуктам, и уж совсем чужеродной, трудно усваиваемой, в лучшем случае неполезной, а в худшем - просто вредной надо признать всю пищу, выращенную по современным интенсивным технологиям с использованием химических удобрений и пестицидов, не говоря уже о генной инженерии. Не может быть ничего полезнее для человека, чем натуральный лесной продукт [31].

...Были времена, когда никакой пашни не существовало, и кормил человека лес, вот только давал он мало съедобного продукта, приемлемого для белого человека. То есть вообще-то круговорот лесной жизни обеспечивал прирост биомассы, максимальный среди всех практически и теоретически возможных вариантов органического процесса. Но он производил слишком много лишнего. Его пищевой КПД был не выше, чем у паровоза. Вне всякого сомнения, пашня - более совершенная фабрика по производству пищи. И вот лесу пришлось потесниться, и на всех континентах, кроме Антарктиды, преобладающим типом ландшафта стали сельскохозяйственные плантации, поля, сады и огороды. Если не придираться к мелочам, мы сделали всю Землю цветущим садом.

Однако сад и огород не производят ни воды, ни воздуха, они точно так же, как и город, являются потребителями и загрязнителями наших главных жизненных стихий.

Есть такое понятие в морской гидробиологии - минимум-соли. Обычно речь идет о растворенных в воде фосфатах и нитратах. Именно они лимитируют развитие жизни, возрастание биомассы в океане. Для формирования живого вещества они необходимы, и сколько бы ни было солнечного света, тепла, кислорода и всего прочего, все равно без них ничего бы не прирастало. Но они всегда в дефиците, и потому исчерпание фосфатов и нитратов ставит предел дальнейшему наращиванию количества органики в морских водах.

Ничем не отличается ситуация в органическом царстве и на суше, так же обстоит дело и в человеческом обществе. Минимум-продуктом, ограничивавшим возрастание численности рода людского, во все века была пища. Конечно, были пустыни, в которых главной жизненной ценностью была вода, но если рассматривать человечество в целом, то человеку всегда хватало воды для удовлетворения простейших нужд. Ну а мысль о грядущей нехватке чистого воздуха даже и в голову никому не приходила до начала научно-технического прогресса.

Увеличение производства пищи сняло ограничения на возрастание количества едоков.

Но уже к концу XX века пища очевидно перестала быть минимум-продуктом. Зато минимум-продуктами стали вода и воздух. Но если современные технологии позволяют увеличить производство пищевой биомассы (лучше сказать, долю пищевого продукта в общем вале биомассы), то какими технологиями можно воспроизвести чистую воду и чистый воздух, почву - во всем объеме их истощения и исчерпания?

К тому же при ближайшем рассмотрении выяснилось, что эффективность индустриального сельхозпроизводства - миф: на каждую полученную пищевую килокалорию затрачивается примерно десять килокалорий, пошедших на добычу, переработку и доставку удобрений, на производство машин и обеспечение их энергоресурсами, на мелиорацию и строительство дорог и т. д. [68, с. 95]. Ну а если еще и "бесплатные" природные ресурсы, исходное сырье, оценить в звонкой монете, то придется сделать категорический вывод, что прибыльной экономики вообще не бывает, и все производство, то есть попытка человека самому, вместо природы, сделать то, что ему нужно - чистейший абсурд.

А ароматы тайги, фитонциды, озон, ионизированные биоактивные молекулы газов, а защита почв от размывания, а эстетика, благотворные эмоции, возможность отдохнуть на лоне природы, в тени деревьев под шелест листвы, под журчание ручья и веселый щебет лесной птахи?

Немцы подсчитали, что одна прогулка в лес экономит человеку две марки, то есть как бы дает доход за счет поправки здоровья. И тогда каждый гектар рекреационного леса дает доход в год на две тысячи марок. Это в двадцать раз больше того, что могла бы дать рубка леса и сбор грибов и ягод [20, с. 31-35].

Суммарная же социальная функция лесов, включая водорегулирование, очищающие и рекреационные функции леса, значительно выше. Так, для Германии она составляет 4880 марок на гектар, и это в 280 раз выше стоимости древесины, которую можно было бы вырубить на этой площади [84, с. 190].

Нет, что ни говори, а увэй - очень мудрая и поучительная для всей нынешней цивилизации философия.

Еще одна очень важная деталь, замеченная многими философами у Лао-цзы, но истолковываемая как доказательство его реакционности и непонимания прогресса. В старину, говорит Лао-цзы, люди слушали пение петухов в соседнем государстве, смотрели на соседей через реку, но в гости друг к другу не ходили [48, с. 125]. Каждое государство развивалось по-своему, каждое отличалось "лица необщим выраженьем".

Однако в конце ХХ века всеобщая унификация, уничтожение местных, национальных культур привели к катастрофическому оскудению общечеловеческой культуры. Американские стандарты, американские нормы жизни лишают человечество свободы выбора, свободы маневра перед лицом грядущей непредсказуемости развития всего человечества.

Заканчивая рассмотрение учения Дао, я хочу подчеркнуть, что это единственная религия сохранения естественности и гармонии; все прочие сводятся к стремлению восстановления естественности, и они, другие, в отличие от мудрости Лао-цзы, Ле-цзы и Чжуан-цзы, сохранившие только очень смутные воспоминания о потерянном рае, вынуждены придумывать в высшей степени натянутые мифы о грехопадении райского человека.

Для религии Всеединства, Адвайты Веданты, социальная и экологическая гармония являются простейшим последствием принятой исходной посылки о неразделимой целостности всего существующего: не может ведь правая рука не знать, что левой руке плохо!

Служить надо человеку - требовал от своих последователей Рамакришна и вопреки всем жестоким кастовым предрассудкам явился однажды, высокородный брахман, в дом шудры и вымыл пол в его доме своими длинными волосами. Одного из своих учеников, Раму Прасана, охваченного божественным вдохновением, Рамакришна прогнал домой, пристыдив: "Его старая мать умирает с голоду и должна просить милостыню на самое необходимое! Это возмущает меня... Никакое проявление благочестия никому не принесет пользы, если его родные тоже не удовлетворены" [76, с. 126].

"Я беден и люблю бедных, - взывал к совести жрецов и вельмож Вивекананда. - Кто сочувствует в Индии двумстам миллионам мужчин и женщин, погруженных в бездну невежества и бедности? Только того я назову Махатмой (Маха Атман - Великая Душа. Ю.С.), чье сердце истекает кровью за бедных... Но пока миллионы будут жить в голоде и невежестве, всякого человека, который, получая образование за их счет, не заботится о них, я считаю предателем!" [76, с. 254].

Идеи наказания и награды вяжутся только с представлением о таком боге, который, подобно земному владыке, любит одного и не любит другого, потворствует самым низменным чертам в человеке, пробуждая в нем страх и корысть. Разве может человек стать лучше под таким небесным давлением? Нет, это клевета на человека, рожденная стремлением духовенства к собственной выгоде, - обличает Вивекананда. Если бы жрецы любили людей, они распродали бы все сказочные богатства храмов и спасли от голодной смерти миллионы обреченных. Идея безличного бога, который вечно живет в душе каждого, везде и во всем, который не нуждается в храмах и священнослужителях, сразу же оставила бы без источников дохода все многочисленное и очень обеспеченное духовенство.

Только в Веданте идея ахимсы, невреждения, приобретает истинную непротиворечивость. Из Веданты требование о непричинении зла всему живому, гораздо более широкое, чем христианская заповедь непротивления злу, распространилась во все духовные течения Индии, она была воспринята и развита буддизмом и джайнизмом.

Мир создан не на потребу человеку; если каждое живое существо несет в себе того же бога, что и человек, то оно так же и заслуживает заботы и любви. Конечно, лучше не есть мясной пищи, но не стоит превращаться в ханжу, ибо вегетарианец, который безжалостно грабит вдову или сироту и готов на любую подлость ради денег, хуже дикого зверя, даже если он питается одной травой. Ведь и трава также содержит в себе бога и имеет душу.

"Загнать людей силой в узкие границы личных выгод невозможно, если вы не развратите их до состояния животных, не сделаете их массой, неспособной думать", - убежден Свами [10, с. 235]. Но здесь я бы высказал замечание к страстным проповедям Вивекананды. Стоит ли обижать животных?

Изложение социально-экологического учения Адвайты Веданты я хочу закончить цитатой из писаний пламенного Свами: "Если хотя бы маленькая часть человеческих существ отбросит сегодня свой эгоизм, эта земля завтра станет раем. Машинами же и улучшениями, зависящими от материального знания, такой результат никогда достигнут не будет; они только увеличат несчастья, как масло, подлитое в огонь, усиливает пламя. Без знания духа материальное знание только прибавляет огонь, давая в руки эгоистов лишнее орудие забирать себе то, что принадлежит другим, делая их более способными жить на счет жизни других, вместо того, чтобы отдавать им свою жизнь" [10, с. 178].

...Главным источником знаний о любой религии служат священное писание и священное предание, или тексты, донесенные до слушателей устами основоположника, и тексты, описывающие его жизнь и деяния. В исламе, например, это Коран и сунна. И то, и другое не отличается, как правило, документальной достоверностью, особенно жизнеописание, в нем преобладает легендарный стиль, основатель религии восхваляется и превозносится выше всяких мер. И все же главное остается без искажений, за что превозносится герой священного предания? Что избирается в качестве главного средства воздействия на будущих последователей, чем собирается привлечь массы возникающее духовное учение?

И вот какова постановка в буддизме.

Совместимо ли богатство с теми наслаждениями, которые оно вроде бы должно обеспечивать? Когда есть всё, что может предоставить тебе мир материальный, когда есть роскошь, поклонение, восторги, женщины, победы, искусство, когда вокруг сказочно прекрасная, дикая, ненарушенная природа, когда есть бочка меду без единой ложки дегтя, - что потом? Потом - неизбежный крах, надлом, потрясение...

У царя Суддходханы Гаутамы родился сын, принц Сиддхарта, единственная надежда на продолжение династии. Очень заботился отец о судьбе новорожденного, поэтому созвал он великих астрологов и повелел им составить прогноз. Почти единодушно они подняли вверх два пальца, это означало, что есть два варианта, - наследник престола станет либо чакравартином, властелином Вселенной, либо саньясином, нищим монахом, отрекшимся от мира. Лишь самый молодой астролог, Конданна, поднял вверх один палец. Я очень сожалею, сказал он, но правда в том, что принц покинет дворцы и царство, отправится в джунгли и станет величайшим духовным учителем человечества.

Оппоненты Конданны успокоили царя, они посоветовали ему обеспечить сыну прекрасную жизнь, окружить его красотой и великолепием, чтобы мог он радоваться и наслаждаться; пусть он не увидит ничего уродливого, оскорбляющего глаз и душу, и тогда ему не придет в голову и мысли об отречении [65, с. 376].

И в самом деле, разве это не истина для человека - от добра добра не ищут? Когда человек привыкнет к удобствам и комфорту, разве не ужасной покажется ему судьба нищего бродяги? Спустя две с половиной тысячи лет аргументы опытных астрологов зазвучали с особой убедительностью. Природа всей планеты не в состоянии выдерживать перегрузки сладкой цивилизованной жизни, но разве мыслимо отказаться от телевизора и мягкого кресла, от возможности хоть раз в сезон слетать на пару дней на Багамские острова? Красиво жить не запретишь. Даже - стремление к красивой жизни не искоренишь.

Для принца Сиддхарты были построены три дворца, чтобы жаркий сезон мог он провести в горах, чтобы во время муссонных дождей жил он в самых сухих уголках царства, чтобы ласкали его глаз озера и речки с хрустальной водой, чтобы мог он охотиться в девственных лесах на диких зверей. Музыка, танцы, поэзия, изысканная архитектура и внутреннее убранство дворцов воспитали его требовательный эстетический вкус. Все науки, все физические системы совершенствования были привлечены к решению благородной задачи вырастить гармонично развитого юношу.

И он стал именно таким, каким хотел его видеть отец. Так он и жил без забот и хлопот, в роскоши и богатстве, окруженный любовью и восторгами, не ведая сомнений и колебаний. Угрызения совести не могли закрасться в его душу, он видел, что владеет всем по праву, - по праву рождения, по праву своего явного превосходства над окружающими. У него не могло возникнуть и тени подозрения, что есть в жизни что-то кроме радости, красоты, наслаждения. По строжайшему повелению отца, ни один стежок изнанки земного существования не должен был омрачить его безмятежного счастья.

И вдруг, в двадцатидевятилетнем возрасте, Сиддхарта Гаутама испытал потрясение. Придворные не уследили, да и должно же было это когда-то случиться, - принц впервые обнаружил, что существует на этом свете не одно прекрасное. Он увидел дряхлого старика, беззубого, немощного, полуслепого, с набухшими венами и дрожащими руками. Потом попался ему на глаза прокаженный, обезображенный страшными язвами. В довершение всего повстречал Сиддхарта похоронную процессию.

В мире столько страданий! - сделал он открытие. Неожиданное откровение определило характер будущего религиозного направления - буддизма. Сострадание, избавление людей и всех живых существ от страданий - такова главная цель духовного учения Сиддхарты.

Не мольбу богу вознес пораженный своим открытием царственный рыцарь, другой вопрос запал ему в душу, - а что я могу сделать для избавления человечества от страданий; а что мы можем сделать, чтобы помочь людям, вот главная проблема, волнующая истинного буддиста. По крайней мере, именно так излагал суть буддизма в 1979 году Тенцин Гьяцо, Далай Лама ХIV [22].

