Salin.Al.Ru
Биография
Публицистика
Беллетристика
Учебная литература
Наука
Фотоработы
ПРЕОДОЛЕНИЕ ОТЧУЖДЕНИЯ
Если мы приближаемся к неотвратимому концу, не предпринимая никаких действий для спасения, то это должно означать, что общечеловеческого инстинкта самосохранения не существует, это придуманная беспочвенная абстракция.

Какие же явления на уровне теории познания могут быть истолкованы в пользу пробуждения человечества от сомнамбулизма расщепленности?

В науке это "копенгагенская интерпретация" Бора и Гейзенберга, приложение принципа дополнительности ко все более и более широким областям физики, социологии и культуры.

Это возникновение и бурная, взрывообразная экспансия синергетики во все естественные и технические, социальные и гуманитарные дисциплины, практически во все сферы нынешнего человеческого знания.

В философии - заметное даже при самом беглом взгляде повышение интереса к соловьевскому Всеединству, с Флоренским, Булгаковым, Бердяевым и Лосевым, к иррационализму и мистицизму русской традиции самопознания. Это мощнейшее движение на Западе - Хайдеггер, Фромм и Юнг, продолжение линии Шопенгауэра и Ницше, это экзистенциализм, имманентизм, персонализм и все те движения, которые ставят в центр мироздания человеческое Я. Сюда же вписываются, при всем их вопиющем несходстве, этика Кропоткина, пользующаяся все более массовым признанием, и западный постмодерн.

В литературе - контрпросвещенческая линия, получившая на Западе могучий импульс от Гете и Шелли; у нас это Толстой и Достоевский, мистический гений Лермонтова, всепроникающая требовательная любовь Пушкина, Тютчева и Блока, да и, по большому счету, вся великая русская литература.

В педагогике - вполне наметившаяся и оформившаяся тенденция регуманизации образования.

В области религиозной мысли: переход от признания разделенности - одинокий человек и противостоящий ему надприродный бог - к прозрению Абсолюта. Это развитие начинаний Григория Сковороды, староверов и духоборов в православии, Майстера Экхардта в католицизме, Якова Бёме в протестантизме, это суфизм в исламе, дзэн в буддизме, хасидизм в иудаизме, Адвайта Веданта Рамакришны и Вивекананды в индуизме...

И весь этот выход на авансцену разнороднейших движений мысли и духа произошел спонтанно, синхронно и безо всякой видимой связи друг с другом; чем более губительными делаются проявления кризиса, тем заметнее становятся антикризисные всходы и разрастания. Когда в воздухе пахнет бедой, то самые чуткие улавливают ее приближение задолго до того, как надвигающаяся катастрофа станет очевидной для всех.

Копенгагенская интерпретация квантовой теории

Уж сейчас-то пора, давно пора преодолеть безличный подход. Было время обращения к объективному, настало и время отвращения...

"Различными путями мысль приходит все к одному и тому же признанию: идеального сродства мира и человека, их взаимно-обусловленности, их пронизанности друг другом, их существенной связанности между собою", - писал о. Павел Флоренский [36, с. 69].

Но бунт вспыхнул и на корабле европейской цивилизации. Упомянув "догматический реализм" Эйнштейна, признававшего существование объективной реальности самой по себе, безотносительно к существованию субъекта, Вернер Гейзенберг пишет: "Это разделение проникало глубоко в человеческое мышление в течение трех столетий после Декарта, и оно еще долго будет существовать - до тех пор, пока не возникнет новое понимание проблемы реальности" [8, с. 43].

И оно, новое понимание проблемы реальности, возникло. Началось с допущения, что "фактически естествознание возможно и без догматического реализма как основы" [8, с. 44], с признания картезианского разделения предельной идеализацией [8, с. 213], опасным упрощением [8, с. 60].

В начале XX века в бурно прогрессировавшей тогда квантовой механике возникли неразрешимые противоречия. Тогда Нильс Бор и Вернер Гейзенберг практически одновременно, в 1927 году, предложили два новых, трудновоспринимаемых и абсолютно невозможных в рамках прежней философии принципа.

В. Гейзенбергу принадлежал принцип неопределенности - невозможно фиксировать одновременно и с достаточной точностью координаты электрона на орбите и его скорость. Если мы устанавливаем точное положение электрона, то лишаем себя возможности определить скорость, и наоборот. И дело вовсе не в том, что на данном этапе развития приборной базы это пока неосуществимо, а с развитием техники наблюдения мы когда-то, пусть и не скоро, сумеем это осуществить. Нет, надежд быть не может, мы имеем дело с ненарушимым принципом. И никакое внесение поправок в объективную картину мира, что-нибудь вроде зримого представления электрона в виде волнового пакета, ничем помочь новой физике не могут.

Н. Бор сформулировал очень близкий принцип дополнительности - невозможно наблюдать одновременно и корпускулярные свойства элементарных частиц, и волновые их свойства. Они являются взаимоисключающими при одноактном наблюдении, но взаимодополняющими при наблюдениях различных.

Оба принципа столь близки, что их часто путают. Оно и понятно. Оба проистекают из одного и того же философского допущения, имеют одну и ту же причину: мы не можем наблюдать явления в микромире, не внося своим наблюдением возмущения в наблюдаемое явление. Возможность увидеть объект обеспечивается его "освещением" как минимум одним квантом света. Квант же соизмерим по массе и скорости с электроном, вот и получается, что квант просто сбивает электрон с орбиты. Другими словами, чтобы увидеть электрон на орбите, его надо сбить с орбиты.

Взятые совместно, оба принципа получили у авторов название "копенгагенской интерпретации квантовой теории".

Это был прорыв не только в физике, но и во всей философии естествознания, в науке, культуре Запада, во всей западной цивилизации. Очень, очень скоро выяснилось, что эти принципы действуют не только в микромире, но и в механике, биологии, социологии, психологии и т. д. и т. п., и вообще у них нет и не может быть ограничений, и если эти ограничения все же есть, то их надо искать за пределами объективной науки вообще - эти принципы шире, чем вся наука Запада.

Это означало отказ от философии объективной науки, - отныне уже нельзя было говорить, что что-то происходит в мире строго объективно, независимо от наблюдения, от наблюдателя, от субъекта. "Мир сам по себе", явление само по себе оказалось невозможным отделить от человека. То есть даже если что-то "само по себе" и существует, и происходит, то мы ничего ни сказать, ни узнать об этом не сможем, следовательно, незачем об этом и говорить, заниматься бессмысленным сотрясанием воздуха. Любое осмысленное научное высказывание должно содержать одновременно и информацию о субъекте, и информацию об объекте.

"Ранее отмечалось, что мы всегда стоим перед необходимостью разделять мир на объекты, подлежащие изучению, и остальной мир, включающий и нас самих. Это разделение в определенной степени произвольно, - пишет В. Гейзенберг [8, с. 27]. - Мы должны помнить, что то, что мы наблюдаем, - это не сама природа, а природа, которая выступает в том виде, в каком она выявляется благодаря нашему способу постановки вопросов..."

Далеко не все корифеи приняли непривычную философию. Э. Шредингер, А. Эйнштейн и многие другие физики остались целиком на позициях "реализма", сохранили веру в существование внешнего, независимого от нас мира, другие воспроизводили словесные формулировки авторов "копенгагенской интерпретации" лишь формально.

По убеждению Н. Бора, в биологии мы имеем дело скорее с реализацией возможностей в той части природы, к которой принадлежим сами, чем с результатами экспериментов, которые мы, наблюдая со стороны, можем произвести. Но если это так, тем более это справедливо для психологии, для социологии. Разве назойливое привлечение внимания к предвыборной популярности претендентов - констатация результатов опроса, а не попытка воздействовать на исход выборов? Позиция Ж. Бодрийяра - наводящий вопрос предвосхищает ответ. И потому вся этнология, весь психоанализ, вся социология сами себя загнали в порочный круг управления и власти [5, с. 141]. Они не познают мир, а выстраивают его по своим шаблонам. По крайней мере, когда вопрошающий ожидает ответа "да" или "нет", уже одно это подразумевает дуальность мира, его разделенность; и опрашиваемый, соглашающийся отвечать на поставленный таким образом вопрос, тоже вносит свой вклад в дальнейшее разделение мира.

Как сказал опять-таки Н. Бор, если ищут гармонию в жизни, то никогда нельзя забывать, что в игре жизни мы одновременно и зрители, и участники [8, с. 27].

Вспомним в этой связи древнейший логический парадокс. Все критяне лгуны, заявил критянин Эпименид. Правду сказал он или ложь, - вот уже двадцать пять веков ломают голову мудрые академики всего мира. И зря, потому что разгадку они ищут в сфере логики, которая возникает в объективной науке, а она в свою очередь появляется только после отделения субъекта от объекта, Эпименид же был в этой антиномии и субъектом, и объектом высказывания. Да взять хотя бы простейшее утверждение "я лгу", разве уже оно не является парадоксом, неразрешимым в пределах логики?

А вот другая сфера применения принципа дополнительности. Мы не можем одновременно переживать что-то и анализировать свои переживания. Анализ предполагает обязательную отстраненность от анализируемого. Если ты полностью отдаешься любви, ты не сможешь ни вспомнить, ни рассказать о том, что ты чувствовал. Именно так общался с богом великий индийский святой Рамакришна. В самом деле, что он мог рассказать после акта экстаза, акта отключения от земной действительности и деятельности? Если бы у него оставалась хоть какая-то частица личности, чтобы видеть себя со стороны, это не было бы полной самоотдачей, а если бы не было полной самоотдачи, то неосуществимым оказалось бы и богоявление.

У мусульман известна последовательница суфизма Рабийя, сердце которой было до того наполнено любовью к Аллаху, что в нем не оставалось места ни для любви к пророку, ни для ненависти к сатане [14, с. 204]. Другими словами, она стала такой абсолютной мусульманкой, что перестала быть мусульманкой, ибо принадлежность к исламу определяется исповеданием догмата "Нет бога кроме Аллаха, и Мухаммед - пророк его".

Не только в микромире, наблюдая, мы вносим своим актом наблюдения возмущение в наблюдаемое явление.

Как говорят чукчи, табун - это аркан, на одном конце олень, на другом человек. Атом гносеологии, единичный акт познания - тот же аркан, на одном конце объект, на другом субъект. Конечно, мы можем обратить пристальное внимание на один полюс этого неразделимого единства, и тогда субъект (либо объект) будет высвечиваться ярко и отчетливо, а противоположный полюс будет смутно угадываться периферийным зрением, но все меняется до наоборот, когда узкий луч нашего внимания направляется на другую сторону этой неразъемной дуали. И даже просто произнося "объект", мы тем самым вводим понятие субъекта. Это точно так же, как у Лао-цзы, - когда люди узнали, что добро это добро, тогда и появилось зло; точно так же, когда мы называем северный полюс, тем самым признаем и существование южного. И когда мы сосредотачиваем внимание на субъекте, и противоположный полюс расплывается, становится "не в фокусе", вроде бы перестает существовать для концентрированного внимания исследователя, тогда это идеализм, в противном случае - материализм. Но и там, и там мы пользуемся приемом идеализации, то есть приписываем тому, на что обращено наше внимание, несуществующие характеристики, ибо объект на самом деле без субъекта не существует, равно как и наоборот.