С наступлением ночи царевич в сопровождении верного возницы Чанны покинул дворец. На своем любимом коне Кантаке до рассвета скакал он прочь от дома и остановился только на берегу реки Аномы, где снял с себя все украшения и драгоценности и отдал их вместе с конем слуге, отправив его обратно в столицу царства.

Этот поступок Сиддхарты Гаутамы имеет очень глубокое духовное содержание. Много богачей в истории человечества отрекались от своих сокровищ, отдавая их людям, прежде всего беднякам. И все они руководствовались при этом осознанием своей вины перед окружающими, безнравственностью владения вещами, недоступными другим.

Но у царевича Гаутамы не могло появиться ощущения социальной несправедливости, его жизненный опыт не заключал в себе никаких представлений о бедности. Да и поступок его никак не улучшил положение бедноты; богатства принца как были, так и остались во владении царствующей династии. Особенно рельефно выступает нынче... экологический и духовный смысл бескомпромиссного решения Шакьямуни. Настолько же, насколько обедняет любое богатство природу, - ведь все, что изготовляет человек, берется только из природы, и больше ниоткуда, и если это излишество, то ущерб становится совершенно бессмысленным, - настолько богатство разрушает внутреннюю экологию человека, калечит душу, порождает пресыщенность, потребительство, бездуховность, пустоту и бессердечие.

Из одной крайности, роскоши и изобилия, бросился он в другую крайность - в истязания плоти предельным аскетизмом. Однако, придя к выводу, что полный отказ от удовлетворения земных потребностей не способен принести пользы ближним, мудрец из племени шакьев прекратил истязания плоти. Обращаясь к монахам бхикшу, он сказал: "В полуденном мире, о бхикшу, существуют две крайности, коих должно избегать верующему страннику... Первая из них - стремление к удовлетворению мирских желаний, потворство чувственным наслаждениям; это низменно, недостойно, развратно и бесплодно. Вторая - тяга к лишениям, физической боли; она мучительна, постыдна и бесполезна. Но есть, о бхикшу, срединный путь..." [33, с. 57-58].

Он пробудился, стал Буддой. Вся его собственная прошлая жизнь, и жизнь практически всех других людей предстала перед ним как кошмарный сон. Человек существует в мире грез и иллюзий! Недостижимые цели, фальшивые ценности, вывернутые наизнанку отношения между людьми, вера в придуманных богов, авторитет сомнительных писаний - да разве это хоть отдаленно напоминает истинную реальность, и разве именно это не служит неисчерпаемым источником все новых и новых страданий?

Кому будет лучше от того, что я истязаю свою плоть? Да неужели можно достигнуть духовного развития, убивая материальную сторону неразрывного единства человеческой сущности? Между телом и духом нет и не может быть никакого противостояния! Тело заслуживает не меньшего внимания и уважения, чем духовная сущность.

Мадджхима никайя - Срединный путь - назвал свое учение бывший принц и бывший аскет, ставший Буддой, Познавшим истину, Совершенным... Много других имен получил Будда впоследствии - Благословенный, Свет Азии, Татхагата (просто так идущий, то есть естественный, не фальшивый человек, не ставящий перед собой ложных целей). Вот что проповедовал Просто Так Идущий, едва пробудившись от тяжкого сна: "Если бы некто сказал, что не желает жить свято под руководством Совершенного, прежде чем Совершенный не поведает ему, вечен ли мир или не вечен, конечен он или бесконечен, тождествен атман телу или не тождествен, бессмертен ли Познавший истину или он смертен и так далее, - то вопрошающий умер бы прежде, чем Совершенный поведал ему все это" [18, с. 31]. Да разве можно позволить себе заниматься мудрствованием, когда в мире столько страданий!

В общине, образованной последователями Благословенного, все были равны, и никто не владел собственностью. Самая скудная одежда, едва прикрывающая наготу, деревянная чаша для принятия подаяний, небольшое ситечко, чтобы процеживать воду, иначе невзначай можно проглотить какое-нибудь мельчайшее существо, лишив его жизни и тем нарушив ахимсу - главный принцип буддизма, невреждение всему живому на земле.

В общинах первых буддистов царили порядок и согласие, ибо единственным принципом управления и организации была любовь. Нет и не может быть большего лада, большей гармонии, чем в тех человеческих сообществах, которые основаны на взаимном внимании и уважении к человеческой личности. Не требуется ни законов, ни уставов, ни принципов, если существует обыкновенная человечность.

Для Будды не существовало ни греха, ни преступления. Мысль об изначальной греховности, порочности человеческой натуры была бы ему непонятной. Есть лишь ошибки, заблуждения. И приходят они исключительно по неведению - авидье.

Вот эту самую авидью и обязан рассеивать каждый буддист. Нести свет людям призывал Благословенный, за что и был назван Светом Азии. Свет и святость близки друг к другу не только по звучанию, но и по существу. Какому же знанию учил мудрый Шакьямуни?

Правильное поведение требует прежде всего ахимсы - невреждения всему живому, отказа от воровства и половой распущенности. Правильный образ жизни определяется как воздержание от любых занятий, которые могут нанести ущерб ближнему, например: торговля оружием, ядами, алкогольными напитками. Недопустимо вероломство, предательство, гадание, ростовщичество.

И самые страшные иллюзии, не дающие покоя человечеству на протяжении всей его "цивилизованной" истории, - это лобха и доса, алчность и ненависть, это стремление к богатству и жажда власти. Избавление от самых мучительных страданий дают алобха и адоса:

О! Мы живем очень счастливо, невраждующие среди враждебных.
О! Мы живем очень счастливо, неалчущие среди алчных.
О! Мы живем очень счастливо, хотя у нас ничего нет.
Питаясь радостью, мы живем как сияющие боги [18, с. 61].

Для меня и эти стихи Дхаммапады звучали как протокольно точные описания чукотских нравов и обычаев; для верующих они являлись напоминанием о потерянном рае и указанием желаемой цели. Для европейца эти нормы прозвучали бы как отрицание главных стимулов развития цивилизации - личного материального интереса и воли к власти.

...Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед - пророк его!

Почему религия, созданная Мухаммедом, проявляет в XX веке самую бурную экспансию? Ушли в далекое прошлое те времена, когда ислам распространялся мечом уверовавших в Аллаха, а все большее и большее число людей до сих пор принимают заповеди, начертанные в священной книге Корана.

Для Третьего мира ислам - это альтернатива христианству, религии колониализма.

Долго искал истину пророк. И вот однажды, в момент наивысшего душевного напряжения, он услышал грозный голос: "Читай!" Но я же не умею читать, ответил неграмотный Мухаммед. "Тогда тот сдавил меня так, - читаем мы в рассказе пророка, сохраненном мусульманским преданием, - что я думал, что умираю, и повторил: читай! Я опять отказался, и опять явившийся сдавил меня и я услышал слова ..." Слова эти составляют суру 96-ую Корана, это первая по времени, несмотря на нумерацию, из сур Корана, и носит она название "Сгусток": "Читай! Во имя Господа твоего, который сотворил - сотворил человека из сгустка. Читай! И Господь твой щедрейший, который научил каламом (Владимир Соловьев переводит слово калам как "писчая трость" - Ю.С.), научил человека тому, чего он не знал. Но нет! Человек восстает оттого, что видит себя разбогатевшим. Ведь к Господу твоему - возвращение!" (К. 96:1-8).

Знаменательно, что первое же из откровений, переданных через пророка, связано все с тем же вечным мотивом религии: Вернитесь! - призывает Всевышний, единый и истинный, и призывает он человека отпавшего, восставшего против бога оттого, что увидел себя разбогатевшим. С самого своего зарождения ислам стал религией в глубинном смысле этого слова - восстановлением связи.

И последующие суры обличают неверных - богатых, жадных, оказывающих милость только из своекорыстия. Когда в один из дней пророк, бродивший по горам и тяжко размышлявший над судьбами мира и неизъяснимой волей Всевышнего, вернулся домой, он лег на землю и попросил, чтобы его укрыли плащом. И тогда он снова услышал: "О завернувшийся! Встань и увещевай! И Господа твоего возвеличивай! И одежды твои очисть! И скверны беги! И не оказывай милость из своекорыстия! И ради Господа твоего терпи! А когда затрубят в трубу, то это - в тот день тяжелый. Для неверных нелегкий. Оставь Меня и того, кого создал Я единым, и кому создал богатство широкое, и сыновей здесь находящихся - и распростер ему гладко. Потом жадничает он, чтобы Я добавил. Так нет! Он пред Нашими знамениями упорен. Я возложу на него "подъем". Ведь он задумал и рассчитал. И быть ему убиту! Как он рассчитал! И ещё ему быть убиту! Как он рассчитал! ... Говорят они: "Мы не были среди молящихся, и не кормили мы бедняка, и мы погрязали с погрязавшими, и мы объявили ложью день суда, пока не пришла к нам достоверность". И не помогает им заступничество заступников. Что же с ними, что они отвертываются от напоминания, точно они ослы распуганные, что убежали от побеждающего?" (К. 74: 1-20, 44-51).

К чему сводятся заявленные социальные идеалы ислама, становится ясным с первых же откровений. Отвержение богатства, даже стремления к обогащению, осуждение жадности, алчности, расчетливости; первое же напоминание - о долге человеческом помочь бедняку, все совершенно конкретно, никаких общих слов о любви, которые куда хочешь, туда и поворотишь!

Нет Бога, кроме Аллаха! Един Бог, и ведет людей только к единению. А разве люди не разъединены социальными, имущественными барьерами? И какое же может быть единство перед лицом Аллаха между рабом и его господином?

Для Мухаммеда было немыслимым христианское разграничение: за порогом церкви все равны, все без различия рангов и званий братья во Христе, но - не забывайся! Едва только перешагнув порог, "каждый оставайся в том звании, в котором призван" (1 Кор. 7:20), "рабы, повинуйтесь господам своим по плоти со страхом и трепетом" (Еф. 6:5), причем "не только добрым и кротким, но и суровым" (1-е Петра 2:18). Христиане имели рабов-христиан, и когда у апостола (из 70-ти) Филимона сбежал раб Онисим, обращенный в христианство Павлом, то Павел счел необходимым отправить раба обратно его законному владельцу, и "если он чем обидел тебя, или должен, считай это на мне. Я Павел написал моею рукою: я заплачу..." (Фил. 1:18,19). Конечно, при том препровождаются самые кроткие увещевания, но суть от того не меняется: христианин Онисим, беглый раб христианина апостола Филимона возвращается по принадлежности христианином апостолом Павлом.

Мусульманин не может быть рабом мусульманина, - таков, с первых же шагов новой мировой религии, принцип ислама.

Но не только отношения рабства разъединяли людей, препятствуя им в их естественном человеческом стремлении к слиянию во всеобщее братство. Умма пророка, великое мусульманское побратимство, всеми силами противодействовала явно наметившейся социальной тенденции, когда бедные беднеют, богатеи богатеют. Нужно устранить отчуждение и озлобление между сытыми и голодными, между бедными и богатыми, возродить забытые древнейшие традиции взаимопомощи ("Ведь к Господу твоему - возвращение!"); богатые мусульмане обязаны кормить голодных и нищих, тратить свое состояние на помощь бедным.

Справедливо, богоугодно равенство, а неравенство противно воле Аллаха, "кто сотворил землю в два дня ... И устроил Он на ней прочно стоящие сверху её; и благословил её и распределил на ней пропитание в четыре дня - равно для всех просящих" (К. 41:8,9). Равно, следовательно, нужда, голод, нищета - от алчности безбожных и нечестивых, которые урвали из чужой доли и тем обездолили ближнего.

Единая сплоченная мусульманская община образовалась в Мекке в первые три года пророческой деятельности Мухаммеда. Связанная отношениями взаимной любви, милосердия и справедливости, искренней верой в единого Бога и его посланника, она насчитывала уже около пятидесяти человек. В ней не было нищих рядом с богатыми, никто из братьев не голодал, не стало в ней и богатых, потому что прежние богатства первых мусульман были почти полностью растрачены на богоугодные дела помощи и братской поддержки во имя Аллаха.

Всеохватность принципов братского единения подтверждал в своих откровениях и сам Аллах: "Нет животных, ходящих по земле, и нет птиц, летающих на крыльях, которые не составляли бы общин, подобных вашей" (К. 6:38).

Умма пророка избавляла человека от эгоизма, от его заботы только о самом себе, она была первой ступенью на долгом пути избавления от Эго - сначала растворение в братстве, забвение отчуждения человека от человека, затем - растворение в гармонии Абсолюта.

Община первых мусульман в Мекке вошла в предания ислама как светлая мечта, о которой часто вспоминали и к идеалам которой стремились вернуться многие последующие поколения верующих в Аллаха и его посланника. Так, даже в далекой Индии почти тысячелетие спустя, в XVI в. один из ученых богословов Мир Сеид Мухаммед, почувствовав себя мессией, призвал к восстановлению имущественного равенства. В быстро сформировавшейся общине принцип выравнивания строго соблюдался, излишняя собственность более богатых членов передавалась беднякам, доходы поступали в общий фонд и распределялись поровну. Движение махдистов (от "махди" - мессия) охватило большие массы населения целых округов страны, ему последовали и крестьяне, и горожане [1, с. 223].

Одним из главных объектов обличения для Мухаммеда в период становления ислама остается богатство и неизбежно связанные с ним жадность, несправедливость: "Увлекла вас привязанность к богатству, пока не навестили вы могилы. Так нет же, вы узнаете! Потом нет же, вы узнаете! Нет же, если бы вы знали знанием достоверности ... Вы непременно увидите огонь!" (К. 102:1-6).

Для Мухаммеда неразделима вера в Аллаха и любовь к людям, милосердие и справедливость: "Горе всякому хулителю-поносителю, который собрал богатство и приготовил его! Думает он, что богатство его увековечит. Так нет же! Будет ввергнут он в "сокрушилище"" (К. 104:1-4).

"Видал ли ты того, кто ложью считает религию? Это ведь тот, кто отгоняет сироту и не побуждает накормить бедного... Горе же молящимся, которые в молитве своей небрегут, которые лицемерят и отказывают в подаянии!" (К. 107:1-7).

Мухаммед - не Иисус, который укоряет, но не осуждает. Мухаммед предрекает адские муки за грехи перед Богом и перед человеком: "Так нет! Вы сами не почитаете сироту, не поощряете покормить бедняка, пожираете наследство едой настойчивой, любите богатство любовью упорной. Так нет! Когда будет распростерта земля плоско, и придет твой Господь и ангелы рядами, и приведут тогда геенну - в тот день вспомнит человек, но к чему ему воспоминания?" (К. 89:18-23).

"Тот, кто давал и страшился, и считал истиной прекраснейшее, - тому Мы облегчим к легчайшему. А кто скупился и обогащался, и считал ложью прекраснейшее, тому Мы облегчим к тягчайшему. И не спасет его достояние, когда он низвергнется" (К. 92:5-11).

Коран запретил лихоимство - не дозволяется отныне и до скончания времен менять подобное на подобное, то есть деньги на деньги. "Те, которые пожирают рост, восстанут только такими же, как восстанет тот, кого повергает сатана своим прикосновением. Это - за то, что они говорили: "Ведь торговля - то же, что рост". А Аллах разрешил торговлю и запретил рост. ... Уничтожает Аллах рост и выращивает милостыню" (К. 2:276,277).

"Если вашему должнику трудно заплатить, дайте ему срок, а если хотите сделать ещё лучше, отпустите ему долг его. О, если бы вы знали!" (К. 2:280).

Поразительно одинаковы отношения Мухаммеда и Иисуса к попыткам нажиться на чужой беде: "Иисус сказал: Если у вас есть деньги, не давайте в рост, но дайте ... от кого вы не возьмете их" (Евангелие от Фомы, гл. 99). И таким же было отношение к денежным операциям у дикого чукчи, у дикого араба, у дикого русского ...

Один из известнейших исследователей религии американский философ Вильям Джемс пишет: "В культе нищеты коренится ... инстинкт демократизма или чувства равенства перед Богом всех созданных им существ. Это чувство стремится к подавлению в человеке желаний накоплять богатства, и оно более присуще народам, исповедующим магометанскую религию, чем последователям христианского учения. Когда человек обладает подобным стремлением к всеобщему равенству, он презирает все знаки отличия, все почести, все привилегии, предпочитая ... находиться перед лицом Бога на одном уровне с его самыми низшими созданиями" [25, с. 262].

Три инструмента насилия выделял наш великий Лев: меч, голод, деньги. Что касается меча, тут ни воинство пророка, ни воинство Христово не уступали друг другу. Но вот самый страшный инструмент насилия и порабощения, угрожающий ныне жизни всего человечества и существованию самой планеты, - "делание денег из воздуха", - оказался под запретом в мире ислама. Ростовщичество, банки со своими финансовыми операциями, поработившими весь мир, угрожали планете и обществу не со стороны ислама, а со стороны христианства. Конечно, не христианства нищего Иисуса Христа, а христианства апостола Павла, блаженного Августина и "отца капитализма" женевского папы Жана Кальвина. У мусульман же не нашлось, к счастью для человечества, ни своего Павла, ни Августина, ни Кальвина. И скорее всего потому, что их возможное появление предусмотрел и предотвратил своим сверхъестественным, потусторонним предвидением пророк Мухаммед.

Наслаждение в модусе бытия

Молода и чиста, безгреховна любовь,
Лишь одно в этом мире духовно - любовь.
Кто не знает любви, не пылает любовью,
Тот мертвец, ибо жизнь безусловно - любовь [103, с. 26].

На Западе давно стало традицией разделять резкой, непреодолимой гранью долг и влечение. Человек хочет одно, а должен делать другое, прямо противоположное, чтобы стать уважаемой личностью и достопочтенным гражданином. И чем больше он подавляет свои естественные желания и страсти, тем он лучше в глазах окружающих, тем выше его общественный престиж [36].

На такое суровое ограничение собственных радостей не преминул обратить внимание Фридрих Шиллер в своей язвительной эпиграмме на кантовскую этику:

Делать добро моим близким я привык, но только к несчастью
С радостью благотворю, сердцем их нежно любя.
Как же тут быть? Ненавидь их и полон враждою и злобой
Благотвори: лишь тогда будешь ты нравственно прав [16, с. 359].

А.И. Герцен пишет о двух античных философских школах: "Стоицизм... круто и аскетически принялся исправлять нравы. Эпикуреизм, напротив, верный греческому гению, понял роскошно, человечественно просто вопрос стоицизма и не рассек души человеческой на страшную противоположность долга и влечения, натравливая их друг на друга, а стремился их примирить в блаженстве, удовлетворяющем и долгу и страстям; для него исполнение долга неразрывно с наслаждением, т. е. естественно и разумно. ...Заметьте, что чистота нравов Эпикуровых учеников вошла в пословицу, и она очень понятна: человеку, признающему свои права на наслаждения, легко понимать права наслаждений над собою; ему не страшны страсти; они не врагами, не ночными татями пробираются в его сердце; он знаком с ними и знает их место" [14, с. 312].

Эпикур и его верные последователи возвели на пьедестал наслаждение жизнью, но им хватало для этого ячменной лепешки и глотка воды. Кому могло быть хуже от их наслаждений, разве могли нанести они вред природе, разве они объедали, грабили ближнего? Могли ли возникнуть социальные, экологические проблемы от такого прожигания жизни, следования своим страстям? Но большинству их современников, тем более далеким потомкам, подобное отношение к материальным благам казалось либо чудачеством, либо неискренностью, либо бесстыдной мистификацией.

Так в чем же смысл жизни? Лев Толстой утверждал, что "живет всякий человек только для того, чтобы ему было хорошо, для своего блага" [91, с. 19]. Еще выразительнее - крылатый афоризм А.П. Чехова: человек рожден для счастья, как птица для полета.

"Человечество не хочет более ждать некоей жизни после смерти, которая обещается в награду чистой и целомудренной - читай: аскетической и унылой душе... Мы устали от недостатка заслуженных нами удовольствий жизни. Сегодня, как и всегда, человеку нужно насладиться здесь и сейчас, вместо того, чтобы ждать получения своих наград в раю" [46]. И что же в этом утверждении основоположника современного сатанизма такого уж сатанинского? Тогда в сатанисты надо бы по справедливости записать З. Фрейда и к нему в придачу Л. Толстого с А. Чеховым, а уж Эпикур с Омаром Хайямом должны быть квалифицированы как сатанисты в квадрате! И не тем ли объясняется оглушительный успех учения Шандора Лавея, что все мы под тонкой пеленой своей добропорядочности - тайные сатанисты?

З. Фрейд совершил настоящую революцию в европейской культуре. Но и его начинания коснулись одного лишь звена великой цепи наслаждений. Попробуем найти инвариант во всех разновидностях человеческой радости и блаженства.

Вот Ф.М. Достоевский утверждает, что отдать свое Я - это высочайшее употребление, которое человек может сделать из своей личности. Ну хорошо, можно еще назвать это исполнением долга, а почему отдавать всем и каждому всё, что есть, всего себя - это счастье? Что такое благо, блаженство, наслаждение?

И еще - чужой боли не бывает... Да, но не так ли, как не бывает и чужой радости? В отношениях двоих - разве ты радуешься не тому, только тому, что подруге хорошо: "Нельзя получать наслаждение, не давая его самому", - убежден Герман Гессе [15, с. 380]. Примерно то же у Льва Толстого, - ты сможешь получить наслаждение только если тебе его подарят; добыть его самостоятельно невозможно [91, с. 67]. А если не так, то в чем радости родителя, когда он слышит детский лепет, видит улыбку ребенка? Радость болельщика, наблюдающего трудную победу своей национальной команды?

Нельзя настроить порог восприятия так, чтобы радость он пропускал, а боль - нет.

Человек, прежде всего молодой, прав в своей жизненной ориентации на наслаждения. Только вот дают ли ему то, о чем он мечтает?

Что получает человек от алкоголя, что он в нем ищет? Опьянения. А что такое опьянение? Отключение от всех проблем, трудностей, болей, обид, расчетов и планов, надежд и намерений, забвение всего окружающего мира и забвение самого себя, своего отдельного существования. Самозабвение.

Не веселья ищу в этой чаше на дне,
Я не варвар беспутный, погрязший в вине.
Стыдно жить без надежды, без пользы, без цели, -
Эта чаша дарует забвение мне,

- писал Омар Хайям [103, с. 93], знавший толк во всех видах наслаждений и пытавшийся - небезуспешно! - установить их глубинный философский смысл:

Пью не ради запретной любви к питию,
И не ради веселья душевного пью,
Пью вино потому, что хочу позабыться,
Мир забыть и несчастную долю свою [103, с. 105].

Когда самозабвение становится острейшей потребностью? Если ты не чувствуешь ног, значит, туфли впору, утверждали даосы.

Однажды мне в руки попал рукописный роман "Стая". Автор его - уголовник, изобразивший свою жизнь и свои чувства. Запомнилось психологически достоверное обоснование Блондином, главным героем, рыцарем без страха и упрека, он же - автор, своего решения бежать из лагеря. Вроде бы условия у Блондина в зоне были самые благоприятные. Принадлежность к блатной элите обеспечивала ему и комфорт, и чуть ли не изысканное питание, даже ограничение свободы ощущал он не слишком. И все же - бежать, бежать, бежать, чтобы хоть на какое-то время, пусть краткое, не видеть эти мерзкие хари зэков и охранников!

Весь мир стал для нынешнего человека чем-то вроде ботинка с чужой ноги, везде и беспрестанно он жмет и не дает забыть о своем и твоем безрадостном существовании. Только разве мир - лагерь, куда же из него сбежишь? Разве что на тот свет. Но ведь сбегают, именно потому, что все обрыдло, терпеть уже невмоготу, только бы не видеть, не слышать, не чувствовать.

Ну хорошо, ты напился, спрятался за химическим занавесом, но ведь возвращаться придется! И снова ты окунешься в мутную, зловонную тюремную действительность, и снова тебе захочется в уютное убежище, где нет ни вони, ни мерзости, а потом еще и еще... Возникает зависимость, а ведь алкоголь входит в клеточную структуру, а управлять своими клеточными процессами дано не каждому йогу и магу. А похмелье, отравление, утрата здоровья?

Рожденный пить любить не может, как формулировали эту логическую дизъюнкцию мои друзья - камчатские бичи, это, понятно, в вольном переводе с русского на литературный. Другими словами, ради одного только этого, иллюзорного и фальшивого, наслаждения, ты жертвуешь всеми прочими - настоящими! - наслаждениями.

Может, если мы теперь знаем, зачем люди пьют, стоит нам поискать другие средства для достижения той же цели? Фиксируем этот вопрос, чтобы ответить на него при обсуждении других наслаждений.

Родник живительный сокрыт в бутоне губ твоих,
Чужая чаша пусть вовек не тронет губ твоих ...
Кувшин, что след от них хранит, я осушу до дна.
Вино всё может заменить ... Всё, кроме губ твоих! [103, с. 14].

А вот как понимает проблему "Он и Она" ленинградская поэтесса Наталья Гуревич:

Что нужно, чтоб пирог испечь?
Муку, вы знаете, и печь,
Да сахар, яйца, молоко...
Да нужно было б, для кого
Испечь его, испечь его.

Как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся, но не дай вам бог, не дай вам бог, самой себе испечь пирог. И эта неудовлетворенная потребность любить приводит к массовым извращениям. Одинокая дама с собачкой - знамение нашего времени. Ведь кого-то надо любить, когда любить некого...

Счастье всегда достается двоим
И никогда одному [38, с. 69].

Но дарует нам счастье единение не только двоих. Так же сладостно понимание своей неразделимой целостности с народом и страной, даже в самых закритических ситуациях. Вот описание последних ощущений человека, отдающего жизнь за Родину:

Все перепуталось, и некому сказать,
Что, постепенно холодея,
Все перепуталось, и сладко повторять:
Россия, Лета, Лорелея.

Это строки из стихотворения Осипа Мандельштама о декабристе [59, с. 166].

Как же подобраться к этому трудному пониманию, - "счастье только в единении"?

У Джелаладдина Руми есть такая притча. На следующее свидание после ночи восторга спешит любовник к своей избраннице, стучится в дверь, она спрашивает: "Кто там?" Это я, моя любовь, - слышится в ответ. Она не открыла. И на другой вечер то же. И так было до тех пор, пока он не прозрел: "Это ты, моя радость". Только тогда дверь распахнулась: "Здесь нет места для Я и Ты" [30, с. 352].