Конечно, были на Западе и до Н. Бора, до В. Гейзенберга философы, понимавшие неразделимость человеческого Я и мира: "Лучшие люди в свои блаженнейшие минуты приближаются к высшему искусству, где индивидуальность исчезает и создается только безусловно правильное" [9, с. 402]. Так говорил И.В. Гете, который соотношение субъекта с объектом понимал как истинный буддист, как чукча: "Явление не независимо от наблюдателя, скорее оно поглощено индивидуальностью последнего, вплетено в нее" [9, с. 397].

Синергетика: возвращение к диалогу человека с природой

В последней трети двадцатого века в науке произошли события, сравнимые по своей значимости с реорганизацией европейского знания, произведенной Парменидом и Декартом. Под все естествознание, обществознание, человековедение была подведена синергетическая основа. Была заменена вся картина мира [26; 37; 38].

Ход научно-технического прогресса, подготовивший и предопределивший зарождение синергетики, удивительно глубоко и просто раскрывает И.Р. Пригожин, книгой которого (в соавторстве с И. Стенгерс) я и буду руководствоваться при изложении предыстории синергетики [26].

Сначала наука обращала внимание только на обратимые процессы. Действие равно противодействию; движение может ускоряться и замедляться; белый свет может разлагаться на все цвета радуги, сложением всех цветов можно получить белый свет; механическая энергия может переходить в тепловую, тепловая в механическую; движение электронов может приводить к изменению химической структуры вещества в аккумуляторе, эта измененная структура порождает электричество, то есть движение электронов. И так далее, и так далее, и так далее...

Но вот инженеры-практики изобрели паровую машину. И выяснилось, что тепло самопроизвольно перетекает всегда только от горячего тела к холодному, и никогда наоборот. И наука была вынуждена ввести в сферу своего рассмотрения процессы необратимые.

Примером обратимости является маятник: стоит лишь отклонить шар, подвешенный на нити, как возникает возвращающая сила. Тогда эталоном необратимости будет шар на спице: при отклонении от состояния равновесия возникнет не возвращающая, а отклоняющая сила.

Секрет устойчивости, стабильности, сохранения status quo - в отрицательной реакции системы на нарушение равновесия. А вот секрет динамики - деградации или развития - в положительной реакции.

Как могли бы образоваться планетные массы из первичной газопылевой туманности, в которой все частички распределены равномерно? Все они имели более или менее равные размеры, находились одна от другой на приблизительно равных расстояниях, соответственно и притягивали друг друга одинаково. Но они находились в постоянном хаотическом движении, и вот стоило двум из них случайно сблизиться, как они начинали тянуть в свою сторону любую из прочих равных соседок двойной тягой. Той не оставалось никакой альтернативы, как двинуться к своей удвоившейся подруге. После присоединения возникала тройная тяга, и в конкуренции за чужие массы это ядро будущей планеты получало явное превосходство, все возраставшее и возраставшее по мере дальнейшего роста и развития. Будет это ядро конкурировать с каждой отдельной частичкой в остатке первоначального газопылевого облака? Нет, конечно, оно будет просто диктовать ей, предписывать нормы поведения.

Те же процессы приводят и к образованию построек термитов. Каждый из них в начале строительства откладывает в случайном месте комочек земли, пропитанный гормоном. Запах гормона привлекает других насекомых, которые и сносят свои порции в направлении, наиболее для них притягательном. Очень быстро происходит концентрация усилий всех участников возведения постройки [26].

Личинки жука Dendronotus micans, распределенные в начале наблюдения случайно, более или менее равномерно, начинают движение в направлении возрастания концентрации фермента феромона. И чем больше они сближаются друг с другом, тем мощнее становится испускаемый их множеством сигнал. Спустя 21 минуту после начала эксперимента все они за редкими исключениями собираются в одну плотную массу [26].

Ничем не отличается и процесс урбанизации. Наибольшая концентрация населения позволяет создать наибольший ассортимент товаров, услуг и удобств, будущие поселенцы ищут места самые комфортные и удовлетворяющие наиболее разнообразные потребности - и город начинает расти как снежный ком.

Фернан Бродель, автор трудов по философии капиталистического развития [6], критикует вывод В.И. Ленина, что свободная рыночная конкуренция на этапе империализма перерождается в монополию крупного капитала. "Капитализм всегда был монополистическим", - восклицает Ф. Бродель [6, с. 120]. Рынок со своими свободами существовал когда-то, когда крестьяне на телегах привозили нехитрые домашние товары в село, расположенное на перекрестке дорог, но очень скоро среди торговцев появились более богатые, потом еще более богатые, и в конечном итоге свою диктатуру на всех перекрестках мира установили негоцианты, ведущие крупную дальнюю торговлю (Fernhandel), и только немногих своих допускали они в круг избранных ("Эксплуатировать мир не может любой желающий" [6, с. 116]), который и определял всё - взлеты и падения, разорения и обогащения, курс валюты и стратегию развития производства.

Еще один яркий пример положительной реакции системы на нарушение равновесия - прорыв плотины. Властям и хозяйственным руководителям Охотска не понравилось, что выход в море из охотской лагуны расположен слишком далеко от порта. И вот прокопали они новый проран на косе между лагуной и морем в удобном месте поблизости от причалов. Вода с готовностью хлынула в этот новый канал, но не остановилась на этом, а начала глотать сваи, бетонные стенки, береговые сооружения...

Тот же характер имеют снежная лавина в горах, ядерная цепная реакция. Одна снежинка, один обломок ядра, еще и еще, четыре, восемь, и - гигантский обвал, взрыв, сметающий все.

Поначалу, под шоковым впечатлением от второго начала термодинамики, наука принялась изучать только такие необратимые процессы, которые вели к деградации. Горячие тела остывают, энергия рассеивается, порядок разрушается, сложное упрощается, различия нивелируются, короче говоря, все движется в одну только сторону. Увы, энтропийные процессы, и Вселенная находится на пути к тепловой смерти...

Но откуда тогда взялось упорядоченное, сложное, различное?

Целенаправленный поиск привел сначала к обнаружению единичных примеров возникновения порядка из хаоса, в дальнейшем их множество все возрастало и возрастало.

Было открыто явление образования ячеек Бенара: в сосуде с водой, при нагревании ее в особом режиме, формируется сотовая структура - прекрасно видимые невооруженным глазом шестигранные ячейки.

К мгновенному формированию когерентного излучения из множества некогерентных колебаний приводит и лазерный эффект: подается энергия в монокристалл, она возбуждает колебания, один атомный излучатель вызывает резонанс в другом, далее оба они, согласно, начинают раскачивать и подстраивать под себя другие атомы, согласование распространяется на все колебательные системы данного лазера, и вдруг, мгновенно, происходит выброс энергии, сконцентрированной в чрезвычайно узком луче.

Ко второй половине двадцатого века накопилось достаточно данных о неустойчивых процессах, при развитии которых малые изменения аргумента приводили отнюдь не к малым изменениям функции, более того, бесконечно малые причины влекли за собой вполне конечные или даже - бесконечно большие последствия.

Появились даже утверждения, что непрерывные, гладкие кривые, постепенные эволюционные изменения, которые и привлекали к себе ранее внимание ученых в абсолютном большинстве исследований, представляют собой скорее исключение, чем правило; для природы гораздо характернее резкие, неожиданные, непредсказуемые, катастрофические перемены. И в математике в конце концов была разработана быстро прогрессирующая теория катастроф.

Анри Пуанкаре рассказывает, как он долго-долго искал решение одной задачи из класса фуксовых функций, он заболел этой задачей, смотрел и не видел, слушал и не слышал. И вот однажды вечером искатель истины вопреки обыкновению выпил чашку черного кофе и долго не мог заснуть, идеи возникали в избыточном множестве, сталкивались между собой. А жизнь шла своим чередом, на следующий день пришлось ехать на экскурсию: "По прибытии в Кутанс мы взяли омнибус для прогулки; и вот в тот момент, когда я заносил ногу на ступеньку омнибуса, мне пришла в голову идея... Я не проверил этой идеи, ... тем не менее я сразу почувствовал полную уверенность. ... Возвратясь в Кан, я сделал проверку; идея оказалась правильной" [27, с. 405].

В синергетике существует представление об особых точках развития: плавный ход процесса постепенно доходит до некоторого критического рубежа, названного в теории неравновесной термодинамики точкой бифуркации (от латинского bifurcum - раздвоение), и здесь может продолжиться далее в том же направлении, но может и сорваться вдруг вниз или же, наоборот, взмыть резко вверх. Возможны и любые другие сценарии. Какое именно продолжение последует, зависит от многих факторов, в том числе и от мельчайших, чисто случайных причин.

Как это становится возможным? Вспомним про положительные реакции системы на нарушение равновесия. Траектория, отображающая на графике ход любого процесса, только при большом огрублении может быть представлена как прямая или слабо изогнутая гладкая линия. При более пристальном рассмотрении она оказывается очень извилистой, и эти мелкие отклонения от привычной спрямленной, сглаженной конфигурации называют флуктуациями. В них-то и выражается зависимость процесса от привходящих несущественных, и потому обычно не учитываемых, факторов. "При прочих равных", - скороговоркой произносит исследователь и переходит к последующим умозаключениям. Но "прочие"-то и оказываются неравными, и они уводят процесс то чуточку вверх, то чуточку вниз.

Но вот начинают работать положительные реакции. Кривая пошла чуть-чуть вверх? Какое там "чуть"! Крошечная флуктуация включает крошечную предпосылку из числа тех самых "прочих", а крошечная предпосылка может, стократ увеличившись, подбросить траекторию до небес! А "чуть-чуть вниз" может в мгновение ока привести на дно пропасти. То есть если учитывать положительные реакции, то несущественных случайностей быть не может.

Предугадать любую случайность невозможно, а именно она может решить все. И как же тогда выстроить хоть какую-то линию поведения, если все время думать о возможном случайном повороте?

Случайности есть всегда, но они играют свою роковую роль только в критические моменты. А как его угадать заранее, критический он или не критический?

Первая заповедь шпиона гласит, - не знаешь, что делать, не делай ничего.

Не строй далеко идущих планов, не экстраполируй изученную траекторию на большие расстояния в область неизвестного, не преувеличивай свои возможности в предвидении событий и в управлении ими, откажись от своей роли активного субъекта по отношению к пассивному объекту, признай за природой такую же, как и у тебя, активность, такую же собственную волю и собственные интересы и переходи к равноправному диалогу с ней. Именно это и имел в виду И. Пригожин, добавляя к названию своей книги "Порядок из хаоса" подзаголовок "Новый диалог человека с природой". Старым был диалог европейца с природой до Парменида, далее на место равноправного общения заступил монолог, когда человек начал предписывать природе линию поведения. Монолог завел в тупик, настала очередь вернуться к диалогу. Природу нужно спрашивать, и после этого, выслушав ее ответ, делать свои шаги в направлении, которое она подсказала.

Конечно, некоторые особенности, позволяющие предугадать близость точки бифуркации, означающей кризисную ситуацию, имеются. Система должна быть предельно сложной и беспорядочной, находиться на максимальном удалении от покоя и умиротворенности ("Где нет порядка, там беспокойство, упорядоченное успокаивается" [2, с. 203], от своего "естественного места", как сказали бы в Средневековье. Что ж, ситуация в мире и тем более в России вполне подпадает под эти критерии. Шар на спице, и тот, пожалуй, более устойчив. Мы, Россия, и мы, человечество, именно сейчас переживаем переломный момент своего развития, когда малейшая случайность может привести к непредсказуемому продолжению (хорошо, если не к завершению).