Когда происходит гармоничное слияние в нераздельную целостность, то человек в самозабвении утрачивает свою отделенность, осознание своего отдельного Эго, своего Я, и как же можно предаваться иллюзии, что я это я?

Избавление от Эго - это альфа и омега духовной философии Востока.

Вот ты на берегу моря слышишь неумолчный шум прибоя. Ты воспринимаешь его со стороны: ты - это одно, а звук прибоя - другое. Но когда живешь постоянно на побережье, ты сливаешься с этим вечным гулом, сживаешься с ним, растворяешься в нем, и... перестаешь его слышать. Если захочешь что-то проанализировать в шуме и плеске волн, ты должен сделать усилие и снова отстраниться, выделиться, стать телом, чуждым этому прибою, - и только тогда снова воспринимаешь этот звук.

Другая параллель. У тебя болит зуб. Ты не просто ощущаешь, где сидит этот проклятый зуб и сверлит тебе мозги, он сам не дает тебе забыть об его собственном отдельном существовании. Но вот, - наконец-то! - боль отступает, и ты забываешь о зубе, тебе ни к чему знать об его месторасположении и функционировании... Твой зуб просто растворяется в гармоническом единстве со всем организмом.

А сердце? Когда оно не болит, ты не знаешь даже, с какой стороны оно расположено.

И есть ли разница между ощущением гармонической неразрывной целостности своего организма и ощущением своей целостности с окружающей живой и неживой природой? Ты сливаешься с ней, и есть ли различие в этом единстве между одушевленным и неодушевленным? Разве зуб, бесчувственная костная ткань, и печень, мягкая и болезненно чуткая, ощущают в здоровом теле свои различия? Ведь если ты не чувствуешь пальцев, значит, туфли впору. А если ты постоянно и непрерывно чувствуешь свою отделенность, свое Я, - значит, туфли уже не впору, значит, природа тебе уже чужая, и ты для природы чужой. Появилось левое, - появилось и правое, появилось Я, - появилось и "не Я", то есть противостоящая тебе природа.

"Быть в единстве с Природой - это наслаждение естественное", - подчеркивает Чжуан-цзы [61, с. 204].

Проблему отношений мужчины и женщины очень тонко отражает русский язык. Разве "пол" не говорит сам за себя? Пол человека - это полчеловека, половина человека. А человек не может существовать только половиной своего существа, он стремится к восстановлению утраченной целостности.

Стремление к слиянию в единое целое двух половинок, - вот что такое проблема пола. А секс, который пропагандируется ныне всей желтой прессой - это не русский пол, не слияние двух половинок, а лишь приятное механическое щекотание нервных окончаний. Сахарин вместо сахара. Иллюзия, обман чувств. Датчики фиксируют - есть контакт, есть слияние, а на самом деле никакого контакта, слияния, самозабвения нет. И мужчина как есть, при своем Эго, и женщина как есть, при своем Эго. Одиночество вдвоем.

"И прилепится жена к мужу, и будут они одна плоть", - говорится на этот счет в библии. Одна, нераздельная. Но ведь не только плоть! Одна человеческая сущность, прежде всего душа. А у Марины Цветаевой: "Так и не знаю, победила ль, побеждена ль... Чье сердце, ваше ли, мое ли летело вскачь?" Как можно это знать, когда в любви нет места для Я и Ты?

Достижение гармонии целого, слияние разделенных половинок происходит в экстазе. Термин "экстаз" принадлежит Плотину и означает выход из себя, выход за пределы себя. Слияние происходит где-то в ином месте. И это гораздо ближе к действительности, чем могло бы показаться. Слияние происходит там, где ни его, ни ее, отдельных, уже нет.

"Ах, где я была?" - спрашивает женщина, возвращаясь к реальности после пребывания в экстазе. Известно где, на седьмом небе, по ту сторону отдельного существования собственного Я.

А вот когда экстаза и самозабвения нет, слияния не происходит, тогда и приходит время для самоощущения и наблюдения окружающего мира: "Потолки белить давно пора!" И - никакого наслаждения.

Глубина погружения в божественную Шуньяту, великое Ничто, может быть очень разной. И от сексуального экстаза еще очень далеко даже до состояния сатори, самадхи, привычного для духовно развитых учителей Востока.

...Из поучений Рамакришны:

Что ощущает человек в самадхи?
Это состояние блаженства, подобное тому,
Которое испытывает рыба, вынутая из воды,
Когда ее бросают обратно в воду [73].

Но достижимо ли состояние самадхи для простого человека, или о нем можно только читать, вздыхать и мечтать? Да нет же, все очень просто, доказывают мастера дзэн-буддизма.

Как сверхъестественно
И как удивительно:
Я черпаю воду из колодца
И ношу дрова.

Стихотворение Хокодзи, ученика Басё, цитирует Дайсэцу Судзуки [83, с. 254].

Абсурд, не правда ли? Что же может быть более привычного и обыденного? Но это только в том случае, если не учитывать, с каким чувством и для кого ты черпаешь воду или носишь дрова. Стирать грязное белье вряд ли кто-нибудь назовет приятным занятием, но если ты стираешь для любимого человека? И скажет ли хоть одна мама, что пеленки родного ребеночка воняют? Нет же, это французская парфюмерия воняет, а пеленки просто благоухают!

И когда ты несешь дрова, чтобы одарить теплом своих любимых, то ты не идешь, а летишь на крыльях. "Совсем как обычно, только на два дюйма над землей", - так самый известный на Западе специалист по дзэн-буддизму японский профессор Дайсэцу Судзуки описывает состояние сатори [95, с. 50]. Это опьянение, но - без похмелья "завтра утром", замечает Алан В. Уотс [95].

Это ощущение блаженства, во много раз более острое, чем в сексуальном опыте, доступном среднему человеку, свидетельствует китайский мастер дзэн-буддизма Чжан Чжэнь-Цзы [108, с. 165] А почему бы и нет? Ведь любить - это отдавать, это отдаваться, а отдаваться всем своим существом, до самозабвения, в заботе о любимых - разве это не любовный экстаз? Сатори - это самое интимное и личное переживание, и в то же время это совершенно нормальное состояние, по Д. Судзуки [83, с. 166, 167]:

Пить чай, есть рис,
Я провожу время естественно;
Любоваться потолком, любоваться горами.
Какое безмятежное спокойствие я чувствую.

Стихотворение Ходзи цитирует Д. Судзуки [83, с. 167].

И никто со стороны не заметит ни любовного опьянения человека, несущего дрова, ни сверхъестественности и удивительности акта зачерпывания воды из колодца, как ни подглядывай за влюбленным; зафиксировано будет только то, что можно увидеть глазами, - вот нагнулся человек над колодцем, вот он поднимает на плечи вязанку дров... Наблюдатель зарегистрирует последовательность телодвижений и рабочих приемов, отработанные до автоматизма операции... А что у работающего душа поет, что он счастлив, беспристрастным исследовательским взглядом не заметишь. Это объективной рациональной науке не по профилю.

Анализ убивает чувство, даже когда он проводится с нотариально-протокольной точностью. Анализ разъединяет. Любовь соединяет: "Санскритское слово самадхи означает "соединение вещей" или "союз медитирующего с объектом медитации"" [108, с. 164].

И даже соединение душ без соединения плоти, - разве оно не дарует счастья?

Никогда не ласкал Меджнун, безумно влюбленный, свою милую и ни разу не насладился ответной лаской. Так что же, он был самым несчастным человеком на свете? Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте, писал классик с противоположного, западного, берега культуры. Нет, нет и нет, - возражал ему восточный его оппонент:

Только любящим завидуй - им на долю выпадает

Невозможное блаженство, неразменное богатство [34, с. 29].

Любовь - это всегда счастье. И даже влюбленным, безнадежно и навеки разлученным физически, выпадает невозможное блаженство, неразменное богатство.

Если хоть чуть-чуть задуматься, самая страшная беда, самая мучительная болезнь на свете - это эгоизм. Ведь и наиболее суровое наказание, после смертной казни - заточение в камере-одиночке. Даже если ты не будешь ощущать никакого стеснения, как Робинзон на своем необитаемом острове, все равно нет ничего более страшного, чем остаться одному, быть оторванным, изолированным от людей.

И потому мы всегда стремимся к слиянию, соединению, к экстазу самозабвения.

Что еще дарит нам наслаждения?

Теперь уже проще ориентироваться в райских кущах. Есть путеводная звезда. Избавление от Эго. Самозабвение.

Конечно же, это сон! Сладкий сон без сновидений. Отключение от забот и проблем полное. А если вы не согласны, что глубокий спокойный сон это наслаждение, то представьте, как вас душит злоба, как вы и во сне от кого-то убегаете или за кем-то гонитесь, и мальчики кровавые в глазах... Тогда вы и поймете, какое блаженство дарит сон без сновидений.

И если среди молодежи у многих не принято связывать со сном никаких наслаждений, то это только потому, что им, похоже, никогда не приходилось мечтать, как бы урвать хоть четверть часика, чтобы прикорнуть в уголке.

Саша Черный, хлебнув радостей окопной жизни, прекрасно понял, какое блаженство дарует полное отключение:

А сон, знай, мажет вдоль зрачков

Тягучим клейстером нирваны [106, с. 385].

Сон - это тоже несомненное избавление от Эго, потому что не дает спать именно невозможность, неспособность забыть, что ты это ты, а вокруг - чужой, опасный, враждебный мир. Сон вполглаза, вполуха - это и не сон, и не отдых, и не наслаждение, даже не половинное, а вообще никакое. И лишь когда ты получаешь возможность отключиться совершенно, вот тогда до тебя и дойдет, какое же это блаженство - заснуть без задних ног!

А если еще и не вполглаза, а с открытыми глазами? Один мой друг, проживший почти полжизни "у хозяина", рассказывал. Был среди блатных авторитетов супермен из тех, кого называют "один на льдине". Он радостно смеялся, когда дрался, и спал всегда с открытыми глазами. Вот оно, собственное Эго! Ни на мгновение не снимал он глухую оборону против всего на свете, потому что разве можно в этом поганом мире хоть кому-то довериться, перед кем-то раскрыться, расслабиться?

Уж не знаю, надолго ли ему хватило бы неисчерпаемых запасов здоровья для такого бесконечного противостояния, только конец все равно наступил. Накинули ему сзади удавку на шею и задушили. Всего-то делов! Нет человека, нет и проблемы.

А разве нет других источников избавления от Эго, дарующих самозабвение, опьянение, наслаждение?

Наверно, вы слышали песенку: "Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные..." А когда голова сладко закружится... - от чего? - ну, допустим, на покоренной вершине, или когда дух захватывает от лихой скачки...

Первокурсница Танечка Мандрыкина, миниатюрная как птичка колибри, но - мастер спорта по стрельбе: "А вот когда прыгаешь с парашютом, это такой восторг!"

А сколько наслаждений дарит противоположный пол, даже без пресловутых пятнадцати сантиметров ниже пупа!

Спрашиваю студенток: "А вы глаза закрываете, когда целуетесь?" Оказалось, - да. Все, кроме одной. И сами удивляются такому результату. "А зачем?" - задаю следующий вопрос. Снова удивляются, задумываются. И только потом отвечают, - а чтобы ничто не мешало. Чему не мешало? Ну, тут уже дело яснее, - отдаться ощущению, забыв обо всем ненужном, а не нужно все-все, то есть хочется забыться полностью, раствориться в поцелуе без остатка.

И разве раствориться можно только в поцелуе? А во взгляде любимой? Только посмотришь в бездонные глаза, - и все поплыло перед тобой в сладостном тумане, все закружилось, потерялось, ушло в неразличимую даль... А нежность женской кожи? А ароматы женского тела, пота, терпкий запах ее желаний? Да просто оказаться рядом, не дотрагиваясь ни единой клеточкой тела, ни краешком одежды, или даже - только представить себя рядом... Тягучая истома, ни мыслей, ни чувств, и мир перестает существовать...

И вовсе нет нужды, чтобы твоя избранница была супермоделью. Дж. Руми рассказывает, что когда перед халифом предстала Лейла, тот поразился:

- Чем же ты свела с ума бедного Кайса? Хоть убей, не нахожу в тебе никакой красоты!

А Лейла ответила:

- Чтобы увидеть мою красоту, ты должен быть Меджнуном. Ты должен смотреть на меня его глазами. Ты должен пьянеть от одного моего прикосновения и не желать отрезвления. И только это безумие дарует нам прозрение и способность видеть Истину во всем ее блеске. Если же все твои мысли крутятся вокруг того, с чего тебе будет убыток, а с чего барыш, то мне тебя очень жаль, потому что ты никогда не познаешь блаженства и будешь видеть только тень жизни.

Так и мы, заключает Дж. Руми, нередко проводим жизнь в погоне за тенями и призраками и не видим Истины и Красоты [77, с. 107]. Формула великого суфия, если перевести ее на язык русской пословицы, - не по хорошу мил, а по милу хорош.

А ведь мир и в самом деле - это море наслаждений, надо только понять это и использовать по назначению. Ну вот хотя бы...

Сто километров от Хабаровска. Поезд приходит сюда в три часа ночи. Несколько шагов от станции - и ты посреди тайги. Бездонное небо над кронами деревьев, алмазная россыпь звезд на черном бархате непроницаемой тьмы. Шуршит листва под ласковым ветерком. Цветы дуба слегка касаются лица. Пряный аромат черемухи кружит голову. Где-то совсем рядом поёт-заливается соловей. И ты растворяешься в бесконечности, сливаясь в самозабвении с красотой природы. А когда рядом любимая женщина, прильнувшая к тебе в том же восторге? И ребенок, едва начинающий понимать все великолепие окружающего мира... Ну что еще человеку надо? Можно ли мечтать о чем-то постороннем посреди этого рая земного?

И нужно ли какое-то искусство, что-то искусственное, сделанное руками человеческими, когда кругом все так естественно и прекрасно, когда совершенство природы возвышает, воодушевляет, зовет к единению со всем, что ты видишь, слышишь, чувствуешь, и со всеми, кто видит, слышит, чувствует то же самое и испытывает такое же ощущение экстаза...

А когда ты в такой обстановке живешь, когда тебя обступают величественные горы, когда под ногами изумрудная зелень и на горизонте синее море, и когда ты, в неразрывном контакте с землей и облаками, с небом и дальним космосом, воспринимаешь всем своим существом и дуновение ветра, и веселый щебет малой птахи, и ароматы трав, и легчайшее колебание тверди земной, когда вся Вселенная, благодарная за понимание и заботу, дарит блаженство тебе, именно тебе?

А ведь так и живут те, кого цивилизованный горожанин пренебрежительно называет дикарями. Они всегда очень тонко и остро переживали это ощущение благоговения перед красотой и величием природы, понимали, что жизнь не имеет смысла, если ты не можешь услышать жалобный крик козодоя и спор лягушек ночью у пруда.

О том же и современный дальневосточный писатель С.П. Кучеренко: "И может же стать частью смысла жизни наслаждение красотою... Когда закаты дотлевают и близкий тебе человек рядом..." [45, с. 159]. Согласитесь, очень убеждающий рецепт достижения счастья!

О самозабвенном слиянии аэда с объектом своего вдохновения идет речь в платоновском диалоге "Ион":

"Твоя способность говорить о Гомере - это... не уменье, а божественная сила, которая тобою движет, как в том камне, который Еврипид назвал магнесийским, а большинство называет гераклейским. Этот камень не только притягивает железные кольца, но и сообщает им такую силу, что они, в свою очередь, могут делать то же самое, что и камень, то есть притягивать другие кольца, так что иногда получается очень длинная цепь из кусочков железа и колец, висящих одно за другим; у них вся сила зависит от того камня.

Так и Муза делает вдохновенными одних, а от этих тянется цепь других восторженных. Все хорошие эпические поэты не благодаря умению слагают свои прекрасные поэмы, а только когда становятся вдохновенными и одержимыми; точно так и хорошие мелические поэты; как корибанты пляшут в исступлении, так и они в исступлении творят эти свои прекрасные песнопения; когда ими овладеет гармония и ритм, они становятся вакхантами и одержимыми: вакханки в минуту одержимости черпают из рек мед и молоко, а в здравом уме - не черпают, и то же бывает с душою мелических поэтов, как они сами свидетельствуют.

Говорят же нам поэты, что они летают, как пчелы, и приносят нам свои песни, собранные у медоносных источников в садах и рощах муз. И они говорят правду: поэт - это существо легкое, крылатое и священное; он может говорить не ранее, чем сделается вдохновенным и исступленным и не будет в нем более рассудка; а пока у человека есть это достояние, никто не способен творить и вещать" [55, с. 203-204].

В общем, только в безумии любви человек способен творить, а бесстрастное наблюдение: "Потолки белить давно пора", и творчество - вещи взаимоисключающие.

Что ж, так оно и есть, говорит Платон: "В целом мире нельзя найти ничего столь неумеренного по природе, как наслаждение и буйная радость, и ничего столь проникнутого мерой, как ум и знание" [55, с. 451].

Музыка - как женщина, подчеркивал Дж. Руми, ее можно использовать как наложницу, а можно и любить ее, стремясь к слиянию с нею воедино, и тем самым сделать первый шаг к пробуждению в себе истинной человеческой сущности. Для суфиев, придававших огромное значение музыкальному воспитанию, сэма, блаженное слушание музыки, так же отлична от развлечения, как любовь от похоти [99, с. 68].

А почему передача чувств от сердца к сердцу есть настоящее искусство, и в чем именно это настоящее, истинное заключается? Что есть истина? Истина есть воссоединение, возвращение к потерянному раю Всеединства. И передача чувства от писателя к читателю, от артиста к зрителю, от исполнителя к слушателю и есть объединение. И способность передать свое чувство многим как раз и означает, что эти многие стали едино-чувствующими, едино-душными, сами слились друг с другом благодаря автору во всеобщем радостном единстве.

Шаман, чтобы уйти в мир иной, в мир духов, где живут предки, приводил себя в нужное состояние исступленной пляской. А что такое исступление? Это вы-ступление души из тела, то есть опять же экстаз, выход за пределы себя, это слово-калька с латыни, или полный аналог этого латинского слова в русском языке.

И были люди, способные не только испытать экстаз, но и описать его, передать читателю свои переживания. Не шаманы, не танцоры и не музыканты. Вот как описывает экстаз научного кабинета Фридрих Ницше:

"Понимают ли к концу девятнадцатого столетия то, что называли поэты сильного века вдохновением? Если нет, то позвольте мне описать это.

Даже с самым малым остатком суеверий внутри себя едва ли можно избежать понимания, что ты только воплощение, орудие, посредник высших сил. Идея откровения, чего-то, что внезапно с невероятной силой и определенностью и остротой становится видимым и слышимым, до самой глубины потрясает и опрокидывает тебя; все это лишь описание фактов. Слушая, но не вопрошая, воспринимая, но не узнавая, кто дарующий; мысль вспыхивает как молния, с необходимостью, без колебаний, относительно ее формы - я никогда не имел выбора. Экстаз радости, который огромное напряжение разряжает иногда в потоке слез, чье движение временами подобно буре, а иногда замедляется; потустороннее состояние бытия, но с яснейшим осознанием самого себя, при бесчисленном множестве волноподобных дрожаний, достигающих кончиков пальцев ног; глубина счастья, в котором все мучительное и темное действует не как противоречие, а как необходимое условие, вызов, как необходимый цвет внутри такого изобилия света; ... острая потребность всеохватывающего ритма - это почти критерий для определения силы вдохновения, опрокидывающей любые заслоны и оковы... Все это происходит непроизвольно в высочайшей степени и подобно буре свободы, безусловности, силы, божественности... Это мой опыт вдохновения; я не сомневаюсь, что надо вернуться на тысячелетия назад, чтобы найти кого-то, кто может мне сказать: "Это и мой опыт"" [18, с. 339; 64, с. 405].

То же самое мог бы сказать тысячелетия назад и Архимед. Тот же экстаз радости заставил его выскочить из своей ванной с криком: "Эврика!" Вряд ли он был таким уж шутом гороховым, чтобы у него было обыкновение носиться по улицам в костюме Адама, просто он не мог сдержать восторга. А восторг будуара или ресторана заставит ли кого-нибудь выскочить на улицу голым и носиться с воплями по городу? Нет же, кайф будуарный гораздо слабее, тусклее.

Леонард Эйлер во время поисков одной из своих формул отключился в самозабвении настолько, что не заметил, что не ел и не спал трое суток и при этом ослеп на один глаз.

Это самозабвение известно каждому, кто хоть когда-либо что-либо искал.

Вот ты ходишь, натыкаясь на стены и стулья, ничего перед глазами и под ногами не видишь, ты весь нездешний; и мысли, и все твое существо где-то там, далеко; ты перебираешь, копаешь, и все не находишь, не находишь, и напряжение все растет и растет... И вдруг - пробой конденсатора, короткое замыкание, проскакивает искра божия, ты испытываешь озарение, экстаз, по всему телу разливается блаженство...

Кайф будуара и ресторана оставляет всегда в глубине души осадок, не дает спокойно наслаждаться блаженством. У ученого же ощущение блаженства ничем не замутненное. Конечно, ему за достижение своего кайфа вдохновения, прозрения, открытия необходимо платить самопреодолением и самоотдачей, но где же вы видели наслаждение без самопреодоления, без самоотдачи? И в будуаре, не потрудившись, без напряжения, ты не получишь ровным счетом ничего. Так в чем же тогда преимущество будуара против ученого кабинета? Да ни в чем! Просто срабатывает социальная дезориентация, люди, особенно молодые, не знают, что такое хорошо и что такое плохо, и от чего им самим будет хорошо и от чего - плохо.

Когда ты растворяешься, сливаешься с тем, что европеец посчитал бы объектом изучения, ты теряешь свою отделенность от всего окружения. И слияние, утрата ощущения своей отделенности происходит в любви, и только в любви.

Настоящая наука избавления от Эго существовала и существует на Востоке. Там за тысячелетия была разработана сложнейшая система духовных и физических упражнений, позволяющих достигнуть состояния отрешенности, ухода в иные, лучшие миры. Ах, как это прекрасно! Но сомнение все же возникает...

Медитация, молитвенный экстаз, все это - искусственное, ненужное при непосредственном контакте с природой. Зачем оно дикому индейскому вождю Сиэттлу, испытывавшему экстаз при восприятии жалобного крика козодоя или спора лягушек ночью у пруда, или - моему другу чукотскому пастуху Олелею, постоянно соприкасавшемуся непосредственно с дальним космосом на горных вершинах Корякского нагорья, или - бедуину под бездонным небом аравийской пустыни?

Понятно, что это не относится к нынешнему горожанину или крестьянину, чей горизонт замкнут ближайшей кочегаркой или помойкой. Они без искусственных средств, помогающих подойти к экстазу самозабвения, и шагу ступить не могут. И потому появились, не могли не появиться, методы и системы, появились специалисты, умеющие сами приходить в нужное состояние и приводить в это состояние других.

Но все это требует умения, воли, труда, а зачем, если то же самое состояние отключения запросто обеспечивают водка, наркотики, кайф обалдения от дешевого лязгающего, оглушающего искусства эстрады, от жутких видеофильмов и детективного чтива. Медитация отличается от водки отсутствием похмелья, то есть последствий отравления; сходство - и водка, и медитация ничего не меняют в постылом окружающем мире, в который, нежеланный, все равно придется возвращаться после сеанса опьянения дозой или самогипнозом.

А если патриот испытывает вдохновение в геологическом маршруте, в научном поиске, открывая месторождения для Родины и не предъявляя никаких личных материальных претензий?

И счастье всегда связано с преодолением трудностей. "Мы за трудное счастье благодарны тебе", - поется в одной романтической песне об освоении таежных просторов. Наверно, и в самом деле, легкого счастья не бывает. И это наводит на кое-какие невеселые мысли.

Нынешняя цивилизация вся построена на стремлении к обеспечению легкой жизни, к избавлению от трудностей. Холод не нужен, давай мне тепло, усталость неприятна, подавай отдых, страдания ни к чему, хочу наслаждений! А от чего же ты сможешь отдохнуть, если не устал, какую радость получишь от тепла, если не замерз как собака, да и... "Человек только на печальную монету страданий может покупать наслаждения. Все попытки обмануть природу при этом торге оказываются безуспешными", - доказывает К.Д. Ушинский [97, с. 66].

Вспомним Рамакришну. Рыба, попавшая в воду после того, как она лежала на берегу, испытывает состояние самадхи. А если бы она не оказалась на берегу, отдавала бы она себе отчет, какое это счастье - жить в воде? Самые обычные разговоры солдат на передовой - о том, как они жили в мирное время. И приходит понимание, что это и было счастье, и самое страстное желание - вернуться в дом родной, к той, которую не сумел оценить в свое время, которой недодал тепла, заботы, ласки и внимания. "И каждый знал, - дорога к ней ведет через войну..." И преодолевал солдат нечеловеческие трудности потому, что стремился вернуться к семье, к дому, к счастью. К тому состоянию, которое Э. Фромм описывал как спокойное эмоциональное плато, как ровное горение бытия [102].

Будда, когда испытал прозрение нахождения абсолютной истины, описывал свое состояние нирваны как блаженство, на несколько порядков более острое, чем сексуальный экстаз. При этом не оставалась вне ощущения блаженства ни одна часть тела. И сохранялось это ощущение блаженства в течение семи недель.

И правда, если ты сливаешься в полной, неразделимой гармонии с одним-единственным человеком, с любимой женщиной, это дарит тебе неизъяснимое блаженство. А что же говорить о слиянии со всем миром! Острейшее сладостное ощущение пронизывает тебя до кончиков ногтей, переполняет каждую клеточку тела, ты чувствуешь свое воссоединение со всей Вселенной...

А вот что пишет о том же - растворении, самозабвении, самоуничтожении - самый философичный из русских поэтов, которые вообще-то все поголовно философы, Федор Тютчев:

Мотылька полет незримый
Слышен в воздухе ночном...
Час тоски невыразимой!...
Все во мне, и я во всем!...
Сумрак тихий, сумрак сонный,
Лейся в глубь моей души,
Тихий, томный, благовонный,
Все залей и утиши.
Чувства - мглой самозабвенья
Переполни через край!..
Дай вкусить уничтоженья,
С миром дремлющим смешай! [94, с. 38].

Ведь это и есть конечная цель долгого пути к блаженству, к нирване, которая в буквальном переводе и означает "угашение", или, если воспользоваться терминологией Федора Тютчева, к уничтожению.