В мудром советском мультике "Ну, погоди!" есть выразительный и поучительный эпизод. Волк жмет в спортзале неподъемную штангу. И вот вес почти взят, остался последний миллиметр, и силы на исходе, и штанга уже никак не идет вверх. И в этот самый момент села бабочка на груз слева, атлета повело налево, вот-вот упадет, но бабочка вспорхнула, груз вроде бы уравновесился, однако невесомая летунья пересела на другую сторону грифа, и волк, натужно переступая направо, снова повел тяжелейшую борьбу за сохранение равновесия.

И таких бабочек, вызывающих непропорционально большую реакцию на малейшее воздействие, в нашей жизни великое множество. Прописались они на законном основании и в синергетике под пугающими названиями - эффект усиления, механизм спускового крючка, управляющие параметры, слабые поля...

Чем больше задумываешься, тем более и более серьезными выглядят общечеловеческие последствия от реструктуризации науки, подведения под нее нового, синергетического основания.

В самом деле, что было (да и остается пока что) главным устремлением всей белой цивилизации? "Жизнь и есть воля к власти", - утверждает Фридрих Ницше [23, с. 382]. И вся наука, вся мысль человеческая только на удовлетворение этой страсти и направлены: "Подлинные же философы суть повелители и законодатели... Их "познавание" есть созидание, их созидание есть законодательство, их воля к истине есть воля к власти" [23, с. 336], при этом декартовский Разум, рационализм есть лишь орудие власти [23, с. 313] .

Восток занимает прямо противоположную позицию: не человек плетет паутину жизни, он сам лишь одна из нитей этой паутины, вспомним еще раз вождя Сиэттла.

Однако не с Ф. Ницше и не с вождя Сиэттла, не с XIX века, началось это противостояние. Зародилось оно в самых истоках обеих цивилизаций.

Для чего сотворил человека иудео-христианский отец небесный? "И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над зверями, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по Земле... И сказал Бог: вот, я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; - вам сие будет в пищу" (Быт. 1:26, 28).

Так вот, нынешняя синергетическая революция, внося несомненно восточные элементы в западную систему познания, делает ее противоречивой и недееспособной.

Если жизнь есть воля к власти, то, чтобы властвовать, нужны рычаги управления, насилия, навязывания своей воли. Их и предоставляет знание, которое - сила.

В чем, собственно, заключаются функции науки? В объяснении и предсказании. При этом объяснение, выявление закономерных связей предметов и явлений, нужно, чтобы рационально сориентироваться в этом, уже понятном мире, чтобы иметь возможность предсказывать ход событий.

Наука Запада не может не предсказывать, это невыполнение должностных обязанностей! Как очень неуклюжий юмор воспринимаются ныне прогнозы Кеплера-астролога: мои предсказания, может быть, сбудутся, а может, и не сбудутся...

Но синергетика говорит то же самое, она вводит в научный обиход точки бифуркации, после которых нормальное течение процесса может пойти на взлет, а может и на спад... Может, к плюс бесконечности, а может, и к минус бесконечности... Может, выиграешь, а может, и проиграешь...

А огромная роль случайности, признанная отныне синергетикой? Ведь случай - это и есть то, что не подведено под закон. Нелепая случайность, черный рок, слепая судьба, тяжкая неизбежность... "Все, что само по себе таково, но неизвестно, почему, - от судьбы, - говорили даосы [44, с. 84]. - Разве кто-нибудь способен знать причину всего, что происходит сейчас и в темноте, и в тумане, и в беспорядке, и в согласии, и следуя за деянием, и следуя за недеянием, приходя в один день, уходя в другой?"

Светлую и стройную умопостигаемую упорядоченность наводила в мире европейская наука еще с античных времен: "Природа, среди которой мы живем, является для нас, так сказать, уже заранее "интеллектуализированной", умопостигаемой: она вся - порядок и разум, как и тот ум, который ее мыслит и среди которой он движется. Наша повседневная деятельность вплоть до самых незначительных своих деталей предполагает полную и спокойную веру в неизменность законов природы" [26, с. 364].

И это касается не только неживого, но и всей живой природы, продолжает Ч. Дарвин: "Под словом "природа" я только разумею совокупное действие и продукт многочисленных естественных законов, а под словом "закон" - доказанную последовательность явлений" [12, с. 139].

Да, на этом пути наука доказала свое всемогущество. Интеллектуализированность, умопостигаемость мира поступательно вытесняла из сферы человеческого восприятия тяжкую ананке - неизбежность, неподвластную разуму, и чем дальше, тем больше, год за годом, век за веком добивалась в этом успехов. Все меньше и меньше оставалась сфера непознанного, непредсказуемого...

Но что-то участились в последнее время сбои в отлаженном механизме управления. Мегамир и микромир, Большой взрыв, кварки и "очарованные частицы", эволюция в миллиардах лет, сплошные научные призраки, мнимые, бумажно-карандашные величины, существование которых оправдано только если они дают человеку что-то нужное, полезное, а где оно - это нужное и полезное?

Управляемость миром, неограниченная власть разума заколебалась.

Китайцы, индусы, славянские язычники вовсе не считали судьбу злой, они не боялись непредвиденного поворота событий, потому что доверяли природе, не ждали от нее никаких подвохов. За что природа может покарать человека, не принесшего ей никакого зла? Если он не стремился покорять ее, насиловать, крушить, ломать и перестраивать по собственному произволу, за что природа будет мстить ему?

Китайское увэй это и есть непротивление в самом широком смысле слова - непротивление не только злому, и не только в деяниях человеческих - всему-всему, что происходит в этом мире.

Так вот, случайность, непредсказуемость была в теории познания Востока гармоничным элементом целостного мировосприятия. Зачем китайцу нужно было знать точную взаимосвязь явлений, железную логику событий, если для него любой поворот дела был приемлемым? "Возможно ли осуществление недеяния, если познать все взаимоотношения в природе?" - беспокоился Лао-цзы [11, с. 6].

И западная теория познания также была тесно взаимоувязана и внутренне непротиворечива. Закономерность, предсказуемость - да, случайность, непредсказуемость - нет, они свидетельствует только о незавершенности исследования. Но случайность и непредсказуемость как принципиально неустранимый компонент знания (именно знания, а вовсе не его недостатка!) - такая позиция несовместима со стратегией поведения европейца по отношению к природе, причем не только природе внешней, но и внутренней, человеческой.

Категории случайности и непредсказуемости (пока только в точках бифуркации), вводимые в европейскую гносеологию синергетикой - мина замедленного действия. И это мина очень высокой разрушительной мощности.

Дионис или Аполлон? - так понимал альтернативу О. Шпенглер [41]. Кипение и клокотание страстей или же размеренная предвычисленная жизнь по формулам рациональной науки?

Случайность, непредсказуемость несовместимы с европейской теорией познания как орудия управления. И принимая их как порождение своего же собственного творения, синергетики, Запад неизбежно придет в конце концов к китайскому увэй, отказавшись от насилия над природой.

Ненасилие, неуправление, диалог, разговор с природой на равных - вот светлое будущее всего человечества! Цивилизация снова обретет потерянный рай всеобщей гармонии, счастья человеческого и травинки самой малой.

Природа - сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней [35, с. 110].

Загадка лишь в нынешнем состоянии синергетики. К восточному увэй она уже подошла, но ведь и увэй и все прочие близкие категории являются вспомогательными в философской системе, основанной на любви. Любить - это отдавать, а брать, управлять, навязывать свою волю значит ненавидеть.

Проще сказать, синергетика уже оказалась в состоянии сделать вывод: ненавидеть, стремиться управлять - недальновидно, и потому не надо управлять. Остается последний шаг: раз ненавидеть опасно, давайте будем любить, давайте будем не брать у природы, а дарить ей все тепло своей души.

После работ И.Р. Пригожина оказалось возможным перейти от построения регулярного, предсказуемого и вычислимого, пассивного мира к взаимодействию с миром активным, в поведении которого огромную роль играет случайность и непредсказуемость. Разработка И.Р. Пригожиным теории неравновесной термодинамики означала фундаментальную перестройку: научный барьер между человеком и природой стал гораздо ниже, и если до того механический роботизированный человек противостоял механической роботизированной природе, то теперь оба действующих лица стали гораздо более живыми, загадочными и неповторимыми, но...

Барьер между субъектом и объектом все равно остался. Как вынули душу из мира, так про нее и не вспомнили, как лишили природу любви, так она до сих пор без любви и осталась, как был мир до И. Пригожина - "унылая штука без звука, без запаха, без цвета. Одна только материя, спешащая без конца и без смысла" [34, с. 18], - так ведь оно все и осталось. И. Пригожин разобрал все завалы, нагроможденные конструкторами западной цивилизации от Декарта и Ньютона до Эйнштейна и Планка. Но то, что успели сотворить Парменид и Галилей, так и не было исправлено.

Мир и человек перестанут быть механизмами только в том случае, если будет преодолено их отчуждение друг от друга, если то, на что направлено внимание человека, будет нести на себе явные черты личности, души самого человека.

Дзэн-буддизм: только живой личный опыт познания!

Самым важным симптомом преодоления отчуждения стало распространение в цивилизованных странах дзэн-буддизма, то есть медитативного буддизма. Название этой очень необычной школы познания происходит от санскритского дхьяна (созерцание, размышление), трансформировавшегося затем в китайское чань-на и затем японское в дзэн-на.

Дзэн-буддизм наиболее последовательно отрицает разделение субъекта и объекта, недопустимость огрубления жизни расчленением ее на понятия, далее увязываемые с помощью логики.

Берет свое начало философия дзэна от "цветочной проповеди" Будды. Учитель поднял вверх цветок и улыбнулся. И присутствующий при возникновении новой теории познания ученик Махакашьяпа все понял, посмотрел на мудрого Шакья-Муни и тоже улыбнулся.

Дзэн-буддизм - это непосредственное восприятие реальности, это передача знания без помощи слов. Конечно, европейски образованный человек возмутится, воскликнет: "Да это же чистейший мистицизм!" - употребив в привычном ругательном смысле название способа целостного восприятия.

И не следует ли отнести к дзэн-буддизму формулу Ф.И. Тютчева: "Мысль изреченная есть ложь"? Живое течение жизни, переданное льдинами твердых понятий... А русское "ни в сказке сказать, ни пером описать", а взаимопонимание по взгляду, по жесту, интонации, особенно между близкими людьми? Уж если это не дзэн-буддизм, то как минимум мистицизм, понятный простому народу гораздо больше, чем точная и сухая наука...

В герменевтике, науке о понимании, первым этапом на долгом пути утраты взаимопонимания была потеря именно такого способа передачи знания от одного человека к другому [7]. Когда люди общались непосредственно, глядя друг другу в глаза, то поза, движение, мимика, малейшие оттенки голоса, тончайшие нюансы выражений, - в дело понимания включались все органы чувств. Много ли требовалось от слова, когда и без него было почти все понятно?

Потом появились письма, возникло эпистолярное искусство. Писали друг другу родные и близкие, связанные общим прошлым, общими воспоминаниями, общим отношением к жизни. И снова, - много ли требовалось слов, чтобы напомнить, намекнуть о чем-то до боли знакомом, чтобы вызвать лавину чувств у получателя письма?