Рамакришна не раз уходил в иные миры, уходил надолго, иногда на несколько месяцев, и виделся с богом. Я видел бога вот как тебя, объяснял Рамакришна потом любопытствующим, только, - добавлял он, - гораздо отчетливее. Самозабвение было абсолютным, на земле оставалось лишь его бесчувственное физическое тело, и хоть режь его, жги, коли, реакции не следовало никакой, даже непроизвольной, инстинктивной [76, с. 46, 156]. И все это время он испытывал то ощущение, которое испытывает рыба, когда после долгого пребывания на земле она попадает снова в воду.

А вспомните лермонтовское "я б хотел забыться и заснуть!" Но не тем холодным сном могильным, а чтобы жизнь тела все же не прекращалась.

Кроме Будды, были и другие религиозные искатели на Востоке, достигавшие переживания неземного блаженства, не идущего ни в какое сравнение ни с чем, известным обывателю. Великий тибетский йог Миларепа признавался, что ощущение блаженства он чувствует до самых кончиков пальцев ног [18, с. 343].

...Из жанра не самого тонкого мужского юмора: "Как здоровье? - Да ничего, только вот орган любви побаливает... то есть сердце!" И ничего тут такого и нет, если задуматься поглубже. Все тело человеческое и душа - орган любви. Сам человек - это орган любви для всей Вселенной.

И вот представьте, - произошло понимание, преодоление авидьи, незнания. Электрический шок, трепет и конвульсии блаженства охватывают все твое существо. Да это же Вселенная испытывает блаженство от восстановления всеединства через свой орган любви - человека, через высшее создание, без которого холодный космос оставался бы вовеки веков бездушным и бесчувственным, мозаичным и лоскутным.

Основоположник ислама Мухаммед признавался, что три вещи дарят ему наслаждение - ароматы, женщины, молитва. Пророк, имевший много жен, понимал толк в радостях любви, но опьянение молитвой не ставил ни в какое сравнение с маленькими земными удовольствиями.

Природа, Мироздание, Абсолют не могут быть несправедливыми, и не могут оставить без вознаграждения бескорыстное самопожертвование, не могут оставить без могучего стимула стремление к вечной гармонии. "Чем более человек освобождает себя от алчности, ненависти и неведения, тем более возрастает его внутреннее ощущение счастья" [18, с. 61].

Мое Эго перестает существовать, сливаясь со всем миром. И соответственно расширению Эго возрастает и острота ощущения блаженства, наслаждения.

Так в чем же проблема? Да нет никакой проблемы! Она придумана теми, кто втянул нас в этот материальный мир потребительства, жадности и наживы, в мир подавления и насилия. До возникновения материализма человек жил в гармонии неразделенности со всем миром. Не надо было выпадать из этой гармонии. А уж если выпали, давайте постараемся без лишних проволочек вернуться.

...Итак, задумаемся еще раз над существом наслаждений. Что такое нирвана Будды? Угашение страданий.

Вот в тайге тебя заел гнус, до сумасшествия, до безумия, все тело прямо огнем горит, уже сил никаких больше нет терпеть эту пытку. Ты ставишь палатку, а она устроена у опытных таежников так, что представляет полнейшую защиту от комаров и мошки, и - наконец-то! Забираешься под полог, раздеваешься, и... о, блаженство!! Каждую клеточку заливает сладкая нега, тонкая истома, ты всем телом ощущаешь избавление от мук, переживаешь райское наслаждение, особенно острое, когда сквозь тонкую брезентовую стенку доносится леденящий душу комариный писк и неумолчный звон.

Почему именно нирвана, слияние в гармонии Абсолюта, абсолютное избавление от Эго дарит высшее, ни с чем не сравнимое наслаждение?

Когда ты отделен от мира, от всего Существования, то это действительно отсечение, тебя же вырвали из гармоничной целостности, из живого вселенского организма, с мясом, с кровью и болью... И вот твое безрадостное, неестественное и болезненное состояние уплывает в небытие, боль отступает, и все твое существо заливает сладкая истома от ощущения исцеления, восстановления нарушенной целостности. Угашение страданий, нирвана, сверхъестественное блаженство, острее и тоньше которого быть уже ничего не может.

Алкоголик от рюмки, наркоман от дозы, миллионер от дорогой куртизанки, даже возлюбленный от слияния с любимой разве сможет получить столько блаженства? Тут же преодолевается твоя отделенность не от одного человека, противоположного пола, тут отбрасывается вся твоя отсеченность, когда ты был грубо вырван из тела природы. И как комариный звон сквозь стенку палатки, ты, уже избавленный от этой муки, особенно остро ощущаешь свое избавление от этой адской муки. И до кончиков ногтей заливает тебя сладкая волна наслаждения...

Как же можно это сравнить с философией, в которой, чтобы стать совершенным, ты должен отказывать себе во всех радостях жизни? Ведь нет же, наоборот! Божественное совершенство как раз и дарит тебе радости и наслаждения!

Попробуй убеди нормального человека, что ему надо становиться хорошим, и делая другим хорошо, делать себе плохо. Кто же согласится? А когда человек поймет, что нет тут никакого противоречия, что делая все больше и больше добра, становясь все совершеннее и совершеннее, ты получаешь все больше и больше блаженства и наслаждения, то кто же захочет остаться наедине со своим эгоизмом, первоистоком всех бед и страданий на земле?

Не-ет, только духовное совершенство может одарить человека божественной, незамутненной радостью!

И вот она, главная истина экологии, - разве может оскудеть природа, если высшее наслаждение человек получает только в блаженстве нищеты?

"Ты должен!" - эта формула лишает и человека и природу блаженства слияния в любви, и виной тому авидья, незнание, главная причина всех бед на земле. Ведь если человек узнает, что высшее совершенство не угрожает человеку суровыми ограничениями и тяжкими лишениями, а обещает наивысшее блаженство, в сравнении с которым даже секс, которому на Востоке ни в коем случае не отказывают в должном признании, покажется убогим и бледным, то кто же захочет быть плохим?

Наслаждения в модусе обладания

Все акценты смещаются, когда вместо глубинной сущности человека, согласно терминологии Г.И. Гурджиева, начинает доминировать личность, то есть маска, нагромождение любовных, семейных, социальных, цивилизационных ролей, когда вместо избавления от обусловленного Эго (термин М. Элиаде), навязанного внешним окружением, происходит прямо противоположный процесс. Чаще всего символом личностного роста становится положение на имущественной и властной вертикали.

И какими же радостями одарят достижения на этом пути?

Свами Вивекананда пишет про одного капиталиста, который покончил жизнь самоубийством, когда разорился и у него остался всего один миллион фунтов стерлингов [10, с. 301].

Можно назвать его психически нормальным человеком? Нынче даже до американцев доходит, что стремление к обогащению - тяжелая и социально опасная болезнь. Дэвид Кортен, президент Института развития, ориентированного на человека, эксперт и консультант Американского агентства по международному развитию, так прямо и пишет: "Излишнее потребление должно рассматриваться как проявление антиобщественного физиологического извращения" [42, с. 69].

У Льва Толстого есть чудесная сказка. Заболел царь, и ему предсказали, что он вылечится, если наденет рубашку, которую носил счастливый человек. Разъехались гонцы по всему царству, спрашивали многих, счастливы ли они. Но всем чего-то не хватало, и не было у них счастья. Наконец, нашли одного счастливого человека. Вот только... у него не оказалось рубашки [89, с. 169].

В чем же загадка алчности, самой опасной и самой заразной болезни на свете, эпидемия которой охватила души "всего цивилизованного человечества"?

Деньги не едят, не пьют, с ними не спят, и в вену их тоже не введешь, но на них можно приобрести все то, что едят, пьют, с чем спят и что вводят в вену. Денежный оборот - кровообращение товарообмена, торговли: "Торговля налагает проклятие на все, к чему она прикасается; хоть бы вы торговали посланиями с неба, над вами тяготеет то же проклятие" [92, с. 434].

Вся философия западной цивилизации построена на том, что если нет материального интереса, то нет и стимула развития, и никакого прогресса вообще не может быть.

Самый большой мой талант, - малые потребности, утверждал Генри Торо. - Мудрецы всегда жили проще и скуднее бедняков. Никто не был так беден земными благами и так богат духовно, как древние философы Китая, Индии, Персии и Греции [92, с. 393, 434].

Генри Торо провозгласил гордый лозунг, - мы не настолько еще выродились, чтобы не смогли жить в пещере или вигваме и одеваться в шкуры! "Я не хотел жить подделками вместо жизни - она слишком драгоценна для этого, не хотел я и самоотречения, если в нем не будет крайней необходимости" [92, с. 108]. Тратить лучшие годы жизни, чтобы заработать деньги? - какой абсурд! Г. Торо не ходил в церковь, не пил, не курил, не ел мяса, не подавал голоса на выборах, не платил налоги, за что был посажен в тюрьму, но через день выпущен оттуда. За что я должен платить, если от вашей цивилизации я не беру ничего? - этот аргумент оказался неотразимым.

А вот и антипод мыслителям-нестяжателям, - образцовый американский фермер, вся трудовая жизнь которого определяется экономическими факторами. Его пальцы, живописует Г. Торо, превратились в кривые когти от вечной привычки их загибать, пересчитывая деньги. Единственный свет для него - в блестящем диске доллара. Всю красоту земли готов он снести на рынок, он продал бы и самого бога, если бы за него дали хорошую цену, да и храм-то его - этот самый рынок. Для настоящего фермера нет урожая, а есть доход, на его лугах не растут цветы, а только доллары, его деревья приносят не плоды, а доллары... [92, с. 522].

Вот это и есть настоящий двигатель прогресса. И цивилизация, сотни лет развивавшаяся под знаменем выгоды, добилась огромных успехов. Просвещенное общество стремилось к богатству, оно его и получило. И что же?

В 1923 году в отеле "Эйджуотер Бич" встретились девять богатейших финансистов мира - Чарльз Шваб, президент гигантской сталелитейной компании, Самуил Инсал, президент самой крупной страховой компании, Говард Гопсон, президент крупнейшей газовой компании, Артур Коттон, крупнейший спекулянт пшеницей, Ричард Уитни, президент Нью-Йоркской биржи, Альберт Фол, член правительственного кабинета, Лион Фрэзер, президент международного банка по освоению земельных участков, Гесс Ливермор, крупнейший "медведь" Уолл-стрита и Ивер Крюгер, глава огромной монополии.

Через двадцать пять лет Чарльз Шваб умер банкротом, живя последние пять лет на чужие деньги, Самуил Инсал умер в ссылке в чужой стране по судебному определению, Говард Гопсон сошел с ума, Артур Коттон умер за границей, запутавшись в долгах, Ричард Уитни окончил свои дни в сумасшедшем доме, Альберту Фолу приговор был смягчен, чтобы он мог умереть дома, Гесс Ливермор, Лион Фрэзер и Ивер Крюгер покончили жизнь самоубийством. [72. Т. 1, с. 434].

Не быть богатым, - вот и вся премудрость любви и социальной справедливости. Богатый не может находиться в гармонии с ближним, и если он испытывает радость от своего благополучия и от благополучия своих родных - это свидетельствует только о тупосердии человека, ушибленного своим богатством. Не может быть и гармонии с природой, пока существует богатство. И так цивилизованный человек берет от природы в тысячи раз больше, чем его далекие предки. Сколько же можно? А потребности все растут и растут.

Не больше удовлетворения, чем богатство, приносит и власть. Еще никто и никогда не видел счастливого царя, счастливого президента или премьер-министра.

Гениальный русский актер В.И. Качалов поразил всех, когда в своем дебюте на столичной сцене сыграл роль властелина: он шел по тронному залу, озираясь по сторонам, огибая углы и стараясь держаться подальше от портьер...

Еще один наш философ, еще один граф, еще один Толстой, Алексей Константинович, заставляет своего Дон Жуана произносить следующие слова:

Коль нет любви, то нет и убеждений;
Коль нет любви, то знайте: нет и Бога!
Что ж остается в жизни? Слава? Власть?
Но где венец, где светлая тиара,
Которые бы стоили труда
К ним руку протянуть? Какая власть
Того насытит, кто искал блаженства?
И если б все живущие народы
И всех грядущих поколений тьмы,
Все пали ниц передо мной - ужели б
Я хоть на миг ту жажду позабыл,
Которой нет на свете утоленья?
Все в мире ложь! Вся жизнь есть злая шутка,
И если все явленья перебрать
И призраки пустые все откинуть,
Останется лишь чувственность одна,
Любви ничтожный, искаженный снимок,
Который иногда, зажмуря очи,
Еще принять мы можем за любовь [88, с. 290].

Но много ли дает чувственность, приносит ли "любви ничтожный, искаженный снимок" удовлетворение? Разочарование, потеря смысла жизни, отсутствие ощущения счастья приводят все к одному и тому же финалу. Дон Жуана постигает страшный конец... Подводится черта под пустотой.

Но ведь в наше время и чувственность тоже иссякает!

Раньше дарили нам радость, сигнализировали о нашем слиянии, единении с природой все наши органы чувств. Мир-то прекрасен, и восприятия этого мира - любые восприятия! - и были сами по себе наслаждениями. Но в процессе восхождения по лестнице научного прогресса мы все больше и больше отдалялись от природы, становились чужими для нее, враждебными ей, и природа тоже делалась чужой для нас и переставала дарить нам ласку всеми своими проявлениями, отказываясь принимать нас в свои объятия.

С нами в нашей цивилизованной, антиприродной жизни случилось вот что. Только некоторые рецепторы, расположенные в самых укромных, сокровенных закоулочках тела и используемые лишь изредка, сохранили свою способность дарить нам наслаждения. И цивилизованный человек перенес, вынужден был перенести, на них и только на них, главную нагрузку удовлетворения своей потребности в наслаждениях. Произошла перегрузка, и восприятия неизбежно притупились. И вот вместо того, чтобы добиваться утончения ощущений, человек в патологической жажде все более и более острых наслаждений принялся сжигать последние остатки своих тончайших рецепторов.

Современному человеку необходим удар дубиной вместо нежного прикосновения. Пришлось идти по пути подхлестывания искусственными средствами угасающих естественных ощущений блаженства. И ощущения все притуплялись и притуплялись, и требовали для возбуждения и удовлетворения желаний все больше и больше искусственных средств. Утрата обычных радостей приводила к появлению эрзац-наслаждений. Ничто простое, естественное уже не устраивало искусственного человека. Нужны были неизведанные утехи, которые тоже быстро пресыщали и требовали обновления.

Но ведь это - дорога без конца!

Сначала легкие наркотики, травка, ЛСД или экстази, потом опиум, а далее и он уже оказывается не в состоянии проломить одеревеневшее, отупевшее восприятие, нужен эфедрон, кокаин, героин, и что там еще придумано? Женская красота уже не возбуждает, подавай кружавчики, черные чулки, эротическое белье. А вот еще в моду входит секс с кокаином...

И несмотря ни на что, - пресыщенность, пресыщенность, пресыщенность!

Нерон находил удовлетворение, одевшись в шкуру зверя и насилуя в цирке на глазах у публики привязанных христианских девственниц... Но ведь потом приелось и это. Чем же утолить извращенную страсть к наслаждениям? Последовал поджог Рима. И в отблесках сатанинского пламени пришло к императору райское вдохновение, и в экстазе сочинял он поэму о гибели Трои.

Нынешнего цивилизованного человека едва ли удовлетворит и Хиросима. Ведь все равно захочется чего-то еще этакого, потребуются более острые ощущения. Так и всей Вселенной будет мало. А где взять другую? Ничего не остается, кроме как сделать наколку на плече: "Нет в жизни счастья".

В 1990 году на набережной Эльбы в Дрездене я увидел такой плакат: "Когда будет выловлена последняя рыбина, когда будет срублено последнее дерево, когда будет отравлена последняя река, тогда вы поймете, что деньги не едят!" Но главная беда цивилизации не в том, что деньги уничтожают природу внешнюю, - страшнее то, что они добивают и последние остатки природы у нас внутри.

29 октября 2004 года на семинаре в Комсомольском педуниверситете студентка отделения русского языка и литературы Наташа Лапчинская делала доклад "Кто хочет стать миллионером?" Да, говорила она, по мере развития цивилизации эрогенные зоны на нашем теле, лишенные контактов с природой, становятся под воздействием одежды все менее чувствительными, уменьшаются в размерах, грубеют и деревенеют. И последней эрогенной зоной у цивилизованного человека, закончила юная исследовательница свое выступление, станет... кошелек.

Тем самым была перечеркнута последняя надежда и на то, что останется лишь чувственность одна, любви ничтожный, искаженный снимок. Как ни зажмуривай очи, а...

Конечно, можно краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами, как пела Марина; не так трудно и продолжить мысль, - слегка соприкоснувшись мечтами, воспоминаниями, ожиданиями... Но можно ли краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись кошельками? Более чем сомнительно.

Вот она вся и кончилась, эта dolce vita.

Основной вопрос философии - не первичность материи или сознания: "Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить - значит ответить на фундаментальный вопрос философии", - настаивал Альбер Камю [35, с. 24].

И стоит ли такая жизнь того, чтобы ее прожить?

Рыночная личность, пишет Э. Фромм, смотрит на мир как на собрание вещей, которые нужно понять с целью полезного их употребления. И такая рационалистическая установка идет рука об руку с недостатком эмоциональной чувствительности. Чувства при этом не вытесняются, а отмирают. Пока они еще живы, на них не обращают внимания, не облагораживают, и они остаются сравнительно грубыми, сырыми; чувства выступают в форме страстей. Например, культивируют страстное желание одержать победу, жажду показать перед другими свое превосходство, страсть к разрушению. Или чувства выражаются в возбуждении - от секса, скорости или шума [101, с. 463].

Для тех американцев, которые уже получили возможность отведать плодов нового "рая", надежда на прогресс, несущий счастье, обернулась иллюзией. Вместо счастья они получили беспросветную скуку [101, с. 471].

И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом [51, с. 168].

Человек может долго и упорно идти по любому ровному пути, на который его наставили. Но не до бесконечности. Когда-то ему придет в голову, а какова же цель, а спросил ли кто-нибудь его самого, согласен ли он двигаться к этой, не им избранной цели? И в конце концов становится ясно, что цель-то - потребительская, которая никогда не сможет заполнить человеческое существование. Экзистенциальный вопрос: "Ну вот мы и наелись, а дальше-то что?" - обязательно возникнет. А дальше ничего, дальше пустота или продолжение все того же ровного пути без осмысленной, оправдывающей жизнь, цели.

Изматывающая, отупляющая работа, которая убивает все человеческое в человеке, - зачем? Чтобы после трудов праведных (да праведных ли?) предаться отдохновению и развлечениям, в которых тоже нет ничего человеческого, снять стресс, завить горе веревочкой... Балдеж, кайф, отключка - и снова работать, зарабатывать деньги. Тут зарабатываешь деньги, там тратишь деньги, а где же жизнь, а когда же жить?

Хотя большинство людей не осознают своего внутреннего дискомфорта, они все же испытывают неопределенное чувство страха перед жизнью, они боятся будущего, одиночества, тоски и бессмысленности своего существования.

А ведь кроме отсутствия вознаграждений, тебе достанутся еще и угрызения совести. Если ты предал женщину, ребенка, общину, родину, человечество, все живое на земле, все мироздание, то ты никогда не сможешь наслаждаться безоблачным счастьем:

Ничто не может нас
Среди мирских печалей успокоить;
Ничто, ничто ... едина разве совесть.
Так, здравая, она восторжествует
Над злобою, над темной клеветою.
Но если в ней единое пятно,
Единое, случайно завелося,
Тогда - беда! Как язвой моровой
Душа горит, нальется сердце ядом,
Как молотком стучит в ушах упрек,
И всё тошнит, и голова кружится
И мальчики кровавые в глазах ...
И рад бежать, да некуда ... ужасно!
Да, жалок тот, в ком совесть нечиста [70, с. 435].

Когда мальчики кровавые в глазах, они застят все горизонты, и в любой своей деятельности ты не видишь всего того, что тебе нужно для принятия наилучшего решения, и при исполнении решения ты опять-таки думаешь не о действии, а все о них, только о них, и тебе не хватает ни подготовленных вариантов реакции, ни воли для решительного действия, ни силы, все ушло на мальчиков, только на мальчиков. Отчего короли терпят поражение? - задает вопрос мольеровский учитель танцев. - Оттого, что они не умеют танцевать. Когда король ошибся в своих стратегических расчетах, говорят, что он сделал неверный шаг. А человек, умеющий танцевать, не делает неверных шагов.

На поражение и катастрофу обрекает тебя не судьба, а ты сам своими собственными неверными шагами; и ты сам вершишь приговор судьбы, получаешь возмездие за прегрешения. Не извне приходит наказание, а изнутри, и если судьбу, внешнюю и безжалостную, можно еще обмануть, как-то исхитрившись, уйти от нее, то от себя не уйдешь, и возмездие настигает тебя неотвратимо.

Величайшее счастье человека не тогда, когда врагов - живых! - нет, а тогда, когда во всем свете не найдется человека, которому ты не смог бы посмотреть в глаза.

Только в том случае, если моя совесть абсолютно чиста, я смогу и наслаждаться незамутненным счастьем. Что с того, что Будда не смог избавить всех страждущих от мук? Главное - ему упрекнуть себя было не в чем...

На почве недостаточной реализации твоего потенциала любви развивается психологическая инвалидность.

Инвалидность это неполноценность:

Эгоиста - потому что он не реализует свой запас любви вообще. Пламенного любовника - потому что остался нереализованным его запас любви к семье и детям, к друзьям, родине, всему живому на Земле и ко всему мирозданию. Обывателя - потому что он оставил без использования свою энергию любви к родине и ко всем еще более высоким сферам. Патриота - потому, что он не израсходовал запаса любви к земле, живой и неживой, к Абсолюту. И наконец, чем более широкие сферы мироздания охватывает своим существом человек, тем меньше у него остается нереализованных запасов, производящих разрушительную работу в душе. Без движения, без использования эта энергия лежать не может, и если она не использована для достижения счастья, то она выплеснется в случайном направлении, то есть не туда, куда надо. А не туда, куда надо, это почти то же, что куда не надо; она создаст дисгармонию в организме, а дисгармония это уже нарушение, это уже разрушение гармонии.

Оттого и деструктивность в человеческом поведении.

И каждый эгоист если даже и не осознает свою неполноценность явно и отчетливо, то в глубине души он не может не понимать, что недополучает многих - главных! - радостей жизни.

Противоречия между личным и общественным не существует, если твоя соборная душа включает в себя интересы твоей социальной группы, интересы класса. И тогда интересы класса являются и твоими личными интересами.

То же и с национальными и личными интересами. Тогда интересы страны, народа - твои личные интересы, они добавляют или радости, счастья, или горечи, обиды и разочарования. Когда родину оскорбляют и унижают, можно, конечно, встать в позу - а мне-то до этого какое дело... Но это самообман, ведь оскорбления не прощаются, просто эту неотмщенное унижение загоняется вглубь, и оттуда оно начинает свою неустанную и настойчивую деструктивную работу.

А если ты не просто не устоял, а предал родину, или, того хуже, для тебя само понятие родины было пустым звуком, какая же страшная кара обрушится на тебя! И если ты этого не осознаешь явно, тем хуже для тебя, твоя вина будет жечь тебя из глубины, она выжжет все твои самые глубокие и самые яркие радости жизни, и останутся у тебя лишь скотские, убогие или извращенные, ненастоящие дешевые услады.

Если для тебя не существует любви к родному пепелищу, любви к отеческим гробам, то ты - инвалид. Конечно, жить можно и без руки, без ноги, и в общем, не так уж и безрадостно, но вот без самого важного органа человеческого, без души, жить совсем тоскливо. И тогда - хоть топись, хоть вешайся. Или водку пей, чтобы завить горе веревочкой.

Ты сохранил жизнь ценой предательства, ты имеешь все в жизни, о чем ты раньше не мог и мечтать, но ты знаешь, что тебе не дадут ими наслаждаться муки совести, что в любой твоей бочке меда всегда будет ощутимая ложка дегтя, - и никакой сладости от любых радостей, все время на языке только и будет чувствоваться горечь дегтя, дегтя, дегтя...

Вот в недавнем фильме о советской разведагентуре в Париже в годы войны шифровальщик, пойманный гестапо, сдает немцам всю агентуру. О, у него есть оправдания, - он спасал свою беременную жену от расстрела или концлагеря, и вот он перевербован, засылает под диктовку немцев дезинформацию в Москву. Прошла целая эпоха, и что же? На экране перед зрителем уже нынешние времена и - больная, исстрадавшаяся фигура, лишь тень человека, жалкие обломки полностью разрушенной - саморазрушившейся! - личности...

И ведь не в том дело, что справедливость спустя десятилетия восторжествовала, нет же, все это время, начиная с самого момента предательства, она торжествовала, сея те самые разрушения внутри, которые в конечном счете и привели к окончательному падению: двойной агент пьет (это мы видим на экране), пьет и пьет...

И сохранил ли он жизнь, предав родину? Человек ведь рожден для счастья, и если его нет, то это не жизнь, а ее жалкое подобие, унылое безрадостное существование.

И все скрытые, недиагностируемые болезни - это всё болезни совести. И не случайно самые больные люди в нашем больном обществе - это не инженеры и режиссеры, копающиеся в помойках, а "новые русские".

Но есть и Божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный суд: он ждёт;
Он недоступен звону злата,
И мысли и дела он знает наперед [52, с. 158].

"Когда и нет палача, виновник преступления часто страдает от мук своей собственной совести ... При наличии вины нет места безнаказанности, потому что в самом преступлении уже заключено наказание" [67, с. 599], - так говорил римский духовный наставник V века, христианский монах Пелагий.

"И нет другого пламени для пыток богатого евангельского кутилы, и нет других адских мучений, ... кроме постоянной тревоги совести" [112, с. 198] - это уже предтеча гуманизма Нового времени, Эразм Роттердамский, напоминает нам о терзаниях того иудейского "нового русского", которому Иисус советовал продать своё имение и деньги раздать нищим.

...Это прекрасно, когда ты любишь свою родину. Но ты не любишь, еще хуже, - ненавидишь, - другие народы, другие страны, которые кто-то другой, не такой, как ты, считает родиной, ты пылаешь ненавистью к ним не потому, что от них исходит угроза твоему существованию и существованию твоих соотечественников. Нет, они - низшие расы, гои, недочеловеки, они лишь попусту тратят ресурсы, занимают пространство...