И после всего, на очередном этапе деградации понимания, возникла литература, возникло искусство, стремление добиться понимания у незнакомых, и настроенных не так, - как-то, неизвестно как, - и не имеющих с тобой ни общих взглядов, ни общего отношения к жизни, ни даже элементарного желания тебя понять. Конечно, приходилось изощряться, и конечно, люди сразу распределились по разрядам соответственно своей способности проникнуть в чужую душу; выделились таланты и гении.

"Дзэн мистичен, - да иначе и быть не может, т. к. дзэн является основой восточной культуры. Именно этот мистицизм часто мешает Западу измерить глубину восточного ума, в связи с тем, что по природе своей мистицизм отрицает логический анализ, а логичность является основной чертой западного ума. Восточный ум синтетичен, он не придает слишком большого значения несуществующим подробностям, а стремится, скорее, к интуитивному постижению целого" [30, с. 22-23].

Дзэн это сплав самых ярких черт национального характера и наследия древнейших культур Дальнего Востока - возвышенной индийской метафизики, приземленного китайского прагматизма и восторженного японского отношения к природе.

И еще одна важнейшая черта дзэна - в нем невозможна догматическая, прежде всего книжная, вторичность познания, здесь имеет значение лишь то, что каждый человек может познать лично, пропустить через себя. И - никакого принятия на веру!

В дзэне невозможна рефлексия, вроде бы важнейшая черта, отличающая человека от животного. Ведь знают и многие животные, утверждает П. Тейяр де Шарден [31], но только человек знает о том, что он знает. Тогда что же, дзэн низводит мыслящее существо, Homo sapiens, на уровень животного, - звучат возмущенные заявления противников дальневосточного мистицизма. Ну зачем же так робко, отвечают последователи дзэна, ведь и у камня тоже нет рефлексии.

Всегда ли надо считать нисхождением, падением отказ от логического мышления, от использования понятий и слов?

"В нашей обыденной жизни сколько угодно можно мыслить, не употребляя слов, - утверждает А.Ф. Лосев [22, с. 628]. - Однако такое бессловесное мышление не есть недостаток слова, недоразвитость его, но, наоборот, преодоление слова, восхождение на высшую ступень мысли".

Слов нет ни выше, ни ниже логики. И если мы способны преодолеть интеллект, занимаясь самопознанием, то в дзэне тот же процесс используется и для распространения личностного знания от одной личности к другой.

Задача здесь в том, чтобы, обзаведясь рефлексией, суметь встать на новом витке интеллектуально-духовного развития выше этой рефлексии, выше отделения субъекта от объекта, и оказавшись выше разделения, оставить разделенное знание в резерве. Ведь если я что-то имею, то не обязательно же я должен пользоваться им постоянно!

В буддизме есть такая категория гносеологии как праджня, предзнание, это в самом первом приближении мудрость. Обычно европеец отождествляет ее с интуитивным познанием, и это правда, но не вся правда. Праджня - это интуиция плюс воля, и кроме того, плюс чувство, вдохновение. Праджняпарамита Будды, совершенная мудрость - это предел вдохновенного познания, вообще предел познания, дарящего истину, избавление от авидьи, с одной стороны, и приносящего нирвану, неземное блаженство, с другой стороны. Один и тот же результат достигается в безумии любви и безумии исследовательского вдохновения.

Но ведь и без разума жить тоже невозможно! Китайское вэй, то самое, что у Плотина есть действие, требует логики, расщепленного познания, скальпеля, у китайцев это синь, ум; китайское увэй, по Плотину созерцание, требует мистики, целостного, нерасчлененного познания, у китайцев это усинь, не-ум. И, опять-таки по Плотину, если действие есть ослабление созерцания, то ум есть снижение уровня сознания, усинь, до состояния синь.

Нынешняя теория это рабочий инструмент, проявление бурной деятельности, древнегреческая же феория - предельное выражение бездеятельного созерцания. Жить, созерцать, находиться в состоянии блаженства можно только по мистике, действовать, переделывать природу - только по логике. Но жить по логике значит переставлять ноги руками, говорит Восток.

Если хочешь установить гармонию с природой, веди себя по принципу увэй, недеяния, этому соответствует уровень сознания усинь, не-ум, мистика. Но полная гармония недостижима, все равно мы будем ощущать некоторую, хотя бы минимальную, отделенность от природы, и нам потребуется соответствующая доза деятельности. Если даже животное строит себе жилье, хотя бы самую примитивную нору, берлогу, при этом оно пользуется инстинктивными навыками, то и человек вынужден строить себе дом, где он может ощущать свою независимость, изоляцию хотя бы от самых крайних, аномальных, непереносимых проявлений природы, и для этого он, по самой своей человеческой сущности, как Homo sapiens, использует интеллект. Но когда желание оградить себя от самых опасных, смертельных природных явлений преобразуется в стремление к комфорту, к изоляции от всего трудного, от всего неприятного для изнеженного представителя цивилизации, когда поступательное повышение уровня отчуждения от природы становится доминантой развития, когда эволюция подменяется научно-техническим прогрессом, обеспечивающим все большую и большую степень отчуждения, - отчуждения вплоть до настоящей, крайней враждебности - вот тогда и закладываются предпосылки глобального системного кризиса.

Ничего не теряя, надо сохранить способность вернуться в любое время к тому, от чего нашел силы только что отказаться. Потому что жить в вечном экстазе любви и слияния невозможно. Потому что блаженство самозабвения испытывает рыба, лежавшая на берегу и попавшая снова в родную стихию; но после того, как она испытала это пограничное, как перед припадком эпилепсии, состояние блаженства, живое существо снова возвращается к обычной жизни, в которой снова начинают действовать не законы Абсолюта, а законы объективного мира. То есть освоив законы Абсолюта, надо не утратить способность к познанию и на более низком, интеллектуальном уровне.

И еще один урок дзэн-буддизма. Целостность здесь отнюдь не ограничивается нераздельностью только интеллектуально-духовной, она вовлекает в полное слияние и телесную субстанцию. И начинается это вовлечение тела с тренировки дыхания. Мастера дзэна напоминают и своим ученикам, и особенно представителям западной цивилизации, о том, что в любом языке есть выражения, - он сидел над задачей, затаив дыхание, от ощущения проблеска понимания у него перехватило дыхание... Ну неужели стоит пренебрегать этой, дарованной нам самой эволюцией, способностью вовлекать в концентрацию всю свою человеческую сущность!

Далее идет обучение владению статическими позами. Поначалу новичка учат умению правильно сидеть, с ним проводят длительные и напряженные уроки дза-дзэна, сидячей медитации. Ничто не должно мешать твоему ритмичному дыханию, свободной циркуляции энергии в твоем теле, иначе слишком многое будет тебя отвлекать от пристального познания, от изучения внешней и внутренней природы.

И самая большая опасность для начинающего - поддаться умиротворенности и блаженству раскрепощенности и... заснуть. А это абсолютно недопустимо, потому что дзэн учить существованию сразу в двух уровнях, - на глубоком уровне бессознательной сферы, в неотключаемом режиме, и в режиме ясного дневного, логического сознания, которое во время сна отключается. Ты должен научиться видеть свои сны наяву, а поверхностный деятельный ум использовать одновременно с глубиной созерцательного прозрения.

"Бессознательное выносит на поверхность все необходимое в широчайшем смысле для завершения, законченности, сознательной ориентации. Если при этом бессознательное успешно встраивается в жизнь сознания, результатом является такая трансформация психики, которая лучше соответствует данной личности, а потому прекращается бесполезный конфликт между сознанием и подсознанием личности, - разъясняет К.Г. Юнг. - Современная психология остается верна этому принципу, т. к. она освободилась от исторического предрассудка, рассматривающего бессознательное как совокупность лишь инфантильного и морально незрелого содержания. Несомненно, что в нем имеется тайник, темная комната (чулан) грязных секретов, однако они не столько бессознательны, сколько скрыты и полузабыты. Но этот уголок так же имеет мало общего со всем подсознательным, как гнилой зуб со всей личностью" [42, с. 14].

И вот каков мой личный опыт вовлечения в научный поиск всей человеческой сущности. Самонаблюдение позволило мне сделать вывод, что холодным отстраненно-интеллектуальным рассуждательством никакие задачи не решаются, ни математические, ни логические, ни литературно-творческие. В общем-то, и теория искусственного интеллекта очень быстро пришла примерно к тому же - теоремный перебор всех возможных вариантов никогда не приводит ни к чему, кроме самых тривиальных результатов. Возникла, правда, надежда, что так происходит потому, что сфера логического располагается в коре больших полушарий мозга, а вот если загрузить область подкорки, состоящей из миллиардов элементарных ячеек, то произойдет принципиальный прорыв. Возможно, это и так, но все же это означало бы всего лишь, что мы будем использовать большой компьютер вместо маленького. А причем здесь чувства?

В моей же личной практике главную роль сыграли именно чувства. Надо мучиться, страдать над задачей, страстно желать найти выход, надо пережить смятение чувств, бурю эмоций, и тогда дело будет лишь за отключением интеллекта, - чем ночь темней, тем ярче звезды... Самое удивительное в том, что ничего и предпринимать-то не приходится. Если ты уверен в себе, если веришь в свою интеллектуально-эмоциональную целостность, то ты просто ложишься спать, и всё. И ночью я не вскрикиваю и не вскакиваю, не бормочу в полузабытье, ни кошмары меня не мучают, ни бессонница, а главное, - я никогда не вижу никаких снов. И встаю я утром отлично выспавшимся, отдохнувшим и посвежевшим. Но - с готовым результатом, и дело лишь за тем, чтобы не потерять его, и потому поднимаюсь я рано, пока домашние еще спят, чтобы никто не помешал, сажусь за компьютер и спешно выплескиваю ночной улов. Первые полчаса работы приносят мне почти сто процентов дневной выработки. Дальше я занимаюсь правкой, рутинной технической работой, и почти никогда днем не приходят мне в голову мысли, которые я сам считаю принципиально важными. Почему я не устаю? А бессознательное-то все равно работает, вхолостую или с полезной нагрузкой, а если оно постоянно в работе, то откуда же взяться усталости? Ты же не отключаешь на ночь сердце, печень, легкие, не заботишься о том, чтобы дать и им отдохнуть...

В окончательном итоге дзэн - это метод духовного исцеления, т. е. делания целостным, - настаивает К.Г. Юнг, - это прыжок в истинную, естественную природу человека, это возрождение исходного человека. И в этом прыжке "...ничто не должно присутствовать за исключением того, что действительно здесь: т. е. человек с его тотальной бессознательной установкой, от которой, просто потому, что она бессознательна, он никогда не сможет освободиться" [42, с. 13].

И если мы сотрем с нашей tabula rasa всё, что на ней было написано воспитанием, образованием, воздействием окружения, социума, культуры, то на ней останется вовсе не пустота, а проявится мое неповторимое Я, или по М. Элиаде, моя необусловленная сущность: "В этом порыве я ощутил, что Бог и Я - одно и то же" [42, с. 8].

Нет дзэна без сатори, утверждают мастера дзэн-буддизма, как нет перца без остроты. Сатори это просветление, это освобождение из камеры-одиночки эгоизма, это прорыв к свету истины, это бегство от иллюзорной, условной жизни к свободе и Всеединству.

Дзэн не просто иррационален, он активно антирационален. Дискриминирующий разум должен быть уничтожен, и для этого в дзэне существует такая форма духовной практики как коан, неразрешимая загадка. Неразрешимая в рамках логического мышления.

И вот сценка, произошедшая во время защиты одной из кандидатских диссертаций на заседании философского спецсовета, членом которого я тогда состоял. Диссертантка Е.А. Кормочи представляла работу по языку нерефлексивных форм познания [19], и иллюстрировала ее по разделу дзэн-буддизма коанами японских мастеров. Одна из уважаемых сочленов, профессор и доктор философии, квалифицировав себя в выступлении не просто как рационалистка, а как ортодоксальная рационалистка, возмутилась, что же ее, дурой тут пытаются выставить? Но ведь дело именно так и обстояло, именно в этом и суть дзэна, в этом и смысл коана, - доказать бессилие разума. Защита чуть было не кончилась плачевно, в основном благодаря тому, что диссертантка владела не только логическими средствами убеждения. Очень уместная растерянная улыбка, приправленная хорошо отмеренной дозой смирения и надежды во взгляде, но самое пикантное было в том, что все эти нелогические аргументы, сильно действующие на представителей сильного пола, адресовались в этот раз женщине. А научная полемика женщины с женщиной - это все равно что бой левши с левшой на ринге.

Коан создает обстановку психологического тупика, из которого нельзя выйти, не мобилизовав все свое существо, - и ум, и тело. Разрешение коана требует долгих и мучительных поисков, так как однажды разделенное не может быть восстановлено без усилий и сопротивления. Но восстановление - это нечто большее, чем простое возвращение назад, потому что первоначальное содержание обогащается этим разделением, борьбой и реорганизацией [30, с. 101]. Требуется отбросить свой эгоизм, свое низшее "я", приносящее миру столько бед. Умственную инерцию, конечно, трудно преодолеть, и все же попытайтесь, призывает дзэн, избавиться от своего обезьяньего разума, который способен только на распространение уже известного, на интерполяцию и экстраполяцию, призовите на помощь волю, интуицию, воображение, вдохновение! И не пользуйтесь заимствованным, книжным багажом, мобилизуйте свое личностное знание.

Что такое, - звук хлопка одной ладони? Что такое, - Будда это три циня хлопка? Примерно так звучат коаны.

Но вопрос неотделим, подбрасывает подсказку дзэн, от того, кто его задает. Поэтому можно пойти и дальше - а почему он его задает, почему он формулирует его именно таким образом? Ведь даже в самой гиперинтеллектуальной сфере деятельности без этого зачастую трудно обойтись: "Недоверие к программе можно преодолеть лишь тогда, когда понятны основания для ее суждений", - считает специалист в моделировании человеческого интеллекта Ш.А. Губерман [10, с. 31]. Что думал программист, составляя свой продукт, почему он не сделал его каким-нибудь иным, а именно таким, как есть?

И вот как я представил бы свое продвижение к пониманию вопроса дзэнского мастера, - почему он задал именно бессмысленный с точки зрения логики вопрос? Потому что хотел уничтожить логику в моем сознании. Почему он хотел именно этого? Потому что логика разделяет. Что остается, если устранить логику? Мистика. Что есть мистика? Целостность, нераздельность мира и моего Я...

Учителя не церемонились в выборе педагогических средств с упорствующими в логике учениками. В дело шли нечленораздельные возгласы, непарламентские выражения, кулак, палка, каблук... И заботливое внимание: "Дошло или еще нет? Может, повторить?"

Очень дзэн-буддистский метод применил однажды в своей работе наш знаменитый академик-кораблестроитель, адмирал и бывший морской министр А.Н. Крылов. Мост на невском канале строили вдоль реки. Пролет стоял одним своим концом на шарнире, другим - на понтоне. И вот понтон отошел от берега, начал свое плавное движение по кругу к подготовленному гнезду в опоре на другом берегу. Держа в руках мегафон, А.Н. Крылов отдавал команды бригадам на обоих берегах. И вот - критический момент: еще мгновение, и мост проплывет мимо, а исполнители замешкались. И тогда до них донеслись такие громовые приказы на чисто русском, очень не академическом языке, что мост мгновенно встал на свое место как вкопанный. И когда дело было уже сделано, руководитель обратился к публике, среди которой было много дам, к прессе и трудовому коллективу: "Ах, простите мне, пожалуйста, боцманские элоквенции..." Элоквенции, проявления красноречия, простили, потому что без них мост проплыл бы мимо и стал бы таким же популярным памятником строительного искусства, как Пизанская башня.

А вообще, как мне сильно сдается, дзэн-буддистские приемы очень характерны для русского народа, не особенно жалующего манерную салонную словесность.

И не слишком ли много излишних звеньев в передаточном механизме от помышления к исполнению? Как говорил робинзоновский Пятница, - рука сама думает, а голова только ест.

Но ведь точно так же объясняют секреты своего творчества японские художники, работающие в стиле сумиё. Они рисуют на тонкой и рыхлой рисовой бумаге мягкой кисточкой, обмакнув ее в пузырек с тушью. Если тратить время на обдумывание каждого движения, то тушь просто оставит кляксу, и бумага порвется. И потому у великих мастеров сумиё думает рука, и иначе создать никакое произведение невозможно.

Еще дальше пошли специалисты во владении самурайским мечом. Такуан, великий фехтовальщик Японии, объяснял, что если следить за противником, реагируя на каждое его движение, или даже если пытаться мысленно предугадать и упредить его выпады, то тебя ждет неминуемая смерть. Доверься мечу, пусть вся твоя человеческая сущность будет сосредоточена на его острие, вот в чем состоит непостижимое умом искусство фехтования.

Еще одна неожиданность подстерегала меня в философии дзэна. Достаточно уверенно прижилось и в современном русском языке, и в других языках цивилизованного мира, индийское слово карма, и вроде бы не надо объяснять, что это такое. Но оказывается, карма - не просто груз плохих деяний, нет, карма в своем изначальном значении - деяние вообще, независимо от того, плохие это были поступки или хорошие. Другими словами карма это китайское вэй, а когда акцент ставится именно на вэй, а не на увэй, недеянии, это уже само по себе плохо. Именно чрезмерная деятельностная активность привела к тому, что сейчас над планетой сгущается черная карма, в нынешнем ее понимании как тяжелой духовной атмосферы.

Но и это еще не все сюрпризы, которые дзэн-буддизм дарит цивилизованному человеку. Каким бы целостным внутри самого себя ни был индивидуальный человек, эта целостность все равно не полна, потому что, если мой атман должен стать равнозначным брахману, для этого надо восстановить и социальную, и общечеловеческую сферу моей индивидуальной души. И потому дзэн это не только образ мысли, способ познания и методика личностной терапии, дзэн это и образ жизни среди людей и среди природы.

Здесь соблюдается принцип ваби, культ бедности, и если он не провозглашается с такой же страстью, как в евангельских проклятиях богатству и восхвалениях нищеты, то отношение к алчности, жадности в дзэн-буддизме, скажем так, деликатно малодоброжелательное. Таким образом в этой ветви духовно-экологической культуры достигается избавление от социального отчуждения, от противопоставления бедных членов общества богатым, и одновременно обеспечивается соблюдение экологических установок, отказ от усиленного превращения естественного в искусственное, природы первозданной во вторую, рукотворную природу.

Дзэн практикует общинную форму жизни, причем община должна быть трудовой: "День без работы - день без пищи" [30, с. 251]. Китайские и японские монахи, в отличие от индийских бхикшу, надеются не на подаяния, они верят в святость физического труда, свои скромные продукты и немногочисленные нужные вещи они производят сами. Жажду обладания они считают самой дурной из всех страстей, - она порождает власть, насилие, социальную несправедливость, общественные волнения и войны. "Как ни странно, все мистики, и буддисты, и не буддисты, сходятся на идее бедности, которая является вершиной духовного развития" [30, с. 281], хотя, если задуматься, что же может быть в этом странного, - ведь мистицизм это стремление к целостности, к нераздельному Всеединству, а что же может разделять людей больше, чем материальное благосостояние?

"Во Вселенной не существует ничего духовного, кроме человеческой духовности. Мир своим величием обязан нашему величию, и всё вокруг нас обретает свое величие только благодаря нам, людям. А величие наше сознается только тогда, когда мы достигаем духовного самосознания и в свете его рассматриваем все, что происходит вокруг нас, и посредством такого рода самосознания мы достигаем освобождения" [30, с. 398].

Для человека, воспитанного в русле русской культуры, дзэн-буддизм гораздо понятнее, чем для европейца, и душа китайца с японцем и индусом для нас вовсе не такой закрытый мир, как для западного рационалиста. Склонность нашей мысли к разрешению этико-социальных вопросов в духе мистики, преобладание чувства над рассудком всегда были характерной национальной чертой русской души [28, с. 99]; русской философии, в отличие от европейской, чуждо стремление к абстрактной интеллектуальной систематизации, она представляет собой чисто внутреннее, мистическое познание сущего, его скрытых глубин [21, с. 71].

Суфизм: любовь как главный инструмент познания

Жили-были утята, и были они нормальные, красивые и здоровые, друг друга не обижали, не клевали и не щипали. А один утенок был не такой как все, он был гадкий, его все обижали, клевали и щипали. Но в один прекрасный день произошло чудо. Гадкий утенок подошел к воде, и...

Однако вы вряд ли знаете, о каком чуде идет речь, если не читали мудрую суфийскую притчу о гадком утенке.

...Европейская культура очень много переняла у мусульман. Распространилась на Западе и суфийская философия. Суфиями называли искателей истины, аскетов и мистиков, носивших поначалу ветхое рубище из грубой шерсти (суф у арабов означает шерсть), мудрецов и святых, не всегда признанных в этом качестве официальной церковью. Самым знаменитым из них был легендарный ходжа (молла, мулла, эфенди, эпенди, апанди и т. д. и т. п.) Насреддин [13]. Огромное влияние на весь Восток и опосредованно на Европу оказал Джелаладдин Руми (1207-1273). Вот его сказка о гадком утенке, так плохо пересказанная Андерсеном.

Гадкий утенок подошел к воде и... поплыл. Вот что поразило его товарищей. Потому что, и это главное в суфийской притче, утят, и похожих друг на друга и одного не такого как остальные, воспитывали куры. Воспитатели внушали, и внушили всем, что вода - это страшная стихия, непригодная для жизни, от нее надо держаться подальше, в ней же захлебнешься и потонешь, но... плавать? - как такая ужасная мысль может только придти в голову!

Вы утки, воспитанные курами, - обращался Дж. Руми к своим слушателям и читателям [16, с. 367].

Вы утки, воспитанные курами, - обращается мудрость песков сквозь века к нам, цивилизованным людям, воспитанным наукой и телевидением, к нам, выросшим на асфальте, среди железобетона, компьютеров и видеотехники. Вы же под воздействием куриного гипноза ничего не знаете о своих настоящих возможностях...

Ж.-Ж. Руссо говорил, что человек рождается совершенным. И Л.Н. Толстой, подтверждая это, добавляет: "Родившись, человек представляет собой первообраз гармонии, правды, красоты и добра" [33, с. 31]. И, конечно, не случайно Льва Толстого, пламенного искателя истины, отнес к числу великих суфиев Лео Яковлев, составитель книги "Суфии. Восхождение к истине" [43, с. 5].