И если ты ведешь войну не освободительную, не народную, а захватническую, несправедливую, потому что ты не признаешь за врагами их права на существование на их земле, то у тебя возникнут проблемы.

Потому что трудно жить среди людей, которые тебя не любят, больше - ненавидят.

Потому что трудно жить среди людей, которых ты не любишь, больше - презираешь и ненавидишь.

Ненадолго тебе хватит сил душевных для такого противостояния, потому что не будешь ты получать подпитки от Абсолюта, от природы, из глубин внутреннего Космоса. Безбрежный океан энергии не откроет для тебя свои шлюзы, ибо эта священная привилегия - только для тех, кто служит добру и любви.

Что дальше на лестнице инвалидности?

Дальше - прекрасные, высокодуховные люди, хотя и не святые. И пусть они не заботятся обо всем человечестве, обо всем живом на земле, обо всем мироздании, - назвать их инвалидами уже язык не поворачивается. Разве можно требовать от человека, чтобы он становился святым?

Хотя ничего особенного в этих "чрезмерных" требованиях нет. Надо просто избавить человека от наслоений цивилизации, помочь ему вернуться к изначальному естественному состоянию, то есть к своему природному божественному совершенству: "Ангелы и боги, или как бы вы их ни называли, должны стать людьми, если хотят стать совершенными" [10, с. 189]. Вот как высоко оценивал уровень Человека великий индийский духовный учитель! И только Человек может достигнуть вершин счастья: "Единственный способ чувствовать себя счастливым заключается в труде для уменьшения страдания других" [10, с. 161].

И все же если не могут стать святыми все, то нельзя допустить и противоположного крена, когда святых не будет совсем!

"Безумству храбрых поем мы славу!

Безумство храбрых - вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью... Пускай ты умер! Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!" [19, с. 375].

Сколько же нужно живых примеров? Вивекананда утверждает, что достаточно всего четыреста святых на планете, чтобы удержать человечество от падения в скотское состояние всеобщего эгоизма, когда бесплатным станет только сыр в мышеловке.

Противоречия между личным и общественным, тем более между личным и общечеловеческим, возможны только в том случае, если выбран эгоистический путь саморазвития личности, и ставится вопрос о том, - если мое, то не твое, если мое, то не общественное. При выборе противоположного вектора саморазвития - и имущество личное, но моя личность общественна: "В нашем общежитьи, на нашем пути, наши грузим дрова!"

Все дело не в классовом, не в социальном и общечеловеческом развитии, а дело в моем уникально индивидуальном развитии, которое является одновременно и развитием классовым, социальным, общечеловеческим.

Литература

1. Антонова К.А., Бонгард-Девин Г.М., Котовский Г.Г. История Индии. М., 1979.

2. Бергсон А. Два источника морали и религии. М., 1994.

3. Бернал Дж. Наука в истории общества. М., 1956.

4. Бердяев Н.А. Самопознание. М., 1991.

5. Бодде Дерк. Мифы древнего Китая // Мифология древнего мира. М., 1977.

6. Бреславец А.И. Примечания // Деви-Неел А. Посвящения и посвященные в Тибете. СПб., 1994.

7. Буланже П.А. Конфуций. Жизнь его и учение. М., 1911.

8. Булгаков С.Н. История социальных учений в XIX веке. М., 1913.

9. Вебер Макс. Хозяйственная этика мировых религий // Избранное. Образ общества. М., 1994.

10. Вивекананда Свами. Философия йоги. Магнитогорск, 1992.

11. Вульф Бертон. Предисловие // Лавей Шандор. Сатанинская библия. М., 1997.

12. Вышеславцев Б.П. Достоевский о любви и бессмертии // Русский Эрос, или философия любви в России. М., 1991.

13. Генон Р. Кризис современного мира. М., 2001.

14. Герцен А.И. Письма об изучении природы // Сочинения в двух томах. М., 1985. Т. 1.

15. Гессе Г. Сиддхартха // Будда Шакьямуни. Конфуций. Мухаммед. Франциск Ассизский. Челябинск, 1995.

16. Гессен С.И. Трагедия добра в "Братьях Карамазовых" Достоевского // О Достоевском. М., 1990.

17. Гете И.В. Природа // Избранные сочинения по естествознанию. М.-Л., 1957.

18. Говинда, лама Анагарика. Психология раннего буддизма. Основы тибетского мистицизма. СПб., 1993.

19. Горький М. Песня о соколе // Избранное. Самара, 1996.

20. Граубин Г.Р. Четырехэтажная тайга. Иркутск, 1984.

21. Гьялцан Ешей. Златоочищающее изложение истинной сущности путей сутр и тантр // Деви-Неел А. Посвящения и посвященные в Тибете. СПб., 1994.

22. Далай Лама XIV. Доброта, чистота помыслов и проникновение в сущность. М., 1993.

23. Дао: переправа через зимний поток. М., 1994.

24. Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор // Сочинения. М., 1953. Т. 5.

25. Джемс В. Многообразие религиозного опыта. СПб., 1993.

26. Доброслав. Дерево-целитель. Мысли, навеянные Доброславу шабалинским Лешим. Б\г, б\м.

27. Дэвид-Ниль А. Мистики и маги Тибета. Ростов-на-Дону, 1991.

28. Зеньковский В.В. История русской философии. Л., 1991.

29. Иванов Вячеслав. Достоевский и роман-трагедия // О Достоевском. М., 1990.

30. Идрис Шах. Суфизм. М., 1994.

31. Измоденов А. Г. К лесному сельскому хозяйству // Дальний Восток. 1998. № 9.

32. Измоденов А.Г. Силедия. Хабаровск, 2001.

33. Икэда Д. Мой Будда. Земной путь Шакьямуни. М., 1994.

34. Кайс ибн Аль-Мулаввах. Любовная лирика Востока. М., 1988.

35. Камю А. Бунтующий человек: Философия. Политика. Искусство. М., 1990.

36. Кант И. Лекции по этике. М., 2000.

37. Карягин К.М. Конфуций // Жизнь замечательных людей. Будда Шакьямуни. Конфуций. Мухаммед. Франциск Ассизский. Челябинск, 1995.

38. Коган Павел. Поймай это слово // Стихи. Воспоминания о поэте. Письма. М., 1966.

39. Конфуций. Беседы и суждения Конфуция // Рубеж. 1992. № 1.

40. Конфуций. Я верю в древность. М., 1995.

41. Конфуций. Беседы и суждения Конфуция. СПб., 1999.

42. Кортен Д. К устойчивому глобальному будущему: вариант программы // Устойчивое развитие. Материалы к семинару "Управляемость мировым развитием: опыт и перспективы". Новосибирск, 1995.

43. Кропоткин П.А. Взаимная помощь среди животных и людей как двигатель прогресса. Пб.-М., 1922.

44. Кропоткин П.А. Этика. М., 1991.

45. Кучеренко С.П. Талант любви. Хабаровск, 2002.

46. Лавей Шандор. Сатанинская библия. М., 1997.

47. Лао Цзы, Джон Хейдер. Дао лидера. М., 1993.

48. Лао-цзы. Книга о пути и силе. СПб., 1994.

49. Лао-Цзы. Трактат о пути и потенции (Дао-дэ Цзин) // Антология даосской философии. М., 1994.

50. Леон-Портилья М. Мифология древней Мексики // Мифология древнего мира. М., 1977.

51. Лермонтов М.Ю. Дума // Сочинения. М., 1988.

52. Лермонтов М.Ю. Смерть поэта // Сочинения. М., 1988. Т. 1.

53. Лосев А.Ф. Античный космос и современная наука // Бытие. Имя. Космос. М., 1993.

54. Лосев А.Ф. Вещь и имя // Бытие. Имя. Космос. М., 1993.

55. Лосев А.Ф. Софисты. Сократ. Платон // История античной эстетики. М., 2000.

56. Льюис К.С. Страдание // Этическая мысль. М., 1992.

57. Малявин В.В. Конфуций. М., 1992.

58. Малявин В.В. Китайская цивилизация. М., 2001.

59. Мандельштам О. Декабрист // Избранное. Ростов-на-Дону, 1995.

60. Моуэт Ф. Не кричи: "Волки!" М., 1993.

61. Мудрецы Китая. Ян Чжу, Лецзы, Чжуанцзы. СПб., 1994.

62. Ницше Ф. Воля к власти. Б/м., 1994.

63. Ницше Ф. Греческое государство // Фридрих Ницше и русская религиозная философия. Минск, 1996. Т. 2.

64. Ницше Ф. Ecce Homo // Фридрих Ницше и русская религиозная философия. Минск, 1996. Т. 2.

65. Ошо. Алмазная сутра. Белый лотос. М., 1993.

66. Ошо. Дао - три сокровища. Челябинск, 1994.

67. Пелагий. Послание к Деметриаде // Эразм Роттердамский. Философские произведения. М., 1986.

68. Природопользование. Природные ресурсы и природопользование в Российской Федерации и в Хабаровском крае. Н.М. Фролов, Н.М. Балаганский, В.М Болтрушко., А.И. Коровин, В.Г. Крюков, В.Ф. Поминов, В.Б. Троян. Хабаровск, 2000.

69. Пушкин А.С. Золото и булат // Собр. соч.: В 5 т. СПб., 1993. Т. 1.

70. Пушкин А. Борис Годунов // Собр. соч.: В 5 т. СПб., 1993. Т. 2.

71. Раджниш Бхагаван Шри. Приходи, следуй за Мною. Беседы по притчам Иисуса. М., 1993.

72. Раджниш Бхагаван Шри. Дао. Путь без пути. М., 1994.

73. Рамакришна. В моем распоряжении оказались рукописи перевода с английского книг "Поучения Рамакришны", изданной в Калькутте в 1958 году, и "Изречения Шри Рамакришны", Мадрас, 1965.

74. Рахман, доктор. Краткая история ислама. М., 2003.

75. Ренан Э. Жизнь Иисуса. М., 1991.

76. Роллан Р. Жизнь Рамакришны. Жизнь Вивекананды. Л., 1991.

77. Руми. Халиф и Лайли // Суфии. М., 2001.

78. Сатпрем. Шри Ауробиндо или Путешествие сознания. СПб., 1992.

79. Северянин Игорь. Кольцов // Избранное. Ростов-на-Дону, 1997.

80. Северянин Игорь. Поэза "ego" моего // Избранное. Ростов-на-Дону, 1997.

81. Семененко И.И. Афоризмы Конфуция. М., 1987.

82. Сковорода Григорий. Сочинения. М., 1973.

83. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма // Дзэн-буддизм. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма. Кацуки С. Практика Дзэн. Бишкек, 1993.

84. Сухомиров Г.И. Что может дать наша тайга. Хабаровск, 1986.

85. Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 1987.

86. Тимирязев К.А. Значение переворота, произведенного в естествознании Дарвином // Ч. Дарвин. Происхождение видов. М., 1952.

87. Тирский Максим. Предпочитать ли кинический образ жизни? // Антология кинизма. М., 1996.

88. Толстой А.К. Дон Жуан // Избранное. М., 1986.

89. Толстой Л.Н. Царь и рубашка // Собр. соч.: В 22 т. М., 1982. Т. 10.

90. Толстой Л. Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят? // Собр. соч.: В 22 т. М., 1983. Т. 15.

91. Толстой Л.Н. О жизни // Собр. соч.: В 22 т. М., 1984. Т. 17.

92. Торо Генри. Уолден, или Жизнь в лесу // Ралф Эмерсон. Генри Торо. М., 1986.

93. Тыцких Владимир. Десятая книга // Дальний Восток. 2001. № 3-4.

94. Тютчев Ф.И. Тени сизые смесились... // Русская звезда. М., 1993.

95. Уотс Алан В. Путь дзэн. Киев, 1993.

96. Успенский П.Д. Tertium organum. Ключ к загадкам мира. СПб., 1992.

97. Ушинский К.Д. Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии // Педагогические сочинения в шести томах. М., 1990. Т. 6.

98. Федотов Г.П. Бердяев-мыслитель // Бердяев Н.А. Самопознание. М., 1991.

99. Фиш Радий. Джалалиддин Руми. М., 1972.

100. Флоровский Георгий, прот. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991.

101. Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 1998.

102. Фромм Э. Иметь или быть. М., 2000.

103. Хайям Омар. Рубаи. Ростов-на-Дону, 1998.

104. Чаадаев П.Я. Философические письма. Письмо шестое // Избранные сочинения и письма. М., 1991.

105. Чаттерджи С., Датта Д. Индийская философия. М., 1994.

106. Черный Саша. Оазис // Избранное. Ростов на Дону, 1997.

107. Чехов А. Остров Сахалин. М., 1984.

108. Чжан Чжэнь-Цзы. Практика Дзэн. Красноярск, 1993.

109. Шлейермахер Ф.Д. Речи о религии к образованным людям, ее презирающим. Монологи. СПб., 1994.

110. Штирнер М. Единственный и его собственность. Харьков, 1994.

111. Элиаде М. Йога. Свобода и бессмертие. Киев, 2000.

112. Эразм Роттердамский. Оружие христианского воина // Философские произведения. М., 1986.

113. Ячин С.Е. Человек в последовательности событий жертвы, дара и обмена. Владивосток, 2001.

114. Sarkar Shrii Prabhat Rainjan. The Liberation of Intellect - Neo-Humanism. Calcutta, 1983.

Дальше

Оформление - Julia
наполнение - Салина Е.Ю. и Салин М.Ю.
автор материалов - Салин Ю.С.