Вспомним и Вивекананду - вам не надо совершенствоваться, вы уже совершенны, вам не надо очищаться, вы чисты в естестве своем. Вернитесь к чистоте и совершенству своего естества, и всё! Просто вы не знали себя, вас дезориентировали в ваших представлениях о самих себе ваши воспитатели.

"В какой-то момент казалось, что под воздействием социальных и экономических изменений, вызванных модернизацией ближневосточных обществ, само существование многовековой суфийской традиции и образа жизни было поставлено под сомнение. И все же, вопреки всему, суфизм не просто смог дожить до наших дней, но и на протяжении последних десятилетий стал уверенно отвоевывать свои прежние позиции. Суфийские организации возродились во многих странах Ближнего Востока, Юго-Восточной Азии и Северной Африки, равно как и в Европе, Соединенных Штатах и республиках бывшего Советского Союза" [18, с. 7]. Да и дело вовсе не в организациях. Суфийская литература, парадоксальные суфийские идеи все больше и больше привлекают внимание, завоевывают признание, поначалу без понимания, хотя бы своим принципиальным отличием от цивилизованной рационалистической привычности, и в Европе конкуренцию им по популярности может составить разве что дзэн-буддизм.

Если ключевым словом дзэн-буддизма является познание, то для суфизма это любовь.

По мнению Величайшего Учителя суфизма Мухиддина Мухаммеда Ибн аль-Араби (1165-1240), любовь есть причина и движущая сила бытия Вселенной: не будь ее, ничто бы не существовало [17, с. 31]. Сердце, а не разум является главным инструментом познания. Сердца людей, не способных к постижению, аль-Араби называет слепыми [15, с. 50]. В мире нет разделения, все соединено со всем, разделение привносит лишь наше воображение [15, с. 56]. Человек стал "благодаря мыслительной способности - различать то, что Аллах свел воедино" [15, с. 167]. Кстати будет вспомнить Лао-цзы: "Кто видит различия, тот не познал истину". Разум, заставляющий нас видеть отличия и разницы, создает завесу между человеком и истиной [15, с. 79], и потому понятно, какая важнейшая роль в познании принадлежит сердцу, так как "обязательной чертой, сопутствующей любви, является стремление к соединению с возлюбленным" [15, с. 183], при этом настоящая любовь есть отрицание эгоизма, хотя далеко не всем это дано: "Обладатель духовной любви всячески стремится исполнить потребности возлюбленного, поэтому в присутствии возлюбленного у него не остается ни собственной потребности, ни своего желания. Он таков, каким хочет его видеть возлюбленный" [15, с. 185] .

Психологические истоки суфизма западному читателю легче всего понять на примере великого философа исламского Востока Абу Хамида Мухаммеда аль-Газали (1058-1111), современника и собеседника Омара Хайяма.

Сначала Газали был очень догматически верующим мусульманином, и в своей разработке ортодоксального богословия дошел до того, что стал непререкаемым авторитетом, заслужив титул шейх-уль-ислама, великого законоучителя, шейха в обучении исламским законам. Его достижения в этой сфере оказались настолько фундаментальными, что он заложил основы схоластического богословия не только в исламе, но и в религии вообще, и Фома Аквинский, вошедший в историю как основоположник рационалистической христианской теологии, отталкивался, как установили историки, от трудов Газали.

"Когда ал-Газали писал свой magnum opus "Воскрешение наук о вере", он уже исходил из четких идейных установок, которые не вызывали у него никаких сомнений. Из всех аспектов философии, которую ал-Газали долго и усердно изучал, самое большое впечатление на него произвел аристотелевский силлогизм. Стремясь помочь суннитским правоведам и богословам, для которых философские сочинения были либо полностью недоступны, либо слишком трудны для понимания из-за своего сложного языка, ал-Газали написал несколько популярных сочинений по аристотелевской логике" [18, с. 163]. Так что и Аристотеля возвел на богословскую кафедру первым не Аквинат, а именно Газали.

Но ни аристотелевская логика, ни мусульманский неоплатонизм (с элементами перипатетизма) Фараби и Авиценны не смогли удовлетворить постепенно пробуждающийся скептицизм Газали.

Как Руми стал говорить об ограниченности поэзии только после того, как стал великим поэтом, так и Газали показал схоластицизм в его истинном свете после того, как стал шейх-уль-исламом и был признан непревзойденным знатоком священного писания, Корана, и священного предания, сунны, - он знал наизусть 300 000 хадисов, историй из жизни пророка. Он исчерпал возможности интеллектуализма, дошел до его границ и обнаружил, что за горизонтом ничего нет. Мало изучить формальные законы богослужения и богословия, надо стать гностиком, то есть познать самого бога. И тут-то верующего, если он действительно любознательный человек, и подстерегает главная, смертельно опасная загадка, - чему он, собственно, поклоняется, кому молится, что такое, кто такой бог? Но умных много, смелых мало, и каждый прекрасно знает, чем он рискует, задавая такие вопросы. Не превозносись в своей гордыне человеческой, пади ниц перед непостижимостью божией, тотчас услышит он в ответ. И Газали помнил, чем закончился свободный поиск для религиозного мыслителя Мансура аль-Халладжа.

Можно сказать, что Газали на Востоке в чем-то близок Бору, Гейзенбергу и Пригожину на Западе, и они тоже убежденно шли по пути рационализма и обнаружили его недостаточность. И все четверо оказались вынужденными выйти за пределы науки. Куда? В философию, в теорию познания.

"Ученые, в общем, не обязаны и не хотят быть философами. В самом деле, нормальная наука обычно держится от творческой философии на почтительном расстоянии, и, вероятно, для этого есть основания" [20, с. 119]. Томас Кун прав. Профессионалы обеих научных областей, различавшихся в эпоху Средневековья, - геологии, науки о земном, и теологии, науки о небесном, действительно стараются держаться от философии на безопасном расстоянии. Но, к счастью, это касается не всех геологов и не всех теологов. И Газали отважился углубиться в ту же философию, что и Бор, Гейзенберг и Пригожин тысячу лет спустя. Трое европейцев решили стать гностиками, то есть знающими, в главном догмате веры европейца, веры в научно-технический прогресс, Газали - веры в бога.

Мне легче, чем многим другим, понять мотивацию устремления Газали к целостному познанию, потому что и меня в некоторый период личностного развития стали беспокоить похожие проблемы. Сначала главной моей целью было повышение уровня логико-математического совершенства науки о земных недрах. Но по мере приближения к решению поставленных задач я стал задумываться и над причинами удивительного совпадения. Чем больше мы находим и добываем полезных ископаемых, чем выше материальное благосостояние общества, тем более явно истощаются сырьевые ресурсы и загрязняется окружающая среда, что, в общем-то, достаточно объяснимо, но как с этим процессом оказались связанными оскудение и загрязнение души? Ну ладно, природу внешнюю еще можно попытаться вылечить, разрабатывая и применяя более совершенные технологии, а как очистить душу? И как исцелить социум, человечество? Да к тому же выяснилось, что и природу внешнюю невозможно вылечить с помощью более совершенных технологий, что доказывает принцип диссипативности Олвина Тоффлера. А ведь и формула "более совершенная система приносит больше ущерба, чем та, на смену которой она пришла" выводится в рамках строгого рационализма, равно как и принцип дополнительности, как и заключение о неизбежном возникновении этапа непредсказуемости в развитии любых сложных систем, да и весь комплекс духовных проблем есть выражение все того же "горя от ума". Во имя чего же мы, человечество, считаем обязательным неуклонное продвижение по пути, не сулящему очевидных, несомненных благ, но грозящему катастрофическими потрясениями? Причина простейшая, - со времен Просвещения мы отказались от анализа и осмысления догмата веры в научно-технический прогресс.

Кто не понимает, кому поклоняется, тот поклоняется идолам. Как убедиться в том, что твоя вера не ошибочна, что она лучшая, самая истинная? Ведь альтернатива есть всегда, - для Газали она была представлена христианством, иудаизмом, буддизмом, индуизмом, да и тут же, под рукой, на территории Халифата, распространяли свои учения и манихеи, и последователи Заратустры...

Так что же такое бог?

Основания для мистицизма, то есть для восприятия бога как Всеединство, как нераздельную всеохватывающую целостность, Газали находит и в Коране, и в сунне.

С одной стороны, Он везде: "Куда бы вы ни обратились, там лик Аллаха", - читаем в суре 2 "Корова". И в суре 112 "Очищение" то же самое:

О, Пророк,
Скажи: "Аллах един!
Он вне времени и вечности господин,
Никому не отец и не сын, -
И никто не сравнится с ним!"

Такой перевод цитирует современный суфий, сеид, то есть потомок Мухаммеда, Идрис Шах, много лет постоянно живущий в Европе и свободно владеющий английским и другими основными европейскими языками, равно как и арабским, фарси, урду и пушту [16, с. 441].

Газали напоминает, что сура 112 была рождена как ответ группе бедуинов, обратившихся к Пророку с вопросом: "С чем можно сравнить Аллаха?" "Слово Аллах употребляется для указания на конечную объективную реальность, единое, нечто, не имеющее ничего общего с множественностью, чем-либо связанным со временем, или с тем, что распространяется знакомым человеку образом" [16, с. 440-441]. В этой же суре можно усмотреть и скрытую полемику Мухаммеда с Иисусом, называвшим себя сыном божьим.

Тот же мистицизм и у Ибн аль-Араби: одно из имен Аллаха есть мир [15, с. 69].

Еще один великий суфий, Фаридуддин Аттар, настаивал на единстве и единственности всего сущего - не существует ничего, кроме бога, и все вещи обладают одной и той же субстанцией, которая есть не что иное, как сам бог. [18, с. 174]. Но ведь это абсолютно та же формулировка, что и у нашего Григория Сковороды, да о том же и вся Адвайта Веданта!

С другой стороны, бог - не вне, а внутри человеческой сущности: "Мы ближе к нему [человеку], чем шейная артерия" (К. 50:15/16). Много близких формулировок Газали находил и в хадисах, эпизодах священного предания.

Но как всегда, ярче всех выразил и эту мысль Джелаладдин Руми:

Вы, взыскующие Бога средь небесной синевы,
Поиски свои оставьте: Вы - есть Он, а Он - есть Вы...
Для чего искать Вам то, что не терялось никогда?
На себя взгляните - вот Вы, от ступней до головы,
Если Вы хотите Бога увидать глаза в глаза,
Со своей души смахните пыль смиренья, сор молвы,
И любой, как я когда-то, Истиною озарен,
В зеркале Его увидит, ведь Всевышний - это Он [43, с. 8].

И потому, если вы хотите познать мир, если вы хотите познать бога, познайте себя: "Познание человеком самого себя есть ключ к важнейшим Божественным тайнам и секретам Мироздания". Так считал Ф. Аттар [18, с. 174], который рассказывал о поэте, просившем бога на Страшном суде ввергнуть его в ад, но сделать при этом его тело таким огромным, чтобы в аду не осталось места больше ни для одного другого человека.

Рабийя во всеуслышание заявила о своем намерении сжечь райские кущи дотла и залить водой адское пламя, дабы никто не служил богу ради райских утех или из страха перед адскими карами [18, с. 35] . Из молитвы Али ибн аль-Муаффака: "О, Аллах, если я служу Тебе из страха перед Адом, то покарай меня Адом..." [25, с. 632]. Человек подобен и богу, и миру, такова главная идея Ибн аль-Араби, и потому земля и небо могут быть постигнуты человеком в процессе самопознания [17, с. 24]. Кто познал себя, познал бога, цитирует аль-Араби один из хадисов [15, с. 57].

Следуя строго рационалистическим путем, Газали вышел за пределы. И так же, как Бор, Гейзенберг и Пригожин, не переставая быть учеными-рационалистами, стали философами с явно мистическими оттенками, так и Газали, оставаясь догматически непререкаемым шейх-уль-исламом, стал суфием, выведя таким образом из подполья, освободив от еретического клейма исламских гностиков, мистиков, протестующих против разделения и борющихся за восстановление единства мира, бога и человека.

Проанализировав ряд распространенных в ту эпоху мировоззренческих систем (а именно спекулятивное богословие, мессианское исмаилитское учение и греческую философию), Газали пришел к осознанию преимущества суфийского мистического опыта над другими способами познания мира и бога. По мнению Газали, суфийская этика и духовная дисциплина, в сочетании с тщательным выполнением всех обязательных предписаний ислама, незаменимы для достижения религиозной истины, обретения непоколебимой веры и, в конечном счете, для достижения спасения в будущей жизни [18, с. 162]. Главная идея, которую Газали пытается донести до читателя, заключается в том, что жизнь мусульманина и его поклонение единому богу не могут быть совершенными, если он не следует по суфийскому пути.

Тот же вывод делает и Идрис Шах: "Газали примирил суфизм с исламом, доказав схоластам, что суфизм не ересь, а внутреннее значение религии" [16, с. 166]. А если учесть еще, что немного ранее он же примирил ислам и с интеллектуализмом [16, с. 176], то можно сказать, что он сделал для своей религии то же, что и Фома Аквинский и Майстер Экхардт, вместе взятые, для христианства. И потому учение Газали нашло свое отражение как в деятельности склонных к интеллектуализму доминиканцев, так и более доверяющих интуиции францисканцев [16, с. 176]. "Если бы после Мухаммеда мог быть пророк, то это был бы, конечно, ал-Газали" [4, с. 517].

Дальнейшая цепочка причин и следствий становится уже предопределенной. Чтобы понять, надо пережить [16, с. 181]. Тот, кто пытается понять суфийский опыт рационально, подобен слепорожденному, пытающемуся представить зеленую траву или бегущую воду [16, с. 185]. "Кто не попробует - не узнает" [16, с. 80]. Единственным методом познания является взаимопроникновение, слияние, а не отстраненное изучение. Передача личностного знания должна быть только непосредственной, от шейха (учителя) к мюриду (ученику), в противном случае это все равно что целоваться через посредника. Восприятие должно быть целостным и одномоментным, если же формировать свое знание по частям, то это похоже на то, как ребенок читает слова по буквам.

Дальше все развивается так же, как в дзэн-буддизме, как у даосов, у Рамакришны и Григория Сковороды, - эгоизм отделяет человека от истины, убежден Газали [16, с. 180]. "Если ты хочешь найти совершенство в познании, откажись от себя, чтобы тебя пропустили к твоей сущности", - настаивал амир Кулал (XIV в.) [40, с. 165]. До тех пор, пока существует собственное "Я", истинный ислам, т. е. подлинное предание себя божественной воле, невозможен [18, с. 15].

Целью познания является достижение состояния фана, самоуничтожения, когда человеческая "самость" полностью исчезает, и достигается полное единение с божеством [18, с. 63]. Что есть восхождение к небосводу? - вопрошал Мухаммад Парса аль-Бухари (XV в.). - Небытие. Вера и религия влюбленных - небытие [24, с. 333]. "На этой стадии мистик становится своего рода пустым сосудом, куда изливается Божественное знание" [18, с. 363]. И опять параллели, - на этот раз с великой буддийской Шуньятой, пустотой.

Именно такого рода мистические переживания вдохновили аль-Бистами на скандальные высказывания: "Хвала мне! Как я велик!"; "Я есть Я, и нет Бога, кроме Меня" [18, с. 80]. И, добавим, Мансур аль-Хлладж за то и был казнен, что так и не согласился отказаться публично от заявления: "Ана аль-Хакк!", - я есть Истина.

Ф. Аттар оговаривается, что порой полное и окончательное растворение в боге завершается для мистика физической гибелью. И потому лучше не считать фана конечной точкой познания. Надо сохранить в себе способность вернуться к нормальной жизни и суметь передать людям то, что ты успел познать в этом состоянии слияния с Абсолютом. И когда человек возвращается из этого кратковременного психического состояния экстаза, сохранив свое знание, это называется у суфиев состоянием бака (постоянство).

"Среди приближенных к господу Славы имеются те, кому по восшествии на ступень совершенства не поручено совершенствовать других. Погрузились они в океан нераздельной целостности и сгинули в чреве рыбы самоисчезновения. ... Другой вид достигших конца Пути, совершенства, составляют те, кто после того, как был похищен у самого себя, вновь возвращен был к самому себе посредством покорения Вечной Красотой, облачившей его в наряд наместничества и соделавшей властителем страны. По милости непрестанного Божия Промысла после погружения в средоточие нерасчлененной целости и в бездну божественной единственности пожаловано им избавление от чрева рыбы самоисчезновения перенесением на берег разделенности, в сферу существования, чтобы призвали они людей к спасению и ступеням духовного восхождения" [24, с. 356-357]. И это - добровольное самопонижение ради совершенствования других, это удел посланников-пророков. Они - святые общения (не уединения!) И вот уже - настоящая, с точностью до обозначения, Адвайта Веданта в суфизме: "Усердствуй, чтобы достичь рубежа, за которым двойственность покинет тебя" [24, с. 365].

В буддизме человек, оказавшийся способным достичь противоположного берега Мироздания, считался пратьека-буддой, буддой для самого себя, а если он сумел вернуться, чтобы учить людей, то он - настоящий Будда.

В состоянии фана происходит акт снятия завесы, скрывающей от человека истинную сущность бытия, причем это происходит интуитивно, не путем логического размышления или изучения священных текстов и их толкований [18, с. 362]. Но ведь и это нам очень знакомо - истина это естина Флоренского, это то, что есть, она ничем не укрыта, покровы только на ваших глазах, это хайдеггеровская алетейя, несокрытое, и познание Абсолюта "позволяет актуализировать Божественный элемент, заложенный в человеческой душе, который философ-мистик Плотин когда-то метко назвал "следом Единого"" [18, с. 368]. И Вивекананда тоже говорил о снятии завесы.

При возвращении от фана к бака мы переходим от бездеятельного созерцания, феории, к деятельностной программе, теории, от увэй, недеяния, снова переходим к вэй, от усинь , не-ума, целостного мистического познания, нисходим к синь, разуму, логике, интеллекту. И иначе нельзя. После того, как столь многое в мире оказалось деформированным, искаженным под воздействием эгоизма, мы же не можем позволить себе мириться с этой деградацией!

Человек, побывавший там и сумевший вернуться, становится мостом между небом и землей, между богом и людьми, тем, что римляне называли pontifex, именно эту роль и должен был играть понтифик, папа римский. Должен был бы...

И Ибн аль-Араби называет человека соединением, перешейком между богом и миром [15, с. 63].

А успел ли познавший истину вкусить от неземного блаженства познания? Дж. Руми говорил, что канал существует не для того, чтобы пить, его функция - доставлять воду жаждущим [16, с. 35].

Что касается соотношения субъекта и объекта, то у Ибн аль-Араби практически те же утверждения, как и у Бора, как и у Будды: вещи не существуют сами по себе, бытие вещи и ее восприятие есть парные понятия, как восток и запад, перед и зад [15, с. 41]. Ну что ж, действительно табун есть аркан, на одном конце олень, на другом человек...

К постижению высшей истины ведет трудный путь познания длиною в жизнь. Продвижение по Пути (по-арабски тарика) разделено на последовательные этапы с остановками, стоянками между ними, для закрепления достигнутого. В самом первом приближении, при наиболее грубом расчленении, это ряд шариат - тарикат - хакикат. И если шариат это освоение исламских законов, обязательных для каждого мусульманина, тарикат связан со специальными, очень многочисленными методами самосовершенствования, то хакикат (от арабского хакк - истина) есть завершение формирования духовного человека, избавление его от собственного Эго, слияние с миром и богом, самоуничтожение.

В шариате, который европейцы считают апофеозом регламентации, жестким набором непререкаемых догматов и обременительных норм поведения, под первым номером стоит чисто гносеологическая формулировка: "Познать единство Аллаха, изучать его атрибуты" [32, с. 4]. Познание - не такое и плохое требование для религии, а если еще и вспомнить, что одним из главных атрибутов Аллаха является мир, и что к человеку Аллах ближе чем его, человека, шейная артерия, то...

"Искание знаний есть обязанность всех мусульман и мусульманок", - завещал пророк [40, с. 128, 226].

И если шариат должны изучать и исполнять все верующие, то на дорогу, ведущую за околицу, к горизонту и дальше, становятся только те, кто осознал личную потребность в самопознании.

Главная трудность здесь заключается в том, чтобы вырваться из лап Старого Негодяя, рационализма, доносит Идрис Шах до всех интересующихся суть суфийской теории познания [16, с. 91], - то есть избавиться от обезличивания, стандартизации, от предубеждений, от всех чуждых наслоений, наложенных культурой, средой. Почему же так непочтительно? Потому что в обычном состоянии интуиция подавляется логикой, а если вы еще не забыли афоризм А. Пуанкаре, при помощи логики можно только доказывать, но не находить. "Отсутствие интуитивной способности у человечества в целом создает почти безнадежную ситуацию" [16, с. 109].

И потому в суфизме притчи, анекдоты, басни получают столь же широкое распространение, как и коаны в дзэн-буддизме. Постоянный прием Насреддина, этого исламского Балды, - доведение логики до абсурда, стремление поднять на смех, разоблачить, продемонстрировать, что король-то голый! Чтобы после надломов интеллекта промелькнула хотя бы слабая вспышка интуитивного понимания, первичная стадия озарения, чтобы в порабощенных логической дисциплиной умах начала восстанавливаться способность к свободному мистическому прозрению.

Вот один из этих анекдотов:

Однажды прямо на голову Насреддину с крыши дома упал человек, отделавшийся при этом легким испугом, а ходжа попал в больницу.

- Какой урок вы извлекли из этого происшествия, мастер? - спросил Насреддина ученик.

- Откажись от веры в причинно-следственные связи: "Если человек упадет с крыши, то сломает себе шею. Упал он, а шею сломал я!"

И еще:

Король приказал ходже сопровождать его на медвежью охоту, что привело Насреддина в ужас. По возвращении его спросили соседи: "Ну как прошла охота?" Чудесно, ответил он. А сколько же медведей ты увидел? - Ни одного! - Тогда как же ты можешь говорить, что охота прошла успешно? - Вот если бы ты вместо меня пошел на медведя и не увидел ни одного из них, тебе это тоже показалось бы спасительным чудом!

Конечно, с целью познания используется в суфизме и такой естественный механизм отключения рационализма, ясного дневного сознания, как сон: "Сон есть бодрствование, если ему сопутствует знание" [40, с. 138].

Широко применяется практика уединения, что можно считать подражанием обыкновению пророка скрываться от людей в пещере на горе Хира в ожидании божественных откровений. Хорошо разработаны способы концентрации, связанные, как и в дзэн-буддизме, с задержкой дыхания [24, с. 325]. Но, возможно, главной особенностью суфийской медитации следует считать использование стихов, музыки и танцев, вызывающих сильнейшие эмоциональные переживания и доводящих до мистического состояния, сопровождающегося "падением завес" и "лицезрением истин".

Внешними проявлениями таких душевных состояний обычно становятся необычное физическое возбуждение, мистический восторг и непроизвольные телодвижения. Танцы крутящихся дервишей были рождены фантазией Джелаладдина Руми и вскоре охватили практически весь Ближний Восток, и уже как вальс (от немецкого walzen - кружиться) покорили Европу, далее - весь мир.

"Небесное знание ... достигается созерцанием, трансом и высшей интуицией, а не посредством разума, ... когда... скрижаль сердца полностью очищается от узоров знаний, воспринятых духом, рассудком или через слух..." [24, с. 350]. На стоянке освобожденности (от собственного Эго, от эгоизма) постигший истину не видит уже ничего, кроме единосущности и единобытия, исчезнет и он сам "на уровне разума и души. Исчезнет и по отношению к самому исчезновению" [24, с. 334].

Когда в X-XI вв. популярность суфизма резко возросла, участились и нападки на это идейное течение в исламе со стороны богословов-традиционалистов. Возникла необходимость опровержения их аргументации, для чего пришлось писать книги с обоснованиями истинности исламского мистицизма, его правомочности с точки зрения мусульманской догматики. Появились и настоящие "учебники по суфизму"; один из самых ранних и наиболее классических принадлежит Абу Насру ас-Сарраджу ат-Туси (X в.).

Здесь очень детально расписан суфийский Путь, с многочисленными этапами, стоянками и состояниями. Особенно интересными показались мне характеристики состояний: "Когда действие перейдет в сердца, все части тела получают отдохновение" [1, с. 141]. Я усмотрел здесь все те же проблемы взаимоотношений между вэй и увэй у даосов, между действием и созерцанием у Плотина...

Рассматриваются стоянки раскаяния, осмотрительности, далее - стоянка воздержания (это очищение рук от собственности, а сердец от жадности), стоянка бедности (бедность - девиз праведников и обычай богобоязненных; бедность - первая ступень единобожия), стоянка терпения (стремление к легкой жизни означает отказ от трудного счастья, предполагающего высочайшую степень терпения), стоянка упования ("Упование все состоит из одного лица, у него нет затылка" [1, с. 148]), и наконец, стоянка удовлетворения. На этой последней стоянке ищущий постигает саму божественную Истину - аль-Хакк: "Когда он утратит в близости видение близости, это будет истинной близостью" [1, с. 151].

Конечно, суфизм, как и всякое получившее признание духовное движение, имеет основания не только психологические и гносеологические, но и социальные, и политические.

Коран свидетельствовал, что помощь Аллаха позволила мусульманам одержать блестящую победу над превосходящими силами язычников у колодца Бадр. Но вдруг вся мусульманская община оказалась в XIII веке под пятой неверных, диких монголов. Такой неожиданный поворот требовал объяснений. Во всех слоях населения, прежде всего в глубине народных масс, началась напряженная работа мысли. Могучий импульс получила исламская философия, суфийские поиски, повсюду слышны были страстные проповеди дервишей, бродячих нищих мыслителей, широко распространились самые разнородные суфийские общины, исповедовавшие противоречащие друг другу направления ислама, создавались и исчезали течения и школы [39, с. 14].

"Суфийские поэты в эти тяжкие годы не умолкли. Их аудитория - массы - осталась, ибо можно уничтожить династию, но нельзя уничтожить народ. Суфийскому поэту было для кого писать, более того, эта масса теперь в нем нуждалась еще больше, ибо она была разорена, истерзана и измучена и хотела услышать какое-то слово утешения. Суфийский поэт говорил слушателям о любви к ближнему, учил их сплотиться, призывал к взаимной поддержке, на место звериного индивидуализма, сохранения жизни ставил общие интересы" [4, с. 529].

Однако начала были еще более глубокими. Все исследователи пишут о связях мусульманского мистицизма с социальным движением протеста. От самого возникновения ислама, от уммы пророка вплоть до эпохи правления двух первых "праведных халифов", Абу Бакра и Омара, образ жизни властителей мало чем отличался от образа жизни любого другого члена общины, в том числе и самого бедного. Но когда в период Омейядов отчетливо проявился отход от социально-этических принципов ислама и среди богачей распространилась ослепительная роскошь, не могла не появиться и реакция в виде аскетизма, из которой, в свою очередь вырос суфизм [29, с. 318; 4, с. 477].

И синонимом названия суфий были и остаются арабское слово факир и персидское дервиш, что по-русски одинаково звучит как "бедняк".

"Известный хадис "Бедность - гордость моя" всеми суфийскими школами был принят как один из главных теоретических принципов. При этом суфийское толкование слова "ал-факр" (бедность, нужда) было значительно расширено за пределы его формального значения. "Факир" становится синонимом "суфия". Кроме личной добровольной аскетичности, отказа от обогащения, внутренней и внешней сдержанности, осознания собственной ничтожности перед Богом, обязательное качество факира (во всяком случае, для раннего суфизма) - полный отказ от общения с правителями" [3, с. 375].

Некоторые ранние аскеты умышленно оставляли доходные ремесла или даже отказывались от наследства, выражая тем самым протест против несправедливости и коррупции [18, с. 14]. Например, Абу Бакр аш-Шибли (ум. в 946 г.), сподвижник Джунаида и аль-Халладжа, происходил из знатной семьи и занимал высокий государственный пост, но в сорок лет он оставил службу, раздал свое состояние и стал учеником суфийского мастера Хайра ан-Нассаджа.

Однако и в своем аскетизме исламские мистики оставались непохожими на всех прочих: "Именно общинной жизнью суфии отличаются от аскетов: они предпочитают жизнь в коллективе потому, что она гарантирует им духовное "здоровье"... Суфии, живущие в общине, защищают друг друга от искушений, с которыми аскеты пытаются бороться путем отшельничества и уединения. Вместе с тем, несмотря на то, что суфии предпочитают жить общинами, они должны всегда сохранять "духовное уединение", сосредотачивая все свои помыслы на Боге. Даже когда они молятся в "общей комнате " (байт ал-джама'а), в суфийском рибате, каждый из них должен сидеть на своем собственном молитвенном коврике, который призван символизировать его отчужденность от посторонних мыслей и отвлечений" [18, с. 365].

Закончить же раздел о суфизме я хочу цитатой из Джелаладдина Руми: "Человечество чувствует свою незавершенность и обладает желанием, оно стремится к завершенности всеми средствами, но только любовь поможет ему добиться цели" [16, с. 148]. И последнее: "Единство интеллекта и интуиции, приводящее к познанию и развитию, к которым стремятся суфии, основывается на любви", - и это тоже Руми, великий и неповторимый [16, с. 157].

Литература

1. Абу Наср ас-Саррадж ат-Туси. Самое блистательное в суфизме // Хрестоматия по исламу. М., 1994.

2. Аврелий Августин. Исповедь // Августин Аврелий. Исповедь. П. Абеляр. История моих бедствий. М., 1992.

3. Бабаджанов Б.М. Предисловие к переводу: Махдум-и Азам. Трактат о назидании султанам // Мудрость суфиев. СПб., 2001.

4. Бертельс Е.Э. Из очерка "Происхождение суфизма и зарождение суфийской литературы" // Суфии. М., 2001.

5. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000.

6. Бродель Ф. Динамика капитализма. Смоленск, 1993.

7. Гадамер Г.-Г. Философия и литература // Актуальность прекрасного. М., 1991.

8. Гейзенберг В. Физика и философия. Часть и целое. М., 1990.

9. Гете И.В. Из афоризмов и высказываний // Избранные сочинения по естествознанию. М.-Л., 1957.

10. Губерман Ш.А. Неформальный анализ данных в геологии и геофизике. М., 1987.

11. Дао: переправа через зимний поток. М., 1994.

12. Дарвин Ч. Происхождение видов. М., 1952.

13. Двадцать четыре Насреддина. М., 1986.

14. Зарринкуб А.Х. Исламская цивилизация. М., 2004.

15. Ибн ал-Араби. Мекканские откровения. СПб., 1995.

16. Идрис Шах. Суфизм. М., 1994.

17. Кныш А.Д. Введение // Ибн ал-Араби. Мекканские откровения. СПб., 1995.

18. Кныш А.Д. Мусульманский мистицизм: краткая история. СПб., 2004.

19. Кормочи Е.А. Язык нерефлексивных форм познания. Петропавловск-Камчатский, 2003.

20. Кун Т. Структура научных революций. М., 1975.

21. Лосев А.Ф. Русская философия // А.И. Введенский, А.Ф. Лосев, Э.Л. Радлов, Г.Г. Шпет. Очерки истории русской философии. Свердловск, 1991.

22. Лосев А.Ф. Философия имени // Бытие. Имя. Космос. М., 1993.

23. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Соч.: В 2 т. М., 1997. Т. 2.

24. Парса ал-Бухари, Мухаммад. Трактат о святости // Мудрость суфиев. СПб., 2001.

25. Порохова Валерия. Комментарии // Коран. Перевод смыслов и комментарии. М., 1997.

26. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. М., 1986.

27. Пуанкаре А. Наука и метод // О науке. М., 1990.

28. Радлов Э.Л. Очерки истории русской философии // А.И. Введенский, А.Ф. Лосев, Э.Л. Радлов, Г.Г. Шпет. Очерки истории русской философии. Свердловск, 1991.

29. Рахман, доктор. Краткая история ислама. М., 2003.

30. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма // Дзэн-буддизм. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма. Кацуки С. Практика Дзэн. Бишкек, 1993.

31. Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 1987.

32. Терази, Зинатулла от. Исламский шариат. Казань, 1995.

33. Толстой Л. Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят? // Собр. соч.: В 22 т. М., 1983. Т. 15.

34. Тоффлер О. Наука и изменение // Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. Новый диалог человека с природой. М., 1986.

35. Тютчев Ф.И. Природа - сфинкс // Русская звезда. М., 1993.

36. Флоренский, о. Павел. Макрокосм и микрокосм // Человек и природа. 1989. № 9.

37. Хакен Г. Синергетика. М., 1980.

38. Хакен Г. Информация и самоорганизация. Макроскопический подход к сложным системам. М., 1991.

39. Хисматуллин А.А. Исламский мистицизм и Хваджаган-Накшбандийа // Мудрость суфиев. СПб., 2001.

40. Шихаб ад-дин б. бинт амир Хамза. Житие амира Кулала // Мудрость суфиев. СПб., 2001.

41. Шпенглер О. Закат Европы. Новосибирск, 1993.

42. Юнг К.Г. Предисловие // Дзэн-буддизм. Судзуки Д. Основы Дзэн-буддизма. Кацуки С. Практика Дзэн. Бишкек, 1993.

43. Яковлев Лео. Суфи, кто они? // Суфии. Восхождение к истине: собрание притч и афоризмов. М., 2001.

44. Ян Чжу // Мудрецы Китая. СПб., 1994.

Дальше

Оформление - Julia
наполнение - Салина Е.Ю. и Салин М.Ю.
автор материалов - Салин Ю.С.